ИВАН БУ­НИН: ПРО­СТЫЕ РА­ДО­СТИ

Lichnosti - - ИВАН БУНИН: ПРОСТЫЕ РАДОСТИ -

За свою дол­гую жизнь Иван Бу­нин объ­ез­дил пол­ми­ра, пе­ре­жил две ми­ро­вые вой­ны, эми­гра­цию и пер­вым из рус­ских пи­са­те­лей был удо­сто­ен Но­бе­лев­ской пре­мии. Боль­шин­ству чи­та­те­лей он из­ве­стен как про­за­ик, то­гда как сам се­бя счи­тал преж­де все­го по­этом. Ему, как и все­му ми­ру, при­шлось пе­ре­жить кру­ше­ние усто­ев, на ко­то­рые опи­ра­лась ­ев­ро­пей­ская ци­ви­ли­за­ция до Пер­вой ми­ро­вой вой­ны, но на­мно­го боль­ше со­ци­аль­ных и по­ли­ти­че­ских про­блем Бу­ни­на ин­те­ре­со­ва­ла связь че­ло­ве­ка и окру­жа­ю­ще­го ми­ра, за­ко­ны бы­тия, про­ник­нуть в суть ко­то­рых он не смог бы, не об­ла­дай еще од­ним ка­че­ством – спо­соб­но­стью це­нить про­стые и «ве­ли­кие ра­до­сти – ви­деть и ды­шать»

«В КРУ­ГУ ЛЮБИМОМ И РОД­НОМ»

Иван Бу­нин чрез­вы­чай­но гор­дил­ся сво­им дво­рян­ским про­ис­хож­де­ни­ем, брав­шим на­ча­ло с XIV ве­ка. В ро­ду Бу­ни­ных бли­ста­ли име­на «рус­ской Сап­фо» Ан­ны Бу­ни­ной и зна­ме­ни­то­го гео­гра­фа и пу­те­ше­ствен­ни­ка Пет­ра Се­ме­но­ва Тян-шан­ско­го, при­хо­див­ше­го­ся ей пле­мян­ни­ком.

Од­на­ко со вре­ме­нем род обед­нел, «оску­дел». Отец Бу­ни­на, Алек­сей Ни­ко­ла­е­вич, был уже толь­ко мел­ким по­ме­щи­ком, про­ма­ты­ва­ю­щим остат­ки сво­е­го со­сто­я­ния и при­да­ное же­ны за кар­точ­ным сто­лом. Мать, Люд­ми­ла Алек­сан­дров­на, в де­ви­че­стве княж­на Чу­ба­ро­ва, то­же при­над­ле­жа­ла к ро­ду Бу­ни­ных – со сто­ро­ны ма­те­ри. Она бы­ла пол­ной про­ти­во­по­лож­но­стью жиз­не­ра­дост­но­му, оба­я­тель­но­му, го­сте­при­им­но­му от­цу – ме­лан­хо­лич­ная (пя­те­ро из ее де­вя­те­рых де­тей умер­ли ма­лень­ки­ми), ис­то­во ве­ру­ю­щая, все­це­ло по­свя­тив­шая се­бя вос­пи­та­нию вы­жив­ших. «С ма­те­рью свя­за­на са­мая горь­кая лю­бовь всей мо­ей жиз­ни, – ска­зал пи­са­тель уста­ми ге­роя «Жиз­ни Ар­се­нье­ва». – Все и все, ко­го лю­бим мы, есть на­ша му­ка, – че­го сто­ит один этот веч­ный страх по­те­ри лю­би­мо­го. А  я с мла­ден­че­ства нес ве­ли­кое бре­мя мо­ей неиз­мен­ной люб­ви к ней, – к той, ко­то­рая, дав­ши мне жизнь, по­ра­зи­ла мою ду­шу имен­но му­кой, по­ра­зи­ла тем бо­лее, что, в си­лу люб­ви, из ко­ей со­сто­я­ла вся ее ду­ша, бы­ла она и во­пло­щен­ной пе­ча­лью: сколь­ко слез ви­дел я ре­бен­ком на ее гла­зах, сколь­ко го­рест­ных пе­сен слы­шал из ее уст!»

Иван Алек­се­е­вич ро­дил­ся 10(22) ок­тяб­ря 1870 го­да в Во­ро­не­же, от­ку­да спу­стя три го­да из-за дол­гов се­мья вы­нуж­де­на бы­ла пе­ре­ехать в глу­хое степ­ное по­ме­стье Бу­тыр­ки. Окру­же­ние Ва­ни со­став­ля­ли пре­иму­ще­ствен­но де­ре­вен­ские маль­чиш­ки, с ко­то­ры­ми он ино­гда пас ко­ров. Бра­тья, Юлий и Ев­ге­ний, бы­ли мно­го стар­ше его и при­ез­жа­ли до­мой толь­ко на ка­ни­ку­лы; млад­шие сест­ры, Ма­ша и Са­ша, под­рас­тая, ста­но­ви­лись ему бли­же, но вто­рая, си­не­гла­зая хо­хо­туш­ка и лю­би­ми­ца всей се­мьи, умер­ла со­всем ма­лень­кой.

При­ня­то счи­тать, что кон­траст меж­ду про­ис­хож­де­ни­ем Бу­ни­на и той сре­дой, в ко­то­рой он взрос­лел, во мно­гом опре­де­лил и его ха­рак­тер, и его судь­бу. Од­на­ко сам Иван Алек­се­е­вич позд­нее утвер­ждал, что был «вполне рав­но­ду­шен не толь­ко к сво­ей го­лу­бой кро­ви, но и к по­те­ре то­го, что бы­ло свя­за­но с нею». А вот то, что до­стой­но­го об­ра­зо­ва­ния Ва­ня в дет­стве не по­лу­чил, со­мне­нию не под­ле­жит. Его до­маш­ний учи­тель Ни­ко­лай Оси­по­вич Ро­ма­шов ока­зал­ся в се­мье фак­ти­че­ски на пра­вах при­жи­валь­щи­ка. Он не мог дать сво­е­му уче­ни­ку глу­бо­ких и си­сте­ма­ти­че­ских зна­ний, но про­бу­дил его жи­вое во­об­ра­же­ние рас­ска­за­ми о при­клю­че­ни­ях, ры­ца­рях, по­един­ках. По ме­ре взрос­ле­ния в чис­ло лю­би­мых пи­са­те­лей маль­чи­ка во­шли

Го­голь, Фло­бер, Зо­ля, а пе­ред Ль­вом Тол­стым он ис­пы­ты­вал на­сто­я­щее пре­кло­не­ние до кон­ца жиз­ни. Что же ка­са­ет­ся по­э­ти­че­ско­го да­ро­ва­ния Ва­ни, то оно про­яви­лось уже

«Моя пи­са­тель­ская жизнь на­ча­лась до­воль­но стран­но. Она на­ча­лась, долж­но быть, в тот бес­ко­неч­но дав­ний день в на­шей де­ре­вен­ской усадь­бе в Ор­лов­ской гу­бер­нии, ко­гда я, маль­чик лет вось­ми, вдруг по­чув­ство­вал го­ря­чее, бес­по­кой­ное же­ла­ние немед­лен­но со­чи­нить что-то вро­де сти­хов или сказ­ки...» / Иван Бу­нин. «Ав­то­био­гра­фи­че­ские за­пис­ки»

в ран­нем дет­стве – пер­вы­ми его со­чи­не­ни­я­ми бы­ли сти­хи.

В 12 лет маль­чи­ка от­да­ли в гим­на­зию в уезд­ном го­ро­де Ель­це, где он про­учил­ся 4 го­да, с каж­дым сле­ду­ю­щим го­дом все ху­же. По­сле гим­на­зии, от­ку­да он был от­чис­лен «за неяв­ку с ка­ни­кул и неупла­ту за обу­че­ние», Иван боль­ше не учил­ся ни в од­ном учеб­ном за­ве­де­нии, но недо­ста­точ­ность сво­е­го об­ра­зо­ва­ния ощу­щал всю даль­ней­шую жизнь и по­сто­ян­но его вос­пол­нял.

Вско­ре се­мья Бу­ни­ных пе­ре­бра­лась в Озер­ки, име­ние Чу­ба­ро­вых, род­ствен­ни­ков по ма­те­рин­ской ли­нии. Иван про­во­дил вре­мя в за­ня­ти­ях фи­ло­со­фи­ей, есте­ствен­ны­ми на­у­ка­ми и ино­стран­ны­ми язы­ка­ми со стар­шим бра­том Юли­ем. Тот окон­чил гим­на­зию с зо­ло­той ме­да­лью, за­тем учил­ся на ма­те­ма­ти­че­ском фа­куль­те­те Мос­ков­ско­го уни­вер­си­те­та. В Озер­ках он на­хо­дил­ся не по сво­ей во­ле: ис­клю­чен­ный из уни­вер­си­те­та за уча­стие в под­поль­ном круж­ке, быв­ший сту­дент пре­бы­вал под над­зо­ром по­ли­ции, а до это­го год про­вел в тюрь­ме. Бу­дучи на 13 лет стар­ше Ива­на, Юлий не толь­ко стал млад­ше­му бра­ту на­став­ни­ком, но и от­но­сил­ся к нему с по­чти оте­че­ской за­бо­той.

Пер­вые сти­хи и рас­ска­зы Ива­на ста­ли по­яв­лять­ся в кон­це 1880-х го­дов на стра­ни­цах пе­тер­бург­ско­го жур­на­ла «Ро­ди­на». В 19 лет его, уже из­вест­но­го в гу­бер­нии по­эта, при­гла­си­ли на ра­бо­ту в «Ор­лов­ские ве­до­мо­сти».

То­гда они уже жи­ли врозь с бра­том: Юлий обос­но­вал­ся вх арь­ко­ве и по­преж­не­му со­сто­ял в на­ро­до­воль­че­ском дви­же­нии. На­ве­стив­ший его Иван всту­пал с еди­но­мыш­лен­ни­ка­ми бра­та в го­ря­чие спо­ры, и тут да­ва­ла о се­бе знать рез­кая и вспыль­чи­вая на­ту­ра млад­ше­го Бу­ни­на, в осталь­ное вре­мя за­ко­ван­ная в бро­ню хо­ро­ше­го вос­пи­та­ния. Иван до­ка­зы­вал, что по­ня­тие «на­род», к ко­то­ро­му его оп­по­нен­ты ис­пы­ты­ва­ют та­кую пла­мен­ную лю­бовь, для них от­вле­чен­ное и что о ре­аль­ной жиз­ни де­рев­ни они не име­ют эле­мен­тар­но­го пред­став­ле­ния.

По­го­стив у бра­та, мо­ло­дой че­ло­век от­пра­вил­ся в неболь­шое пу­те­ше­ствие по Кры­му, ко­то­рое про­де­лал в ос­нов­ном пеш­ком, и тут-то ощу­тил вкус к стран­стви­ям, «веч­ную жаж­ду до­ро­ги», остав­шу­ю­ся на всю даль­ней­шую жизнь.

Пе­ри­од ра­бо­ты по­мощ­ни­ком ре­дак­то­ра в «Ор­лов­ских ве­до­мо­стях», где Иван так­же пе­ча­тал свои про­из­ве­де­ния

и кри­ти­че­ские заметки, стал ру­беж­ным еще и по­то­му, что имен­но то­гда он встре­тил свою первую на­сто­я­щую лю­бовь. Кто толь­ко ни был объ­ек­том воз­ды­ха­ний юно­го по­эта до тех пор – по­дру­ги зна­ко­мых, их гу­вер­нант­ки, ку­зи­ны, де­ре­вен­ские де­вуш­ки, – но Вар­ва­ра Па­щен­ко ока­за­лась не ми­мо­лет­ным увле­че­ни­ем, а вы­зва­ла глу­бо­кое се­рьез­ное чув­ство. Она бы­ла де­вуш­кой эман­си­пи­ро­ван­ной, ра­бо­та­ла в ре­дак­ции кор­рек­то­ром, и сре­ди ее по­клон­ни­ков Бу­нин вы­гля­дел да­ле­ко не луч­шей кан­ди­да­ту­рой: его се­мья окон­ча­тель­но ра­зо­ри­лась в 1890 го­ду, име­ние в Озер­ках бы­ло про­да­но, мать с сест­рой по­се­ли­лись у род­ствен­ни­ков в Ва­си­льев­ском (Гло­то­ве), отец – у сво­ей сест­ры в Ка­мен­ке. В этот пе­ри­од все по­мыс­лы бу­ду­ще­го пи­са­те­ля бы­ли со­сре­до­то­че­ны на день­гах, он бук­валь­но го­ло­дал, «до­хо­дил из-за де­нег чуть не до пет­ли». Отец Вар­ва­ры, ов­до­вев­ший врач, не счи­тал Ива­на под­хо­дя­щей пар­ти­ей для до­че­ри.

«ЛЮ­БИТЬ, ТВОРИТЬ, ПЬЯНИТЬ СЕ­БЯ МЕЧТОЙ!»

В 90-е го­ды Бу­нин все боль­ше при­об­ре­тал сла­ву как по­эт – в ви­де при­ло­же­ния к «Ор­лов­ским ве­до­мо­стям» вы­шел в свет его пер­вый сбор­ник сти­хов, про­из­ве­де­ния мо­ло­до­го ав­то­ра пуб­ли­ко­ва­ли да­же та­кие со­лид­ные жур­на­лы, как «Вест­ник Ев­ро­пы». Пе­ре­брав­шись с Вар­ва­рой в Пол­та­ву, где к то­му вре­ме­ни уже жил Юлий, подыс­кав­ший млад­ше­му бра­ту ра­бо­ту ста­ти­сти­ком в зем­ской упра­ве, Иван опуб­ли­ко­вал свои пер­вые рас­ска­зы «Не­фед­ка» и «Тань­ка» (ко­то­рые, бу­дучи уже зре­лым пи­са­те­лем, не мог вспо­ми­нать без сты­да).

Оста­ва­ясь до кон­ца жиз­ни страст­ным по­клон­ни­ком идей и лич­но­сти Льва Тол­сто­го, Бу­нин в Пол­та­ве близ­ко со­шел­ся с тол­стов­ца­ми, пы­тал­ся «опро­стить­ся», осво­ить ка­кое-то ре­мес­ло, в част­но­сти, на­би­вал на боч­ках об­ру­чи. За рас­про­стра­не­ние за­пре­щен­ной ли­те­ра­ту­ры он был аре­сто­ван и да­же го­тов «по­стра­дать за идею», но не уда­лось: по­пал под ам­ни­стию. Вме­сте с тол­стов­ца­ми Бу­нин пред­при­нял по­езд­ку в Моск­ву к сво­е­му ку­ми­ру, а позд­нее в по­дроб­но­стях опи­сал эту и несколь­ко по­сле­ду­ю­щих встреч с ним в кни­ге «Осво­бож­де­ние Тол­сто­го» (1937), хо­тя неко­то­ры­ми ис­сле­до­ва­те­ля­ми факт их встре­чи оспа­ри­ва­ет­ся. Об­раз ве­ли­ко­го Льва, вы­ве­ден­ный Бу­ни­ным, по мас­шта­бу срав­ним раз­ве что с биб­лей­ски­ми про­ро­ка­ми.

Непро­стые от­но­ше­ния с Вар­ва­рой, про­дол­жав­ши­е­ся бо­лее че­ты­рех лет, обо­рва­лись вне­зап­но, ко­гда де­вуш­ка без вся­ких объ­яс­не­ний бро­си­ла его, а вско­ре вы­шла за­муж за ­со­сто­я­тель­но­го

«И эта­кая ду­ра хо­чет же­нить­ся, ска­жешь ты. Да, хо­чу! Сознаю мно­гие сквер­но­сти, пре­пят­ству­ю­щие это­му, и по­то­му вдвойне – бе­да!.. Кста­ти о ней: я ее люб­лю (знаю это по­то­му, что чув­ство­вал не раз ее дру­гом сво­им, ви­дел неж­ную со мною, го­то­вой на все для ме­ня) это раз; во-вто­рых, ес­ли она и не вполне со мной еди­но­мыш­лен­ник, то все-та­ки – де­вуш­ка, мно­гое по­ни­ма­ю­щая...» / Иван в пись­ме бра­ту

по­ме­щи­ка, их об­ще­го зна­ко­мо­го. Бу­нин дол­го и горь­ко пе­ре­жи­вал раз­рыв и ни­ко­гда не за­бы­вал свою первую лю­бовь. Бы­ту­ет мне­ние, что имен­но ее он вы­вел в об­ра­зе Ли­ки в «Жиз­ни Ар­се­нье­ва», но сам пи­са­тель все­гда это от­ри­цал, как от­ри­цал (не все­гда ис­кренне) ав­то­био­гра­фич­ность сво­их про­из­ве­де­ний во­об­ще.

С на­ча­ла 90-х го­дов в те­че­ние несколь­ких лет каж­дую вес­ну Бу­нин от­прав­лял­ся в пу­те­ше­ствие по Под­не­про­вью. Впе­чат­ле­ния от этих по­ез­док опи­са­ны в рас­ска­зах «На “Чай­ке”», «Лир­ник Ро­ди­он» («Я  в те го­ды был влюб­лен в Ма­ло­рос­сию, в ее се­ла и сте­пи, жад­но ис­кал сбли­же­ния с ее на­ро­дом, жад­но слу­шал пес­ни, ду­шу его...»). Он несколь­ко раз бы­вал в Ка­не­ве, на мо­ги­ле Шев­чен­ко, о сти- хах ко­то­ро­го от­зы­вал­ся как о «пол­ных са­мой про­стой, вы­со­кой по­э­зии и кра­со­ты», – а про­сто­та в гла­зах Бу­ни­на все­гда бы­ла од­ним из глав­ных до­сто­инств пи­са­тель­ско­го ре­мес­ла. Во вре­мя этих пу­те­ше­ствий он хо­дил по сель­ским яр­мар­кам, раз­го­ва­ри­вал с юро­ди­вы­ми, ни­щи­ми, за­пи­сы­вал услы­шан­ное от них – сло­вом, на­блю­дал жизнь «с дру­гой сто­ро­ны».

В Пол­та­ве его уже ни­что не дер­жа­ло, кро­ме опо­сты­лев­шей служ­бы, и, оста­вив ее в 1895 го­ду, мо­ло­дой че­ло­век от­пра­вил­ся в Пе­тер­бург, от­ку­да че­рез ме­сяц пе­ре­ехал в Моск­ву. Так и по­ве­лось у Бу­ни­на – жить на два го­ро­да, в обо­их ак­тив­но участ­вуя в ли­те­ра­тур­ной жиз­ни. Он во­шел в ос­но­ван­ный Ни­ко­ла­ем Те­ле­шо­вым мос­ков­ский кру­жок «Пар­нас», поз­же стал

по­се­щать зна­ме­ни­тые те­ле­шов­ские же ли­те­ра­тур­ные сре­ды, где бы­ва­ли Горь­кий, Ко­ро­лен­ко, А ндре­ев, Ша­ля­пин, Рах­ма­ни­нов... Об­шир­ный круг зна­ко­мых Бу­ни­на со­став­ля­ли лю­ди ода­рен­ные, по­сколь­ку неин­те­рес­ных он из­бе­гал. На­хо­дясь в об­ще­стве близ­ких по ду­ху, он ра­зи­тель­но пре­об­ра­жал­ся: на сме­ну хо­лод­но­ва­то­му, от­стра­нен­но­му и учти­во­му гос­по­ди­ну яв­лял­ся ожив­лен­ный, ост­ро­ум­ный, ве­се­лый че­ло­век, сы­пав­ший пер­ла­ми сво­ей ис­клю­чи­тель­ной на­блю­да­тель­но­сти.

В том же го­ду Иван Алек­се­е­вич по­зна­ко­мил­ся и близ­ко со­шел­ся с Че­хо­вым, вку­сы и взгля­ды ко­то­ро­го на ли­те­ра­ту­ру сов­па­да­ли с его соб­ствен­ны­ми. Ан­тон Пав­ло­вич был од­ним из немно­гих, кто уже то­гда рас­по­знал та­лант Бу­ни­на и пред­ска­зы­вал ему бу­ду­щее ве­ли­ко­го пи­са­те­ля. Млад­ший со­брат сим­па­ти­зи­ро­вал Че­хо­ву как че­ло­ве­ку, лю­бил его рас­ска­зы (но не лю­бил пье­сы, как не лю­бил те­атр во­об­ще – лю­бую иг­ру, лю­бое ли­це­дей­ство). Бла­го­да­ря Че­хо­ву про­изо­шло зна­ком­ство на­ше­го ге­роя с Горь­ким, в из­да­тель­стве ко­то­ро­го «Зна­ние» с 1902 го­да вы­хо­ди­ли бу­нин­ские про­из­ве­де­ния. А с се­мьей доб­ро­го зна­ко­мо­го у него сло­жи­лись по­чти род­ствен­ные от­но­ше­ния, он ча­сто го­стил вя лте.

В Одес­се, где он то­же ча­сто бы­вал, Бу­нин пуб­ли­ко­вал свои рас­ска­зы в «Юж­ном обо­зре­нии» и по­се­щал твор­че­ские чет­вер­ги, про­хо­див­шие сна­ча­ла у ху­дож­ни­ка Бу­ко­вец­ко­го, а поз­же в ре­сто­ране До­ди. Его близ­ки­ми дру­зья­ми ста­ли

­ху­дож­ник Петр Ни­лус, хра­ни­тель Одес­ско­го му­зея Вла­ди­мир Ку­ров­ский, с ко­то­рым он со­вер­шил свое пер­вое пу­те­ше­ствие за гра­ни­цу, Ку­прин (хо­тя их от­но­ше­ния не бы­ли ров­ны­ми). К это­му вре­ме­ни имя Бу­ни­на бы­ло уже из­вест­но в ли­те­ра­тур­ных кру­гах: в 1897-98 го­дах вы­шли в свет пер­вый сбор­ник его рас­ска­зов – «На край све­та» и по­э­ти­че­ский сбор­ник «Под от­кры­тым небом». Воз­мож­но, по­это­му пред­ло­же­ние, сде­лан­ное им А нне Цак­ни, до­че­ри вла­дель­ца «Юж­но­го обо­зре­ния», бы­ло при­ня­то без дол­гих раз­ду­мий. Что его са­мо­го по­бу­ди­ло сде­лать столь ре­ши­тель­ный шаг спу­стя все­го несколь­ко дней по­сле пер­вой встре­чи, Бу­нин объ­яс­нить не мог. Сы­гра­ло роль все вме­сте – кра­со­та Ани, ее юность, мо­ре, «пре­вос­ход­ная ке­фаль с бе­лым ви­ном», му­зы­ка в Одес­ском опер­ном...

Но ско­ро­па­ли­тель­ный брак быст­ро рас­пал­ся: утих­ла страсть – и на­ча­лись раз­до­ры... Бу­нин пи­сал бра­ту: «“Чув­ства нет – без чув­ства жить нель­зя”, – ска­за­ла она. Чув­ствую яс­но, что она не лю­бит ме­ня ни ка­пель­ки, не по­ни­ма­ет мо­ей на­ту­ры. Так что ис­то­рия обык­но­вен­ная до­нель­зя и груст­на чрез­вы­чай­но для мо­ей судь­бы. Как я ее люб­лю, те­бе не пред­ста­вить. До­ро­же у ме­ня нет ни­ко­го».

Че­рез два го­да су­пру­ги рас­ста­лись окон­ча­тель­но. Един­ствен­ный ре­бе­нок Бу­ни­на, Ко­ля, ро­див­ший­ся в этом бра­ке, умер ма­лень­ким. За недол­гие пять лет жиз­ни отец ви­дел его очень ред­ко, но фо­то­гра­фию сы­на дер­жал при се­бе все­гда.

РАС­ШИ­РЕ­НИЕ ГОРИЗОНТОВ

В 1900 го­ду страст­ный пу­те­ше­ствен­ник Бу­нин зна­чи­тель­но рас­ши­рил гео­гра­фию сво­их по­ез­док, впер­вые по­се­тив Гер­ма­нию, Швей­ца­рию, Фран­цию. В даль­ней­шем не про­хо­ди­ло го­да, что­бы он не от­пра­вил­ся в Тур­цию, на Кав­каз или в Ев­ро­пу. Впе­чат­ле­ния от этих по­ез­док на­хо­ди­ли от­ра­же­ние в его по­э­зии, в об­ра­зах ис­чез­нув­ших ци­ви­ли­за­ций Во­сто­ка, ан­тич­но­сти, эпо­хи ран­не­го хри­сти­ан­ства. Этот год озна­ме­но­вал­ся так­же вы­хо­дом в пе­ча­ти рас­ска­за «Ан­то­нов­ские яб­ло­ки» и по­э­мы «Ли­сто­пад» – од­них из са­мых ныне из­вест­ных про­из­ве­де­ний Бу­ни­на. За сбор­ник сти­хов «Ли­сто­пад», ку­да во­шел так­же его пе­ре­вод по­э­мы

Лонг­фел­ло «Песнь о Гай­а­ва­те», Бу­нин в 1903 го­ду был удо­сто­ен пер­вой Пуш­кин­ской пре­мии. Его по­э­ти­че­ское мыш­ле­ние на­сле­до­ва­ло тра­ди­ции Тют­че­ва, По­лон­ско­го и бы­ло чуж­до лю­бых аб­страк­ций, свой­ствен­ных мыш­ле­нию по­этов, ко­то­рые тво­ри­ли на сты­ке ве­ков. Из­на­чаль­но пей­заж­ная ли­ри­ка Бу­ни­на по­сте­пен­но эво­лю­ци­о­ни­ро­ва­ла в фи­ло­соф­скую, в ко­то­рой на­ря­ду с ча­сты­ми упо­ми­на­ни­я­ми по­го­ста и кре­стов не ме­нее ча­сто зву­чал ре­френ упо­е­ния про­сты­ми ра­до­стя­ми бы­тия: Осень. Ча­щи ле­са. Мох су­хих бо­лот. Озе­ро бе­ле­со. Бле­ден небо­свод.

От­цве­ли кув­шин­ки, И ша­фран от­цвел. Вы­би­ты тро­пин­ки, Лес и пуст и гол.

Толь­ко ты кра­си­ва, Хоть дав­но су­ха, В коч­ках у за­ли­ва Ста­рая оль­ха.

Жен­ствен­но гля­дишь­ся В во­ду в по­лу­сне – И за­се­реб­ришь­ся Преж­де всех к весне.

С от­кры­той бро­дить го­ло­вой, Гля­деть, как рас­сы­па­ли де­ти В бе­сед­ке пе­сок зо­ло­той... Ино­го нет сча­стья на све­те.

Сбор­ник «Ли­сто­пад» был опуб­ли­ко­ван в 1901 го­ду в из­да­тель­стве сим­во­ли­стов «Скор­пи­он», с ко­то­ры­ми Бу­нин по­на­ча­лу ак­тив­но со­труд­ни­чал, но вско­ре рас­стал­ся. Сре­ди огром­но­го ко­ли­че­ства ли­те­ра­тур­ных на­прав­ле­ний, груп­пи­ро­вок и объ­еди­не­ний, по­рож­ден­ных эпо­хой мо­дер­низ­ма, сим­во­ли­сты про­яви­ли се­бя наи­бо­лее яр­ко. Его пред­ста­ви­те­лям, от­ри­нув­шим все ка­но­ны клас­си­че­ской шко­лы рус­ской ли­те­ра­ту­ры, Бу­нин ка­зал­ся ее без­на­деж­но уста­рев­шим оли­це­тво­ре­ни­ем. Он же, как мно­гие в то вре­мя, всех мо­дер­ни­стов без раз­бо­ра за­чис­лял в де­ка­ден­ты. «Но­вая по­э­зия» Баль­мон­та, Вя­че­сла­ва Ива­но­ва, Брю­со­ва, Бло­ка, по его мне­нию, пре­тен­ци­оз­ная и бес­со­дер­жа­тель­ная, при­уча­ла пуб­ли­ку снис­хо­ди­тель­но от­но­сить­ся к «на­пы­щен­но­сти, са­мо­вос­хва­ле­нию, фа­тов­ству, сю­сю­ка­нью», в ней «ис­чез­ла про­сто­та, непо­сред­ствен­ность, такт, ме­ра, ум, чув­ство» и «во­ца­рил­ся дур­ной тон и сло­вес­ный блуд». Та­кая раз­гром­ная кри­ти­ка все­го «но­во­го ис­кус­ства» про­зву­ча­ла от Бу­ни­на в 1911 го­ду в его от­зы­ве на со­чи­не­ния по­эта Го­ро­дец­ко­го, пред­ста­вив­ше­го их на со­ис­ка­ние Пуш­кин­ской пре­мии. В оцен­ках со­бра­тьев по пе­ру Бу­нин ча­сто не вы­би­рал слов, и с го­да­ми все боль­ше те­рял чув­ство ме­ры. Од­на­ко из­на­чаль­но от­но­ше­ние к сим­во­ли­стам бы­ло про­дик­то­ва­но не его нетер­пи­мым ха­рак­те­ром, ко­то­рый, ко­неч­но, имел ме­сто, а тем, что он не ви­дел в их про­из­ве­де­ни­ях про­сто­ты и глу­би­ны – глав­ных, по его мне­нию, ка­честв ли­те­ра­ту­ры.

Па­ра­док­саль­ным об­ра­зом твор­че­ство са­мо­го Бу­ни­на неко­то­ры­ми со­вре­мен­ны­ми ли­те­ра­ту­ро­ве­да­ми оце­ни­ва­ет­ся имен- но как мо­дер­нист­ское. Бу­дучи преж­де все­го по­этом, он и про­зу свою со­зда­вал по­э­ти­че­ски­ми при­е­ма­ми. С од­ной сто­ро­ны, его про­из­ве­де­ния бы­ли тес­но свя­за­ны с тра­ди­ци­я­ми рус­ской клас­си­ки, с дру­гой – в них от­ра­зи­лось ми­ро­ощу­ще­ние но­во­го че­ло­ве­ка, пе­ре­жи­ва­ю­ще­го тра­ги­че­скую эпо­ху.

Да­же внешне Бу­нин про­ти­во­по­став­лял се­бя мо­дер­ни­стам, стре­мив­шим­ся вся­че­ски вы­де­лить­ся, под­черк­ну­то про­стой, но от­лич­но сши­той одеж­дой, эле­гант­ны­ми шля­па­ми, при­вер­жен­но­стью бе­ло­му цве­ту в теп­лое вре­мя го­да. Он пре­крас­но со­зна­вал, что ро­дил­ся слиш­ком позд­но, – для этой эпо­хи он был слиш­ком рас­су­ди­тель­ным, слиш­ком ар­ха­ич­ным, слиш­ком ари­сто­кра­тич­ным.

«ЛИШЬ СЛО­ВУ ЖИЗНЬ ДАНА»

Вра­ща­ясь в бо­гем­ных кру­гах, на од­ном из ли­те­ра­тур­ных ве­че­ров 36-лет­ний Бу­нин по­зна­ко­мил­ся с де­вуш­кой со­всем не бо­гем­ной – Ве­рой Ни­ко­ла­ев­ной Му­ром­це­вой, до­че­рью слу­жа­ще­го мос­ков­ско­го го­род­ско­го управ­ле­ния и пле­мян­ни­цей пред­се­да­те­ля Го­су­дар­ствен­ной ду­мы 1-го со­зы­ва. В ней пи­са­тель на­ко­нец-то об­рел то, че­го не мог най­ти ни в Вар­ва­ре Па­щен­ко, ни ва нне Цак­ни, – еди­но­мыш­лен­ни­цу, об­ра­зо­ван­ную и чут­кую. Слу­ша­тель­ни­ца мос­ков­ских выс­ших жен­ских кур­сов Ге­рье, вла­дев­шая несколь­ки­ми ев­ро­пей­ски­ми язы­ка­ми, раз­би­рав­ша­я­ся в му­зы­ке и те­ат­ре, Ве­ра смог­ла по до­сто­ин­ству оце­нить его та­лант. Она ста­ла пер­вой и един­ствен­ной из жен­щин Бу­ни­на («Яна», как она его на­зы­ва­ла), в бук­валь­ном смыс­ле по­свя­тив­шей жизнь слу­же­нию ему. Что­бы в те­че­ние со­ро­ка ше­сти лет быть же­ной, сек­ре­та­рем, нянь­кой, без­ро­пот­но вы­но­сить его ка­приз­ный, взрыв­ной ха­рак­тер, нуж­но бы­ло иметь тем­пе­ра­мент

Ве­ры – рас­су­ди­тель­ный, «хо­лод­но­ва­тый», по сло­вам од­но­го из дру­зей. Об­вен­ча­лась па­ра толь­ко в 1922 го­ду, в эми­гра­ции.

На­ча­ло сов­мест­ной бро­дя­чей жиз­ни (соб­ствен­ным жи­льем они так ни­ко­гда и не об­за­ве­лись) от­ме­ти­ли в 1907-м «сва­деб­ным» пу­те­ше­стви­ем в Еги­пет, Си­рию, Па­ле­сти­ну. Еже­год­ные по­езд­ки Бу­ни­ных охва­ти­ли не толь­ко по­чти всю Ев­ро­пу – Ита­лию, Гер­ма­нию, Швей­ца­рию, но и Тур­цию, Еги­пет и да­же Цей­лон. Лишь од­на стра­на оста­лась неосу­ществ­лен­ной мечтой Бу­ни­на – Япо­ния. Пу­те­ше­ствия, по­сто­ян­ная ра­бо­та над са­мо­об­ра­зо­ва­ни­ем, об­шир­ные зна­ком­ства и ост­рая на­блю­да­тель­ность сфор­ми­ро­ва­ли его ши­ро­чай­шие кру­го­зор и эру­ди­цию, по­это­му не при­хо­дит­ся удив­лять­ся, что со сво­и­ми че­тырь­мя клас­са­ми об­ра­зо­ва­ния он в 1909 го­ду был удо­сто­ен вто­рой Пуш­кин­ской пре­мии и из­бран по­чет­ным ака­де­ми­ком изящ­ной сло­вес­но­сти Санкт-пе­тер­бург­ской ака­де­мии на­ук.

К 1917 го­ду Бу­ни­ным бы­ли со­зда­ны по­ве­сти « Де­рев­ня» (1910), «Су­хо­дол» (1912), рас­ска­зы «Ху­дая тра­ва» (1913), «Сны Чан­га» (1916), «При до­ро­ге» (1913) – при­знан­ные ше­дев­ры. Уже зре­лый пи­са­тель, Бу­нин рас­крыл­ся как ма­стер пси­хо­ло­ги­че­ской про­зы, как «ве­да­тель глу­бей и вы­сей ду­ши», по сло­вам Чу­ков­ско­го.

Нель­зя от­ри­цать пес­си­ми­стич­ность его про­из­ве­де­ний: че­ло­ве­че­ская жизнь, со­глас­но од­но­му из его лю­би­мых пер­сид­ских из­ре­че­ний, «по­доб­на ру­баш­ке ре­бен­ка – ко­рот­ка и за­га­же­на», неспра­вед­ли­ва и непра­виль­на, тра­гизм ее неис­чер­па­ем. В этой бес­про­свет­но­сти че­ло­ве­че­ско­го су­ще­ство­ва­ния пи­са­тель не на­хо­дит на­деж­ды – да­же на­деж­ды на жизнь по­сле смер­ти: за этим ру­бе­жом для него за­кан­чи­ва­ет­ся все. Бу­нин из­бе­гал все­го, свя­зан­но­го со смер­тью, не вы­но­сил по­хо­рон (не при­е­хал да­же на по­хо­ро­ны от­ца в 1906 го­ду и ма­те­ри – спу­стя че­ты­ре го­да). Ве­ро­ят­но, эта фо­бия бы­ла сво­е­го ро­да нес­гла­див­шим­ся шра­мом – из-за пе­ре­жи­тых в дет­стве ги­бе­ли ма­лень­ко­го пас­ту­шон­ка и смер­ти млад­шей сест­ры.

С мыс­лью о неиз­беж­но­сти кон­чи­ны Бу­нин не мог при­ми­рить­ся и, ощу­щая быст­ро­теч­ность от­пу­щен­но­го ему сро­ка, как ни­кто жад­но на­сла­ждал­ся жиз­нью. По­сти­гая мир не ра­зу­мом, но, как языч­ник – ося­за­ни­ем, обо­ня­ни­ем, слу­хом, он окру­жал чи­та­те­ля от­тен­ка­ми за­па­хов, зву­ков, кра­сок при­ро­ды, пе­ре­да­вал ма­лей­шие пе­ре­ме­ны све­та, по­го­ды, дви­же­ние вет­ра. Си­ла его изоб­ра­зи­тель­но­сти, ко­то­рой он вла­дел как немно­гие, со­зда­ет у чи­та­те­ля эф­фект пол­но­го со­при­сут­ствия.

К сво­е­му твор­че­ству Бу­нин предъ­яв­лял очень вы­со­кие тре­бо­ва­ния – до­би­ва­ясь ху­до­же­ствен­но­го со­вер­шен­ства сво­их со-

чи­не­ний, он ре­дак­ти­ро­вал их бес­счет­ное ко­ли­че­ство раз. Как лю­бо­го на­сто­я­ще­го ху­дож­ни­ка, его при­во­ди­ло в от­ча­я­ние несо­от­вет­ствие за­мыс­ла и его во­пло­ще­ния: «Всю жизнь я стра­даю от то­го, что не мо­гу вы­ра­зить то­го, что хо­чет­ся... Я  из­ны­ваю от то­го, что на мир смот­рю толь­ко сво­и­ми гла­за­ми, и ни­как не мо­гу взгля­нуть на него как-ни­будь ина­че».

Вдох­но­ве­ние по­се­ща­ло Бу­ни­на в уеди­не­нии, на вил­ле Горь­ко­го на Ка­при, где он про­жил три зи­мы, в де­ревне – Ва­си­льев­ское (Гло­то­во) у дво­ю­род­ной сест­ры, или у бра­та Ев­ге­ния в его ма­лень­кой усадь­бе Огнев­ке (поз­же в Еф­ре­мо­ве). Здесь он пре­об­ра­жал­ся – об­ла­чал­ся в про­стор­ную одеж­ду, не упо­треб­лял спирт­но­го да­же по празд­ни­кам, не об­щал­ся с со­се­дя­ми и жил по­чти за­твор­ни­ком. В го­ро­де же Бу­нин вел жизнь бес­по­ря­доч­ную, мно­го пил, «ме­нял день с но­чью», но при этом участ­во­вал в ли­те­ра­тур­ных со­бра­ни­ях, где чи­тал свои про­из­ве­де­ния, со­труд­ни­чал с жур­на­ла­ми («Прав­да», «Се­вер­ное си­я­ние»), пе­ча­тал­ся. И все же его имя оста­ва­лось из­вест­ным пре­иму­ще­ствен­но в ли­те­ра­тур­ных кру­гах – ши­ро­кой по­пу­ляр­но­сти, как мрач­ный Ан­дре­ев или бун­тарь-горь­кий, он не имел. И, ко­неч­но, его, че­ло­ве­ка крайне са­мо­лю­би­во­го, это не мог­ло не уязв­лять.

«ОКАЯННЫЕ ДНИ»

Во вре­мя Пер­вой ми­ро­вой вой­ны Бу­ни­на все боль­ше одо­ле­ва­ли апа­тия, уста­лость, «ве­ли­кое ду­шев­ное разо­ча­ро­ва­ние», ре­зуль­та­том че­го ста­ло со­зда­ние од­но­го из луч­ших его рас­ска­зов – «Гос­по­дин из Сан-фран­цис­ко», пол­но­го не толь­ко пред­чув­ствия рос­сий­ской ка­та­стро­фы, но

и ощу­ще­ния об­ре­чен­но­сти все­го ком­форт­но­го, бес­печ­но­го су­ще­ство­ва­ния ста­рой Ев­ро­пы. Со­бы­тия, вско­ре по­тряс­шие его стра­ну, Бу­нин отоб­ра­зил в сво­их «Ока­ян­ных днях», опуб­ли­ко­ван­ных им в эми­гра­ции в 1925 го­ду.

В ок­тяб­ре 1917-го пи­са­тель в по­след­ний раз по­бы­вал у бра­та Ев­ге­ния в Еф­ре­мо­ве. Уез­жая, «огля­нул­ся – неж­но и груст­но за­ще­ми­ло серд­це – там в ро­ще ле­жит ма­ма, ко­то­рая так про­си­ла не за­бы­вать ее мо­ги­лу», – за­пи­сал Иван Алек­се­е­вич в днев­ни­ке. На мо­ги­ле ма­те­ри ему боль­ше по­бы­вать не до­ве­лось.

Осень-зи­ма 1917-1918 го­дов про­шли в Москве, жить в ко­то­рой ста­но­ви­лось все слож­нее: на ули­цах про­хо­жих за­ча­стую гра­би­ли и уби­ва­ли, сол­да­ты вры­ва­лись в до­ма в по­ис­ках вра­гов ре­во­лю­ции, це­ны рос­ли с каж­дым днем, еда ста­ла де­фи­ци­том. А  меж­ду тем ра­ди за­ра­бот­ка по­эты и бел­ле­три­сты чи­та­ли шу­ле­рам и уго­лов­ни­кам в ка­ба­ках свои «наи­бо­лее по­хаб­ные», вос­пе­вав­шие кровь и на­си­лие, про­из­ве­де­ния. Лю­бая ре­во­лю­ция об­на­ру­жи­ва­ет, «на ка­кое мо­ре ни­зо­сти и кро­во­жад­но­сти спо­соб­но че­ло­ве­че­ское серд­це», а ре­во­лю­ция боль­ше­ви­ков, по мне­нию Бу­ни­на, пре­взо­шла по сво­ей кро­ва­во­сти и звер­ствам да­же Фран­цуз­скую.

В мае 1918 го­да су­пру­ги вы­еха­ли в Одес­су – в то вре­мя го­род стал при­бе­жи­щем мно­гих меч­тав­ших об эми­гра­ции. Од­на­ко Бу­нин мед­лил, не ре­шал­ся по­ки­нуть ро­ди­ну, хо­тя имел та­кую воз­мож­ность, по­сколь­ку все еще на­де­ял­ся на па­де­ние ре­жи­ма боль­ше­ви­ков. За два го­да, про­ве­ден­ные в Одес­се, ко­гда она несколь­ко раз пе­ре­хо­ди­ла из рук в ру­ки, он стал сви­де­те­лем ев­рей­ских по­гро­мов, раз­гу­ла гра­бе­жей, рек­ви­зи­ции, убийств и пы­ток под­чи­нен­ны­ми ата­ма­на Гри­го­рье­ва. В «Ока­ян­ных днях» Бу­нин пи­сал: «Рим­ляне ста­ви­ли на ли­ца сво­их ка­торж­ни­ков клей­ма: “Cave furem” (“Осто­рож­но, зло­дей!”). На эти ли­ца ни­че­го не на­до ста­вить – и без вся­ко­го клей­ма все вид­но». С ав­гу­ста 1919-го, ко­гда в Одес­су во­шли ча­сти ге­не­ра­ла Де­ни­ки­на, Бу­нин, при­вет­ство­вав­ший их при­ход, воз­об­но­вил свою ли­те­ра­тур­ную де­я­тель­ность, воз­гла­вил от­дел в ре­дак­ции «бе­лой» га­зе­ты «Юж­ное сло­во», участ­во­вал в со­бра­ни­ях, клу­бах, да­вал пуб­лич­ные лек­ции. Од­на­ко ход во­ен­ных дей­ствий раз­ви­вал­ся в поль­зу боль­ше­ви­ков, и на­деж­ды, воз­ла­га­е­мые на Де­ни­ки­на, та­я­ли с каж­дым днем. Ко­гда в фев­ра­ле 1920 го­да су­пру­ги, на­ко­нец, по­ки­да­ли го­род, ту­да уже за­хо­ди­ли крас­ные. От­ча­яв­ший­ся Иван Але­ек­се­е­вич горь­ко ре­зю­ми­ро­вал: «в их ми­ре... по­го­лов­но­го ха­ма и зве­ря, мне ни­че­го не нуж­но».

На неболь­шом па­ро­хо­де «Патрас» Бу­ни­ны, как боль­шин­ство эми­гран­тов, на­пра­ви­лись в Кон­стан­ти­но­поль, от­ту­да – в Бол-

га­рию и Сер­бию, где их жда­ли день­ги и фран­цуз­ские пас­пор­та, оформ­лен­ные вер­ным дру­гом по­этом Ц ет­ли­ным. Они при­бы­ли в Па­риж в мар­те и по­се­ли­лись на ули­це Ж ака Оф­фен­ба­ха.

Вол­на рус­ских бе­жен­цев – по­ли­ти­ков, ли­те­ра­то­ров, лю­дей ис­кус­ства (сре­ди ко­то­рых бы­ли и та­кие яр­чай­шие лич­но­сти как Ке­рен­ский, Са­вин­ков,

Тэф­фи, Су­дей­кин, А вер­чен­ко, Ку­прин) – хлы­ну­ла в ев­ро­пей­ские сто­ли­цы. По­чти всем им при­хо­ди­лось нелег­ко, но в об­щем они про­дол­жа­ли жить так же, как и на ро­дине: ос­но­вы­ва­ли свои из­да­тель­ства, вы­пус­ка­ли рус­ско­языч- ные га­зе­ты и кни­ги, спо­ри­ли до хри­по­ты в по­ли­ти­че­ских са­ло­нах, сплет­ни­ча­ли в ли­те­ра­тур­ных. Источ­ни­ком до­хо­да для Бу­ни­на слу­жи­ла ра­бо­та в эми­грант­ских из­да­ни­ях – «Воз­рож­де­ние», «По­след­ние но­во­сти», «Со­вре­мен­ные за­пис­ки», пуб­ли­ка­ция но­вых и на­пи­сан­ных ра­нее про­из­ве­де­ний.

В июле 1921-го Иван Алек­се­е­вич узнал из га­зет, что его остав­ший­ся в Рос­сии брат Юлий умер от ис­то­ще­ния. Это страш­ное из­ве­стие скры­ва­ли от него по воз­мож­но­сти дол­го... Бу­ни­ну пред­сто­я­ло пе­ре­жить всех сво­их бра­тьев и се­стер: в 30-е го­ды скон­ча­лись Ев­ге­ний и Ма­ша.

«И БЫЛ УВЕНЧАН Я ВЕН­КОМ ЛАВРОВЫМ»

Фран­ция не мог­ла за­ме­нить пи­са­те­лю ро­ди­ну, по ко­то­рой он тос­ко­вал, но ее мяг­кий климат, кух­ня, ви­на, куль­ту­ра – все рас­по­ла­га­ло к твор­че­ству. При­выч­ка Бу­ни­на пи­сать в уеди­не­нии со­хра­ни­лась и в эми­гра­ции, по­это­му в 1924 го­ду по­сле дол­гих по­ис­ков бы­ла най­де­на и арен­до­ва­на вил­ла «Бель­ве­дер» в Про­ван­се, непо­да­ле­ку от Гра­са. Здесь Бу­ни­ны до на­ча­ла Вто­рой ми­ро­вой вой­ны про­во­ди­ли теп­лое вре­мя го­да, на зи­му воз­вра­ща­ясь в Па­риж. Жизнь на вил­ле тек­ла раз­ме­рен­но, ее оби­та­те­ли ра­но ло­жи­лись спать и ра­но вста­ва­ли; Бу­нин («Князь», как его на­зы­ва­ли до­маш­ние) ма­ло ел, мно­го пла­вал, ра­бо­тал, чи­тал, по утрам де­лал гим­на­сти­ку. Без лю­дей он ску­чал, по­это­му в «Бель­ве­де­ре» по­дол­гу го­сти­ли и про­сто жи­ли его уче­ни­ки и дру­зья – Рах­ма­ни­нов, Бо­рис Зай­цев, Марк Ал­да­нов, Ме­реж­ков­ские, А ндре Жид.

Ди­кая кра­со­та окрест­но­стей «Бель­ве­де­ра» от­ве­ча­ла вку­сам Бу­ни­на, не при­зна­вав­ше­го упо­ря­до­чен­но­сти в при­ро­де, не тер­пев­ше­го ис­кус­но раз­би­тых са­дов и пар­ков. На этой окру­жен­ной ки­па­ри­са­ми и цве­ту­щим мин­да­лем жи­во­пис­ной ста­рой вил­ле, из окон ко­то­рой от­кры­вал­ся вид на мо­ре, го­ры и кры­ши Гра­са у их под­но­жия, бы­ли на­пи­са­ны са­мые из­вест­ные

про­из­ве­де­ния Бу­ни­на – «Ми­ти­на лю­бовь» (1924), «Сол­неч­ный удар» (1926), «Жизнь Ар­се­нье­ва» (1930). А вот сти­хи в эми­гра­ции он пи­сать пе­ре­стал.

В 1926 го­ду Бу­нин по­зна­ко­мил­ся с Га­ли­ной Куз­не­цо­вой – и влю­бил­ся. Хо­тя в 56 лет он все еще был очень при­вле­ка­те­лен, мо­ло­дая жен­щи­на, на­до ду­мать, оста­ви­ла му­жа в боль­шей сте­пе­ни ра­ди Бу­ни­на-пи­са­те­ля, чем ра­ди Бу­ни­на­муж­чи­ны. По его при­гла­ше­нию она по­се­ли­лась в «Бель­ве­де­ре» в ка­че­стве уче­ни­цы. А в 1929-м на вил­ле по­явил­ся еще один оби­та­тель – на­чи­на­ю­щий пи­са­тель Лео­нид Зу­ров, ко­то­ро­го ста­ла опе­кать Ве­ра Ни­ко­ла­ев­на и ко­то­рый услож­нил и без то­го за­пу­тан­ные от­но­ше­ния оби­та­те­лей до­ма. Не­смот­ря на то, что ни в «Грас­ком днев­ни­ке» Куз­не­цо­вой, ни в ме­му­а­рах Ве­ры Ни­ко­ла­ев­ны нет упо­ми­на­ний о рев­но­сти, ссо­рах, непри­яз­ни, слож­но по­ве­рить, что су­ще­ство­ва­ние этой ма­лень­кой ком­му­ны бы­ло без­об­лач­ным. Ис­то­рия позд­ней люб­ви Бу­ни­на за­вер­ши­лась тра­ги­фар­сом: Га­ли­на по­ки­ну­ла Бу­ни­на, и не ра­ди дру­го­го муж­чи­ны, что бы­ло бы объ­яс­нить лег­че, но ра­ди жен­щи­ны, опер­ной пе­ви­цы Мар­га­ри­ты (Мар­ги) Сте­пун. Бу­нин пре­бы­вал в от­ча­я­нии и яро­сти и дол­го не мог опра­вить­ся от это­го уда­ра.

Раз­рыв про­изо­шел в 1933-м, вско­ре по­сле вру­че­ния ему, пер­во­му из рус­ских пи­са­те­лей, Но­бе­лев­ской пре­мии «за прав­ди­вый ар­ти­стич­ный та­лант, с ко­то­рым он вос­со­здал в ху­до­же­ствен­ной про­зе ти­пич­ный рус­ский ха­рак­тер». Со­бы­тие, ко­то­ро­го ожи­да­ли с 1922 го­да, ко­гда Бу­ни­на впер­вые но­ми­ни­ро­ва­ли на пре­мию, по­лу­чи­ло огром­ный ре­зо­нанс в эми­грант­ских кру­гах, но про­шло аб­со­лют­но неза­ме­чен­ным в Со­вет­ском Со­ю­зе.

Пре­ми­аль­ные день­ги, с по­мо­щью ко­то­рых Бу­ни­ны на­де­я­лись по­пра­вить свое

хро­ни­че­ски нелег­кое ма­те­ри­аль­ное по­ло­же­ние, быст­ро разо­шлись: из 715 000 фран­ков 120 000 Бу­нин от­дал нуж­дав­шим­ся рус­ским пи­са­те­лям, осталь­ное «про­ели». Скром­ную под­держ­ку Ива­ну Алек­се­е­ви­чу ока­зы­ва­ло чеш­ское пра­ви­тель­ство, неко­то­рый до­ход да­ва­ли пуб­ли­ка­ции преж­них про­из­ве­де­ний и лек­ции, с ко­то­ры­ми он вы­сту­пал пе­ред Вто­рой ми­ро­вой вой­ной в Юго­сла­вии и При­бал­ти­ке.

Весь пе­ри­од на­цист­ской ок­ку­па­ции Фран­ции су­пру­ги про­ве­ли на вил­ле «Жан­нет», неда­ле­ко от Ниц­цы, где жи­ли, как по­чти все то­гда, «очень хо­лод­но и очень го­лод­но». На вил­ле на­шли спа­се­ние от кон­цен­тра­ци­он­но­го ла­ге­ря Га­ли­на и Мар­га, му­зы­кант Ли­бер­ман, пи­са­тель Бахрах. В это страш­ное вре­мя, ко­гда ре­ша­лась судь­ба всей ев­ро­пей­ской ци­ви­ли­за­ции, Бу­нин пи­сал свои бес­смерт­ные «Тем­ные ал­леи» (1943) – гимн зем­ной люб­ви, по­след­нее свое вы­да­ю­ще­е­ся ху­до­же­ствен­ное про­из­ве­де­ние. Он стал пер­вым в рус­ской ли­те­ра­ту­ре пи­са­те­лем, от­кро­вен­но за­явив­шим о том, что «жизнь че­ло­ве­че­ская вся под вла­стью жаж­ды жен­щи­ны». Бу­нин не со­зда­вал иде­аль­ный жен­ский об­раз, он опи­сы­вал жен­щин та­ки­ми, ка­ко­вы они в ре­аль­ной жиз­ни, ка­ки­ми их со­зда­ла при­ро­да – имен­но та­ки­ми он при­ни­мал и лю­бил их, и в чув­стве его сме­ши­ва­лись жа­лость и изум­ле­ние.

В го­ды Вто­рой ми­ро­вой, не­смот­ря на ярост­ное непри­я­тие со­вет­ско­го ре­жи­ма, Бу­нин сра­зу за­нял ан­ти­на­цист­скую по­зи­цию, от­ка­зал­ся ра­бо­тать в про­фа­шист­ских из­да­ни­ях, с тре­во­гой сле­дил за раз­ви­ти­ем со­бы­тий на Во­сточ­ном фрон­те. По­сле вой­ны, в 1945 го­ду со­сто­я­лась его встре­ча с со­вет­ским по­слом Бо­го­мо­ло­вым, ко­то­рый на­мек­нул, что в СССР пи­са­те­лю бы­ли бы ра­ды... Зо­ло­тые го­ры за воз­вра­ще­ние обе­щал от ли­ца со­вет­ско­го ру­ко­вод­ства и Кон­стан­тин Си­мо­нов, с ко­то­рым Бу­нин ви­дел­ся несколь­ко раз. Из всех при­чин, де­лав­ших воз­вра­ще­ние невоз­мож­ным, са­мой важ­ной бы­ло твер­дое убеж­де­ние, что на ме­сте его ро­ди­ны – стра­ны, где он ро­дил­ся, о ко­то­рой гре­зил, ко­то­рую пом­нил, его ожи­да­ло «клад­би­ще все­го, чем жил ко­гда-то». Меж­ду тем встре­чи Бу­ни­на с пред­ста­ви­те­ля­ми СССР, де­мон­стра­тив­ный вы­ход из Со­ю­за рус­ских пи­са­те­лей в Па­ри­же в знак со­ли­дар­но­сти с ис­клю­чен­ны­ми из его со­ста­ва чле­на­ми по­сле при­ня­тия ими со­вет­ско­го граж­дан­ства бы­ли рас­це­не­ны боль­шин­ством рус­ских эми­гран­тов как пе­ре­ход на сто­ро­ну боль­ше­ви­ков. А ин­ди­ви­ду­а­лист Бу­нин про­сто оста­вал­ся вер­ным се­бе – неза­ви­си­мым в сво­их суж­де­ни­ях от мне­ния окру­жа­ю­щих.

Он ста­рел, быст­ро те­рял здо­ро­вье, пе­ре­нес слож­ную опе­ра­цию и с го­ре­чью кон­ста­ти­ро­вал, что ко­нец его жиз­ни по­хож на на­ча­ло – уни­зи­тель­ная, «ни­щен­ская, тя­же­лая ста­рость». Его

су­ще­ство­ва­ние обес­пе­чи­ва­ли в ос­нов­ном сред­ства, ко­то­рые со­би­ра­ли для него дру­зья; вы­ру­ча­ли и по­сыл­ки из Аме­ри­ки от обос­но­вав­ших­ся там Мар­ги и Га­ли­ны.

Умер Бу­нин 8 но­яб­ря 1953 го­да, и сра­зу по­сле смер­ти, со­глас­но за­ве­ща­нию, его ли­цо бы­ло за­кры­то, что­бы ни­кто не ви­дел его «смерт­но­го без­об­ра­зия». По­хо­ро­ни­ли пи­са­те­ля на клад­би­ще СенЖе­не­вьев-де-буа, неда­ле­ко от Па­ри­жа. Из жиз­ни он ухо­дил не при­ми­рен­ным с мыс­лью о смер­ти, жад­но де­лая каж­дый сле­ду­ю­щий вдох: «Жизнь, мо­жет быть, да­ет­ся нам един­ствен­но для со­стя­за­ния со смер­тью, че­ло­век да­же из гро­ба бо­рет­ся с ней; она от­ни­ма­ет у него имя – он пи­шет его на кре­сте, на камне, она хо­чет тьмой по­крыть пе­ре­жи­тое им, а он пы­та­ет­ся оду­ше­вить его во сло­ве».

Ему это уда­лось.

Мож­но ска­зать, что бу­ду­щий жи­во­пи­сец по­явил­ся на свет под звез­дой упря­мой люб­ви, по­беж­да­ю­щей все пре­гра­ды. Са­ра Энн Хол­гейт рос­ла под кры­лом у дя­ди­мил­ли­о­не­ра Джейм­са Бэн­ке­ра. «Роб­кая, оди­но­кая бо­гач­ка Са­ра» лю­би­ла сти­хи и дру­жи­ла с при­слу­гой, а пе­ред ее опе­ку­ном, как она вспо­ми­на­ла, «тре­пе­та­ли муж­чи­ны, жен­щи­ны и де­ти». Не­уди­ви­тель­но, что узнав о вза­им­ном чув­стве 17лет­ней вос­пи­тан­ни­цы к 19-лет­не­му Ро­ку­эл­лу Кен­ту, ко­то­рый все­го лишь учил­ся гор­но­му де­лу и юрис­пру­ден­ции, а так­же иг­ре на флей­те, дя­дюш­ка Джеймс не на шут­ку раз­гне­вал­ся.

Ка­те­го­ри­че­ский за­прет не по­ме­шал влюб­лен­ным об­вен­чать­ся. Ми­стер Кент вы­би­вал­ся из сил, ста­ра­ясь про­кор­мить по­пол­ня­ю­щу­ю­ся се­мью, юная мис­сис Кент обес­пе­чи­ва­ла уют до­маш­не­го оча­га. 21 июня 1882 го­да она осчаст­ли­ви­ла лю­би­мо­го су­пру­га Ро­ку­эл­лом-млад­шим, вско­ре у них по­явил­ся вто­рой сын – Дуглас. Дя­дя Джеймс со вре­ме­нем смяг­чил­ся и по­ми­рил­ся с Са­рой, но все-та­ки в на­след­ство ни­че­го ей не оста­вил.

Тем не ме­нее, влюб­лен­ные бы­ли счаст­ли­вы и в ша­ла­ше. То есть в до­ми­ке в неотю­до­ри­ан­ском сти­ле в го­род­ке Тэр­ри­та­ун, штат Нью-йорк, где ма­лень­кий Рок лю­бил иг­рать, во­об­ра­жая се­бя оби­та­те­лем ска­зоч­но­го зам­ка. Од­на­ко ко­гда маль­чи­ку бы­ло пять лет, этот зем­ной рай раз­ру­ши­ла смерть от­ца. Оси­ро­тев­ше­му се­мей­ству (а Са­ра бы­ла бе­ре­мен­на тре­тьим ре­бен­ком) пред­сто­я­ло по­ту­же за­тя­нуть по­я­са. Немно­го по­мо­га­ла дя­ди­на вдо­ва, те­туш­ка Джо­зи, но в ос­нов­ном все дер­жа­лось на мис­сис Кент. Она ши­ла и вя­за­ла, стря­па­ла и ри­со­ва­ла, что­бы про­кор­мить де­тей и дать им хо­ро­шее вос­пи­та­ние и об­ра­зо­ва­ние.

Наш ге­рой сме­нил несколь­ко учеб­ных за­ве­де­ний. Шко­ла-ин­тер­нат в Се­вер­ном Тэр­ри­та­уне, по его вос­по­ми­на­ни­ям, «ма­ло чем на­по­ми­на­ла шко­лу как по ме­то­дам, так и по ре­зуль­та­там обу­че­ния»; в ака­де­мии в Че­ши­ре для него «уро­ки бы­ли неза­ни­ма­тель­ны­ми», и тут маль­чик впер­вые про­явил твер­дую во­лю, со­стя­за­ясь с ла­ти­ни­стом: ре­гу­ляр­ные на­ка­за­ния так и не смог­ли по­бе­дить его упор­ное неже­ла­ние учить скуч­ные гла­го­лы, и в кон­це кон­цов его оста­ви­ли в по­кое. А  вот нью-йорк­ская шко­ла име­ни Хор­э­са Ман­на да­ла маль­чи­ку уже несколь­ко боль­ше: здесь юный Кент увлек­ся чер­че­ни­ем. А  ри­со­вать он лю­бил с дет­ства, сла­вил­ся сре­ди од­но­каш­ни­ков и зна­ко­мых как ма­стер изыс­кан­ных книж­ных за­кла­док и про­чей по­доб­ной про­дук­ции. Ху­до­же­ствен­ные на­клон­но-

сти пар­ня при­го­ди­лись се­мье – Ро­ку­элл по­мо­гал ма­ме и те­те в их де­ко­ра­тив­но­при­клад­ных тру­дах, да­же с успе­хом участ­во­вал в рос­пи­си фар­фо­ро­вой по­су­ды. За­ра­ба­ты­вал он и в ка­че­стве по­мощ­ни­ка в бан­ке. Хо­тя, по­хо­же, для по­след­не­го ро­да де­я­тель­но­сти его ха­рак­тер ока­зал­ся все же наи­ме­нее при­спо­соб­лен­ным: од­на­ж­ды шест­на­дца­ти­лет­ний рас­сыль­ный умуд­рил­ся по­те­рять ку­по­ны на несколь­ко ты­сяч дол­ла­ров.

Хо­ро­шо, что род­ные не за­ста­ви­ли юно­шу ло­мать се­бя в поль­зу не под­хо­дя­щих для него за­ня­тий, а лишь по­со­ве­то­ва­ли оста­но­вить­ся на ка­ком-ни­будь мак­си­маль­но прак­тич­ном ви­де твор­че­ской де­я­тель­но­сти. Вы­бор пал на ар­хи­тек­тур­ный фа­куль­тет Ко­лум­бий­ско­го уни­вер­си­те­та.

Ро­ку­элл ста­рал­ся учить­ся хо­ро­шо, что­бы по­лу­чать сти­пен­дию, хо­тя удер­жать се­бя в стро­гих рам­ках чер­те­жей и тео­рий бы­ло нелег­ко. Ему бы­ло ин­те­рес­но по­участ­во­вать в шу­точ­ной вы­став­ке сту­ден­че­ских ка­ри­ка­тур на пре­по­да­ва­те­лей, он эко­но­мил, что­бы по­ку­пать лю­би­мые кни­ги вро­де увле­ка­тель­ных ро­ма­нов Валь­те­ра Скот­та... А  со вре­ме­нем осо­знал, что боль­ше все­го на све­те его все-та­ки тя­нет имен­но к жи­во­пи­си – и, «дви­жи­мый упор­ством, бро­сил за­ня­тия ар­хи­тек­ту­рой, от­ка­зал­ся от ди­пло­ма и вме­сте с ним от обес­пе­чен­ной ка­рье­ры».

Но его врож­ден­но­го упор­ства, к сча­стью, хва­ти­ло и на по­сле­до­ва­тель­ное овла­де­ние вы­бран­ной про­фес­си­ей. Кент тер­пе­ли­во учил­ся у несколь­ких мэтров –

У илья­ма Чей­за, Кен­не­та Мил­ле­ра,

Эб­бо­та Тай­е­ра. При этом ста­ра­ясь усва­и­вать то, что счи­тал са­мы­ми силь­ны­ми сто­ро­на­ми каж­до­го, но не от­ка­зы­вать­ся от са­мо­сто­я­тель­но­го ви­де­ния на­ту­ры и по­ни­ма­ния ис­кус­ства. В пер­вых из­вест­ных его по­лот­нах («Дуб­лин­ский пруд», «Тру­же­ни­ки мо­ря») уже мож­но про­ви­деть бу­ду­щее Кен­та-ху­дож­ни­ка. В этих ре­а­ли­стич­ных кар­ти­нах (с ка­ким жа­ром он все­гда раз­но­сил в пух и прах лю­бое аван­гард­ное, аб­стракт­ное, экс­пе­ри­мен­таль­ное ис­кус­ство!) ца­рит спо­кой­ная, невоз­му­ти­мая, ве­ли­че­ствен­ная жизнь при­ро­ды. В ко­то­рой че­ло­век иг­ра­ет вро­де бы и не пас­сив­ную, но ка­кую-то во­все не пер­во­сте­пен­ную роль.

Че­го Ро­ку­элл не лю­бил, по­ми­мо за­ум­но­го аб­страк­ци­о­низ­ма, – так это шум­но- го Нью-йор­ка и еже­днев­ной ру­ти­ны. Служ­ба в ар­хи­тек­тур­ной кон­то­ре «Юинг и Чэп­пелл» да­ва­ла воз­мож­ность про­кор­мить­ся, но не при­но­си­ла мо­раль­но­го удо­вле­тво­ре­ния. Род­ствен­ни­ки («бра­тец­клерк», «сест­рич­ка-цер­ков­ни­ца» и да­же лю­бя­щая ма­ма) ока­за­лись не спо­соб­ны

раз­де­лить по­ры­вов его ар­ти­сти­че­ской на­ту­ры. К при­ме­ру, овла­дев­шей Ро­ку­эл­лом идеи ве­ге­та­ри­ан­ства и за­щи­ты жи­вот­ных, а тем бо­лее его по­ли­ти­че­ских устрем­ле­ний ле­во­го тол­ка. Тут сле­ду­ет за­ме­тить, что, прой­дя че­рез пыл­кое увле­че­ние Тол­стым и Дар­ви­ном, Кент усво­ил весь­ма скеп­ти­че­ское от­но­ше­ние к ре­ли­гии (хо­тя ино­гда скло­нял­ся к ми­сти­циз­му), а за­од­но и к тра­ди­ци­он­но аме­ри­кан­ским цен­но­стям, и с го­да­ми сде­лал­ся до­воль­но по­сле­до­ва­тель­ным со­ци­а­ли­стом.

Все это, на­ло­жив­шись на страст­ную лю­бовь к при­ро­де, в 1905 го­ду под­толк­ну­ло его к пер­вой из мно­го­чис­лен­ных по­ез­док – на ост­ров Мон­хе­ган в шта­те Мэн. Здесь он впер­вые по­ста­рал­ся ре­а­ли­зо­вать свои пред­став­ле­ния о пра­виль­ной жиз­ни: уда­лив­шись от су­ет­ной по­го­ни за дол­ла­ром, сам се­бе стро­ил дом (ар­хи­тек­тур­ные по­зна­ния еще не раз ему при­го­дят­ся на прак­ти­ке!), мно­го тру­дил­ся фи­зи­че­ски – бу­рил сква­жи­ны, ко­пал ко­лод­цы, а окру­жа­ю­щие ве­ли­ко­леп­ные ви­ды уве­ко­ве­чи­вал на бу­ма­ге и по­лотне.

Вы­став­ка пей­за­жей, при­ве­зен­ных с ост­ро­ва, по­лу­чи­ла одоб­ре­ние кри­ти­ков – но не при­зна­ние пла­те­же­спо­соб­ных по­ку­па­те­лей. Од­на­ко энер­гич­ный ху­дож­ник не уны­вал. У него по­явил­ся еще один сти­мул для ак­тив­но­сти – лю­бовь. Это бур­ное и страст­ное чув­ство, воз­ник­шее к пле­мян­ни­це его учи­те­ля Тай­е­ра, юной Кэт­лин Уай­тинг, в бук­валь­ном смыс­ле тво­ри­ло чу­де­са. Что­бы сде­лать­ся бо­лее со­лид­ным и обес­пе­чен­ным же­ни­хом, Кент брал­ся за лю­бую ра­бо­ту, пе­ре­стро­ил свое жи­лье на Мон­хе­гане для нужд бу­ду­щей се­мьи, воз­вел от­дель­ный дом для ма­те­ри и еще один – на за­каз. При этом не за­бра­сы­вал и твор­че­ство. В 1908 го­ду влюб­лен­ные об­вен­ча­лись, вско­ре по­явил­ся на свет их пер­ве­нец – Ро­ку­элл-млад­ший, че­рез год – до­чур­ка Кэт­лин-млад­шая... Все­го же у Кен­тов ро­ди­лось пя­те­ро де­тей.

И все же да­ле­ко не все бы­ло идил­ли­че­ски и без­об­лач­но в этой лю­бя­щей и нескуч­ной се­мье. Кэт­лин сра­зу при­шлось столк­нуть­ся с ха­рак­тер­ной для Ро­ка чер­той – влюб­чи­во­стью. Он не скры­вал от же­ны сво­их мно­го­чис­лен­ных ро­ма­нов и да­же вне­брач­ных де­тей, а ведь это, по­ми­мо ду­шев­ных тер­за­ний, усу­губ­ля­ло и фи­нан­со­вые труд­но­сти. Всю жизнь ху­дож­ник бу­дет страст­но лю­бить жен­щин, ча­сто менять жен­щин, по­сто­ян­но за­пу­ты­вать­ся в от­но­ше­ни­ях с жен­щи­на­ми – и утвер­ждать, что для твор­че­ства ему во­все не тре­бу­ет­ся уча­стие му­зы и вдох­но­ве­ние влюб­лен­но­сти: до­ста­точ­но эмо­ций от со­зер­ца­ния при­ро­ды.

Кент то и де­ло сбе­гал из Нью-йор­ка, на­хо­дя для это­го лю­бые при­чи­ны и по­во­ды. Ри­ч­монд, Уи­но­на в Мин­не­со­те, год на ост­ро­ве Нью­фа­унд­ленд (где в тя­же­лое вре­мя Пер­вой ми­ро­вой вой­ны ­ху­дож­ни­ка,

не ­скры­вав­ше­го сво­е­го зна­ния немец­ко­го и люб­ви к куль­ту­ре Гер­ма­нии, да­же со­чли шпи­о­ном)... На­ко­нец, ле­том 1918 го­да тру­до­лю­би­вый ро­ман­тик ос­но­ва­тель­но ото­рвал­ся от ме­га­по­ли­са – от­пра­вил­ся вме­сте с под­рос­шим стар­шим сы­ном на Аляс­ку.

Жизнь на Ли­сьем ост­ро­ве ху­дож­ник вос­пе­вал как на­сто­я­щий зем­ной рай: руб­ка дров, на­блю­де­ния за жи­вот­ны­ми, здо­ро­вая пи­ща. Од­на­ко про­бле­мы на­хо­ди­ли его и в раю: тя­жесть

еже­днев­но­го фи­зи­че­ско­го тру­да, про­ти­во­сто­я­ния сти­хи­ям и вы­жи­ва­ния в «ди­ких» усло­ви­ях, сквер­ное фи­нан­со­вое по­ло­же­ние, рас­ста­ва­ния и неиз­беж­ное углуб­ле­ние непо­ни­ма­ния с су­пру­гой... Кар­ти­ны и ри­сун­ки Кен­та то­го пе­ри­о­да до­воль­но су­ро­вы, а неред­ко и от­кро­вен­но мрач­ны.

Не­смот­ря на это, вы­став­ки сде­лан­ных на Аляс­ке ра­бот ока­за­лись очень успеш­ны­ми, к то­му же Ро­ку­элл на­пи­сал и вы­пу­стил кни­гу о сво­ем се­вер- ном ро­бин­зон­ском опы­те – «В ди­ком краю». Что ока­за­лось очень кста­ти для укреп­ле­ния се­мей­ных фи­нан­сов: Кен­ты смог­ли не толь­ко рас­пла­тить­ся с дол­га­ми, но и при­об­ре­сти фер­му по­даль­ше от шум­но­го Боль­шо­го Яб­ло­ка. Их вы­бор пал на штат Вер­монт. И вот уже в пя­тый раз за два де­сят­ка лет тру­дя­га­ро­ман­тик при­во­дит в по­ря­док и вме­сте с се­мей­ством об­жи­ва­ет ста­рый дом, окру­жен­ный жи­во­пис­ны­ми ланд­шаф­та­ми... Од­на­ко и тут, на фер­ме под ­на­зва­ни­ем «Еги­пет», ему не суж­де­но бы­ло окон­ча­тель­но успо­ко­ить­ся и осесть до ста­ро­сти.

Вес­ной 1922 го­да Ро­ку­элл Кент, по его при­зна­нию, «по­чув­ство­вал та­кую уста­лость и опу­сто­шен­ность», что его вновь по­тя­ну­ло в стран­ствия. На этот раз

при­клю­че­ние вы­шло еще бо­лее аван­тюр­ным: при­быв в чи­лий­ский порт Пун­та-аре­нас, он как смог от­ре­мон­ти­ро­вал ста­рую шлюп­ку, на­шел се­бе ком­па­ньо­на и от­пра­вил­ся в пла­ва­ние к са­мо­му мысу Горн. Пе­ре­де­лан­ная ама­то­ром ло­доч­ка ока­за­лась не го­то­вой к по­доб­ным ис­пы­та­ни­ям и да­ла течь. При­шлось вы­са­дить­ся на су­шу. Пу­те­ше­ствен­ни­ки пре­одо­ле­ли Ан­ды и по­па­ли в са­мый юж­ный го­род в ми­ре – Ушу­аю. И пусть Кен­ту не уда­лось в точ­но­сти ре­а­ли­зо­вать свою че­сто­лю­би­вую меч­ту, он по­лу­чил то, к че­му стре­мил­ся, – мо­ре впе­чат­ле­ний и но­вые сю­же­ты для сво­их ра­бот.

В два­дца­тые го­ды, по­ми­мо жи­во­пи­си, ху­дож­ник ак­тив­но осва­и­вал гра­фи­че­ские тех­ни­ки. Это по­мог­ло еще и в прак­ти­че­ском смыс­ле – он со­здал мно­же­ство книж­ных ил­лю­стра­ций (са­мая зна­ме­ни­тая се­рия – к «Мо­би Ди­ку» Мел­вил­ла, а еще бы­ли Воль­тер, Шекс­пир, Бок­кач­чо и дру­гие), ра­бо­тал над ре­клам­ны­ми изоб­ра­же­ни­я­ми, ри­со­вал пла­ка­ты, раз­но­об­раз­ные ло­го­ти­пы и экс­либ­ри­сы. Ра­ди за­ра­бот­ка для обес­пе­че­ния се­мьи, а так­же но­вых сер­деч­ных увле­че­ний и пу­те­ше­ствий, при­хо­ди­лось тер­петь за­ка­зы нелю­би­мых им акул ка­пи­та­лиз­ма. Он мог, к при­ме­ру, па­рал­лель­но ра­бо­тать над ка­лен­да­рем для « Дже­не­рал элек­трик» и при­ни­мать уча­стие в за­ба­стов­ках ра­бот­ни­ков ком­па­нии. И не ме­нее усерд­но, чем над ри­сун­ка­ми бо­рю­щих­ся ра­бо­чих, мог тру­дить­ся над ре­клам­ной кни­гой для пи­во­ва­рен­ной ком­па­нии, вос­пе­вав­шей аме­ри­кан­скую меч­ту.

На ка­кое-то вре­мя неуго­мон­ный Ро­ку­элл, казалось, несколь­ко осте­пе­нил­ся: он в пер­вый раз (как ока­за­лось, и в по­след­ний) съез­дил с се­мьей в от­пуск – на фран­цуз­скую Ри­вье­ру, со­вер­шил куль­тур­ное па­лом­ни­че­ство по ге­тев­ским ме­стам, по­пол­нял ко­ше­лек ра­бо­той учи­те­ля в Тэр­ри­та­уне, уха­жи­вал за фер­мой... И все-та­ки это ока­за­лось все­го лишь за­ти­шьем пе­ред но­вым жиз­нен­ным штор­мом.

Зи­мой 1926 го­да на од­ном из при­е­мов Ро­ку­элл встре­тил де­вуш­ку по име­ни Фр­эн­сис Ли, и с тех пор, по его соб­ствен­но­му вы­ра­же­нию, «сде­лал­ся слеп и глух ко все­му осталь­но­му, ни на ко­го боль­ше не смот­рел и ни о ком не ду­мал» (на не­ко­то­рое вре­мя, ко­неч­но: ина­че Кент не мог, в чем сам чест­но и от­кро­вен­но при­зна­вал­ся и жен­щи­нам, и чи­та­те­лям его книг). На сле­ду­ю­щий день по­сле зна­ком­ства он сде­лал ей пред­ло­же­ние, на пят­на­дца­тый день на­стой­чи­вых уха­жи­ва­ний она от­ве­ти­ла со­гла­си­ем.

Ме­до­вый ме­сяц на фер­ме зна­ко­мых ва ди­рондак­ских го­рах; твор­че­ское ле­то в Ир­лан­дии (с фи­нан­со­вой по­мо­щью ­Рек­са

Ста­у­та, це­нив­ше­го ис­кус­ство Кен­та); по­куп­ка но­во­го участ­ка в жи­во­пис­ной мест­но­сти в Но­вой Ан­глии и по­строй­ка но­вой фер­мы (ее на­рек­ли Асго­ром в честь цен­тра все­лен­ной, из­бран­но­го ис­ланд­ски­ми бо­га­ми)... Но­вую жизнь нель­зя бы­ло на­звать ру­тин­ной; но­вая су­пру­га с го­тов­но­стью под­дер­жи­ва­ла ху­дож­ни­ка во всех на­чи­на­ни­ях; ра­бо­та над по­лот­на­ми, гра­вю­ра­ми и ли­то­гра­фи­я­ми шла ак­тив­но и успеш­но. Здесь, уже зная ха­рак­тер на­ше­го ге­роя, неволь­но ожи­да­ешь слов: «И все же...», прав­да? И они тут дей­стви­тель­но по­на­до­бят­ся!

И все же че­го-то его неуго­мон­ной ду­ше яв­но недо­ста­ва­ло. Услы­шав од­на­ж­ды от сво­е­го дру­га небреж­но бро­шен­ную фра­зу: «А  мой сын плы­вет на ма­лень­ком бо­те в Грен­лан­дию!», Кент тут же страст­но вы­па­лил: «А мож­но и мне?!» И вот ху­дож­ник-аван­тю­рист, увле­чен­ный мечтой о про­стой жиз­ни и су­ро­вой кра­со­те ди­ких кра­ев, оста­вив лю­би­мую же­ну, вновь вос­хо­дит на борт не очень проч­но­го су­де­ныш­ка, ста­но­вит­ся чле­ном не слиш­ком про­фес­си­о­наль­но­го эки­па­жа – и храб­ро устрем­ля­ет­ся в не слиш­ком го­сте­при­им­ные ме­ста.

В кни­ге «Курс N by E » (то есть «к се­ве­ру вдоль во­сто­ка ») ху­дож­ник так поды­то­жи­ва­ет на­прав­ле­ние прак­ти­че­ски всех сво­их жиз­нен­ных устрем­ле­ний: «Некий муд­рец учил нас “при­це­пить свою те­ле­гу к звез­де”. Так я и сде­лал. Звез­да ока­за­лась По­ляр­ной». Слов­но стрел­ка ком­па­са, он все­гда был на­це­лен на се­вер.

17 июня 1929 го­да из Но­вой Шот­лан­дии в Грен­лан­дию от­плыл бот «Ди­рекшн». Од­ним из трех мо­ря­ков на нем был Ро­ку­элл Кент. Очень ско­ро об­на­ру­жи­лось, что ко­ман­да не осо­бен­но хо­ро­шо ори­ен­ти­ру­ет­ся в мест­ных усло­ви­ях, а суд­но не осо­бен­но хо­ро­шо под­да­ет­ся управ­ле­нию. Пер­вый же се­рьез­ный шторм ока­зал­ся фа­таль­ным – бот за­то­нул у бе­ре­гов го­ри­сто­го по­лу­ост­ро­ва.

По­тер­пев­шие ко­раб­ле­кру­ше­ние спас­лись са­ми и спас­ли все, что смог­ли, раз­би­ли па­лат­ку, разо­жгли ко­стер – и Кент от­пра­вил­ся на по­ис­ки лю­дей. «Че­рез трид­цать шесть ча­сов уто­ми­тель­но­го пе­ре­хо­да я до­стиг же­лан­но­го пунк­та – грен­ланд­ско­го се­ле­ния Нор­сак»... Уже бу­дет что вспом­нить с ро­бин­зо­нов­ской ин­то­на­ци­ей! А  это бы­ло лишь на­ча­лом грен­ланд­ской эпо­пеи Кен­та, про­дол­жав­шей­ся несколь­ко лет и со­сто­яв­шей из несколь­ких ча­стей: в ито­ге с 1929-го по 1934 год он три­жды про­вел в этих кра­ях бо­лее чем по го­ду.

Од­на­ж­ды к нему при­плы­ла Фр­эн­сис, в дру­гой раз с ним вме­сте при­был один из сы­но­вей; все осталь­ное вре­мя кон­так­ты с се­мьей огра­ни­чи­ва­лись пе­ре­пиской. В ме­му­а­рах Кент то на­зы­ва­ет ее «сви­де­тель­ство­вав­шей о глу­бо­ком чув­стве», то оби­жен­но упре­ка­ет су­пру­гу в нелюб­ви к эпи­сто­ляр­но­му жан­ру. Од­на­ко из­дан­ные

им кни­ги о жиз­ни в Грен­лан­дии – «Са­ла­ми­на» и «Грен­ланд­ский днев­ник» – го­раз­до боль­ше рас­ска­зы­ва­ют о дру­гих вза­и­мо­от­но­ше­ни­ях.

Но­вым при­ста­ни­щем блуд­но­го ху­дож­ни­ка стал ма­лень­кий по­се­лок Игд­лор­су­ит на боль­шом ост­ро­ве близ устья за­ли­ва Ума­нак («Этот го­ри­стый ост­ров ока­зал­ся на­сто­я­щей стра­ной чу­дес, стра­ной гор­ных пи­ков и лед­ни­ков»). Здесь Кент на­шел ма­те­ри­а­лы для по­строй­ки жи­ли­ща и ку­пил мо­тор­ную лод­ку, на­чал об­за­во­дить­ся ез­до­вы­ми со­ба­ка­ми и все­ми необ­хо­ди­мы­ми для жиз­ни на се­ве­ре ве­ща­ми. А  так­же об­рас­тать неиз­беж­ны­ми со­ци­аль­ны­ми свя­зя­ми. Он кон­флик­то­вал с дат­ским тор­гов­цем (в «Са­ла­мине» тот на­зван Трол­ле­ма­ном, а в «Днев­ни­ке» – Стьер­не­бо), на­ни­мал мест­ных охот­ни­ков для раз­лич­ной по­мо­щи, щед­ро уго­щал и ода­ри­вал со­се­дей... Но глав­ным че­ло­ве­ком в грен- ланд­ский пе­ри­од жиз­ни «Кин­те» (как его зва­ли эс­ки­мо­сы) ста­ла для него жен­щи­на по име­ни Са­ла­ми­на.

Кент на­нял эту вдо­ву с тре­мя де­тиш­ка­ми (дво­их из них по­се­лив у се­бя) в ка­че­стве ки­фак, то есть до­мо­пра­ви­тель­ни­цы (что, по од­но­му из его опре­де­ле­ний, «не зна­чит ни же­на, ни со­жи­тель­ни­ца. Это так­же и не при­слу­га в том уни­зи­тель­ном смыс­ле, в ка­ком мы упо­треб­ля­ем это сло­во»). Од­на­ко их от­но­ше­ния, опи­сан­ные им са­мим, яв­но вы­хо­ди­ли за рам­ки «тру­до­во­го до­го­во­ра».

«До­мо­пра­ви­тель­ни­ца, ку­хар­ка, быть мо­жет, же­на... со сво­и­ми дву­мя детьми (я уже на­зы­ваю их на­ши­ми)» – так вско­ре ви­до­из­ме­ня­ет­ся у са­мо­го же Кен­та опре­де­ле­ние «ки­фак». Са­ла­ми­на не толь­ко го­то­ви­ла и уби­ра­ла, де­ла­ла по­куп­ки и при­ни­ма­ла го­стей. Она по­всю­ду со­про­вож­да­ла сво­е­го «Кин­те», устра­и­вая ему

страст­ные и неред­ко слез­ные сце­ны рев­но­сти. Что во­все не оста­нав­ли­ва­ло хо­зя­и­на в его же­ла­нии при слу­чае уеди­нить­ся с лю­бой дру­гой сим­па­тич­ной ему эс­ки­мос­кой... Эпи­зо­ды, в ко­то­рых он с оче­ред­ной пас­си­ей бе­га­ет и пря­чет­ся по все­му по­сел­ку от соб­ствен­ной на­ем­ной ра­бот­ни­цы, вы­гля­дят до­воль­но ко­мич­но. При этом Кент пе­ри­о­ди­че­ски вспо­ми­нал, что за­кон­ная су­пру­га от­че­го-то ле­нит­ся ему пи­сать, и со­кру­шал­ся по это­му по­во­ду.

От­но­ше­ния с осталь­ны­ми оби­та­те­ля­ми по­сел­ка то­же бы­ли неод­но­знач­ны­ми. Кент по­сто­ян­но раз­да­вал всем день­ги в долг, по­ил спирт­ным и оде­лял си­га­ре­та­ми – и се­то­вал на то, что за­пад­ная ци­ви­ли­за­ция раз­вра­ща­ет бес­хит­рост­ных де­тей при­ро­ды. В кни­гах он вос­хва­ля­ет про­стую и ра­ци­о­наль­ную жизнь в тру­дах, где нет ме­ста ненуж­ным без­де­луш­кам и су­е­те, и жа­лу­ет­ся, что грен­ланд­цы – нера­ди­вые ра­бот­ни­ки, да и для соб­ствен­ных нужд не слиш­ком на­пря­га­ют­ся. Ко­рит жад­но­го и тще­слав­но­го Стьер­не­бо – и рас­ска­зы­ва­ет, как пе­ре­пла­чи­ва­ет по кроне, лишь бы пе­ре­ку­пить у него лиш­нюю шку­ру...

Но глав­ное – со­всем иное. Са­мое чест­ное, эмо­ци­о­наль­ное и впе­чат­ля­ю­щее исследование Кен­том Грен­лан­дии – его ра­бо­ты. «По­бе­ре­жье Грен­лан­дии», «Ко­нец мая. Се­вер­ная Грен­лан­дия», «Фьорд в Се­вер­ной Грен­лан­дии», «На­ча­ло но­яб­ря. Се­вер­ная Грен­лан­дия» и дру­гие по­лот­на ды­шат та­ким вос­тор­гом и по­э­зи­ей, что он вполне мог бы обой­тись без лю­бых слов и по­яс­не­ний – кар­тин до­ста­точ­но для то­го, что­бы влю­бить­ся в эти края. А  ведь еще он со­зда­вал мно­го­чис­лен­ные ри­сун­ки

для сво­их книг, ил­лю­стри­ро­вал Шекс­пи­ра и ис­ланд­скую «Са­гу о Гис­ли»... От­прав­ля­е­мые им на ма­те­рик по­сыл­ки бы­ли весь­ма ве­со­мы­ми во всех смыс­лах!

Ко­гда Фр­эн­сис, при­быв к му­жу в Грен­лан­дию, при­нес­ла ему ве­сти о кри­зи­се в стране, он по­на­ча­лу да­же от­ка­зал­ся ее вы­слу­шать. А  вско­ре с эн­ту­зи­аз­мом «ри­нул­ся на по­сад­ку» у се­бя до­ма, ва сго­ре, с его «об­шир­ны­ми лу­га­ми и паст­би­ща­ми, по ко­то­рым бро­ди­ли джер­сей­ские ко­ро­вы», где «рос­ли сос­но­вые ле­са и вда­ли вид­не­лись го­ры». Од­на­ко, не­смот­ря на то, что фер­мер­ствуя, он не так силь­но ощу­щал по­след­ствия Ве­ли­кой де­прес­сии, как жи­те­ли ме­га­по­ли­сов, все же сле­до­ва­ло при­знать, что фер­ма «со все­ми на­ло- га­ми, рас­хо­да­ми на ее со­дер­жа­ние и вся­ки­ми хло­по­та­ми» ста­но­ви­лась нелег­ким бре­ме­нем. Од­на­ж­ды Кен­ты, что­бы немно­го под­за­ра­бо­тать, да­же со­гла­си­лись при­нять на ней под опе­ку несколь­ких вы­здо­рав­ли­ва­ю­щих па­ци­ен­тов сво­е­го дру­га­пси­хи­ат­ра.

Необ­хо­ди­мо бы­ло ис­кать иные ис­точ­ни­ки за­ра­бот­ка. Од­ним из них ста­ла мо­ну­мен­таль­ная жи­во­пись. В трид­ца­тые го­ды Ро­ку­элл Кент успеш­но ра­бо­тал над несколь­ки­ми круп­ны­ми пан­но. Од­на из ра­бот (для зда­ния поч­то­во­го ми­ни­стер­ства в Ва­шинг­тоне) по­тре­бо­ва­ла сбо­ра ма­те­ри­а­лов в та­ких от­да­лен­ных друг от дру­га ме­стах, как Аляс­ка и Пу­эр­то-ри­ко (пан­но «долж­ны бы­ли по­ка­зать, нас­коль­ко ве­ли­ка про­тя­жен­ность ли­нии на­шей поч­то­вой служ­бы»). То­гда же, в 1937 го­ду,

ху­дож­ник по­бы­вал и в Бра­зи­лии. И по­всю­ду, где мог, ак­тив­но вы­сту­пал с ре­ча­ми и до­кла­да­ми, на­прав­лен­ны­ми про­тив фа­шиз­ма и «за­ко­на джун­глей, ос­но­ван­но­го на кон­ку­рен­ции и по­рож­да­ю­ще­го мно­же­ство пред­рас­суд­ков».

Лек­ции о пу­те­ше­стви­ях, взгля­дах Кен­та на ис­кус­ство и по­ли­ти­ку при­но­си­ли еще и прак­ти­че­скую поль­зу: до­ход от них по­мо­гал справ­лять­ся с дол­га­ми, опла­чи­вать сче­та и ве­сти об­раз жиз­ни, ко­то­рый ле­вые на­зы­ва­ли «бур­жу­аз­ным».

К тре­во­гам, свя­зан­ным с на­ступ­ле­ни­ем фа­шиз­ма, до­бав­ля­лись и лич­ные пе­ре­жи­ва­ния. Се­мей­ная лод­ка вновь угро­жа­ю­ще за­тре­ща­ла и гро­зи­ла дать течь. Все боль­ше рас­ста­ва­ний, вза­им­ных упре­ков, оди­но­че­ства... Осе­нью 1939-го Фр­эн­сис уеха­ла, а Кент ре­шил на­пи­сать но­вую кни­гу. Для этой це­ли ему по­тре­бо­вал­ся сек­ре­тарь, и он по­про­сил зна­ко­мую подыс­кать ему по­мощ­ни­цу, у ко­то­рой «долж­на быть при­вле­ка­тель­ная внеш­ность, при­ят­ный го­лос, хо­ро­ший ха­рак­тер – ведь нам на­до бу­дет жить под од­ной кры­шей нераз­луч­но...» Мисс Сал­ли Джон­сон от­ве­ча­ла всем этим тре­бо­ва­ни­ям. Два ча­са об­ще­ния – и в серд­це люб­ве­обиль­но­го ху­дож­ни­ка вспых­ну­ло «та­кое го­ре­ние, что по­след­ствия это­го долж­ны бы­ли ска­зать­ся весь­ма быст­ро».

Зи­ма ста­ла для Кен­та счаст­ли­вой. Он дик­то­вал Сал­ли текст сво­ей бу­ду­щей кни­ги «Это мое соб­ствен­ное», а по­том они от­прав­ля­лись гу­лять и лю­бо­вать­ся окрест­но­стя­ми Асго­ра. Во вре­мя од­ной из

про­гу­лок бы­ло сде­ла­но пред­ло­же­ние ру­ки и серд­ца, на сле­ду­ю­щий же день Сал­ли со­бра­ла по­жит­ки и уеха­ла... а че­рез неде­лю пред­ло­же­ние при­ня­ла.

Ес­ли ве­рить Кен­ту, но­вый брак был одоб­рен не толь­ко его детьми, но да­же Фр­эн­сис, хо­тя Сал­ли го­ди­лась ему в до­че­ри. С мо­ло­дой су­пру­гой он был счаст­лив до кон­ца жиз­ни, хо­тя в по­след­ние го­ды ему при­хо­ди­лось непро­сто. Да, в во­ен­ное вре­мя он пе­ри­о­ди­че­ски по­лу­чал до­воль­но вы­год­ные за­ка­зы. Да, в его твор­че­стве бы­ли еще свет­лые, ро­ман­тич­ные, без­мя­теж­ные пей­за­жи Мон­хе­га­на и Вир­джи­нии. Но, су­дя по гнев­но­му и горь­ко­му то­ну вто­рой по­ло­ви­ны его ав­то­био­гра­фии, на­сту­пив­шая эпо­ха бы­ла для ху­дож­ни­ка в це­лом

­тре­вож­ной и непри­ят­ной («По­пы­тай­тесь сыг­рать на скрип­ке, ко­гда го­рит Рим!»).

Он участ­во­вал в ра­бо­те Все­мир­но­го кон­грес­са Дви­же­ния сто­рон­ни­ков ми­ра и Сток­гольм­ско­го кон­грес­са за за­пре­ще­ние атом­но­го ору­жия, был од­ним из ини­ци­а­то­ров и ав­то­ров Сток­гольм­ско­го воз­зва­ния, тре­бо­вав­ше­го без­услов­но­го за­пре­ще­ния атом­но­го ору­жия... В том же 1950 го­ду Ро­ку­элл Кент по­се­тил СССР – и вы­ска­зал го­ря­чее одоб­ре­ние все­му уви­ден­но­му, по­сле че­го на несколь­ко лет был ли­шен за­гран­пас­пор­та. Но так же рья­но, как ко­гда-то встал на за­щи­ту Сак­ко и Ван­цет­ти, в 1950-х он всту­пил в борь­бу за спа­се­ние жиз­ни су­пру­гов Ро­зен­берг. Ти­пич­но кен­тов­ская упря­мая на­стой­чи­вость за­став­ля­ла его сра­жать­ся за спра­вед­ли­вость. Не раз ему при­хо­ди­лось пред­ста­вать пе­ред су­дом. Он был од­ним из де­я­те­лей ис­кусств, вы­зван­ных в Ко­мис­сию по рас­сле­до­ва­нию ан­ти­аме­ри­кан­ской де­я­тель­но­сти – и от­ка­зал­ся от­ве­чать на во­про­сы, поль­зу­ясь пя­той по­прав­кой к Кон­сти­ту­ции.

В по­ли­ти­че­ских при­стра­сти­ях Ро­ку­элл Кент так же вдох­но­вен­но смот­рел на во­сток, как в эс­те­ти­че­ских – на се­вер. Пер­со­наль­ный враг мак­кар­тиз­ма, пе­вец про­стых тру­же­ни­ков, не жа­ле­ю­щий хва­леб­ных од на­род­но­сти и ор­га­нич­но­сти со­ци­а­ли­сти­че­ско­го ре­а­лиз­ма... Ло­гич­но, что Со­вет­ский Со­юз пла­тил ему той же мо­не­той – при­зна­ни­ем и вос­хва­ле­ни­я­ми.

В 1957-1958 го­дах вы­став­ки Кен­та про­шли в Москве, Ле­нин­гра­де, Ки­е­ве, Одес­се. Сам он, ко­гда ему вер­ну­ли за­гран­пас­порт, вновь по­се­тил вме­сте с лю­би­мой же­ной по­лю­бив­шу­ю­ся ему стра­ну – и от­чи­тал­ся о сво­их впе­чат­ле­ни­ях в кни­ге «О лю­дях и го­рах». Лич­но дру­жил и пе­ре­пи­сы­вал­ся с со­вет­ским по­слом Лит­ви­но­вым, жур­на­ли­стом и по­ляр­ным ис­сле­до­ва­те­лем

Ни­ки­той Бо­лот­ни­ко­вым, ка­ри­ка­ту­ри­ста­ми Кукры­ник­са­ми

и дру­ги­ми ху­дож­ни­ка­ми, по­да­рил Со­ю­зу во­семь де­сят­ков жи­во­пис­ных по­ло­тен, во­семь со­тен гра­фи­че­ских ра­бот и не­ко­то­рые ру­ко­пи­си. Стал по­чет­ным чле­ном Ака­де­мии ху­до­жеств СССР и по­лу­чил Меж­ду­на­род­ную Ле­нин­скую пре­мию «За укреп­ле­ние ми­ра меж­ду на­ро­да­ми».

Его кни­ги ак­тив­но пе­ре­во­ди­ли, пе­ча­та­ли и чи­та­ли в СССР. Мож­но ска­зать, что Ро­ку­элл Кент стал для со­вет­ской пуб­ли­ки кем-то вро­де «ху­до­же­ствен­но­го Х емин­гу­эя» (или Ди­на Ри­да), то есть дру­гом стра­ны, «на­шим че­ло­ве­ком в за­гни­ва­ю­щей ка­пи­та­ли­сти­че­ской Аме­ри­ке». На мно­гих сте­нах «од­ной ше­стой ча­сти су­ши» ря­дом с порт­ре­та­ми бо­ро­да­то­го па­пы Хэ­ма в сви­те­ре ви­се­ли ре­про­дук­ции су­ро­во-ро­ман­тич­ных се­вер­ных пей­за­жей Кен­та.

Ста­рость ху­дож­ни­ка не бы­ла спо­кой­ной и без­мя­теж­ной. По­стиг­ший его ин­сульт сов­пал с пе­ре­жи­ва­ни­я­ми по по­во­ду Ка­риб­ско­го кри­зи­са, по­том слу­чил­ся сер­деч­ный при­ступ, а че­рез несколь­ко лет сго­рел дом, и в по­жа­ре по­гиб­ло нема­ло цен­ных ра­бот... И все же Кент до кон­ца жиз­ни не из­ме­нял сво­е­му упрям­ству и про­дол­жал ак­тив­но ра­бо­тать, так что смог удо­вле­тво­рен­но кон­ста­ти­ро­вать, ози­рая сде­лан­ное: «Это мое соб­ствен­ное» (имен­но так, с ха­рак­тер­ной гор­до­стью, оза­гла­вил он од­ну из сво­их ав­то­био­гра­фи­че­ских книг).

Сло­ва эти лег­ли и на над­гроб­ную пли­ту ху­дож­ни­ка. 13 мар­та 1971 го­да за­вер­ши­лось его дол­гое и аван­тюр­ное зем­ное пу­те­ше­ствие... и, воз­мож­но, про­дол­жил­ся путь на­встре­чу «огром­но­му неиз­вест­но­му, непо­зна­ва­е­мо­му, что при­су­ще че­ло­ве­ку, зве­рям, пти­цам и жу­кам, де­ре­вьям, цве­там и гри­бам, зем­ле, солн­цу, луне и звез­дам».

УРО­КИ ВЫСШЕЙ МА­ТЕ­МА­ТИ­КИ Де­воч­ка лю­би­ла стре­лять. «При­це­лить­ся, на­жать и по­пасть! – вот что бы­ло мо­им иде­а­лом». И все дет­ство от­ча­ян­но жа­ле­ла, что не ро­ди­лась маль­чи­ком.

Она по­яви­лась на свет вско­ре по­сле пер­вой рус­ской ре­во­лю­ции, 8(21) мар­та 1907 го­да, в го­ро­де, ко­то­рый в Рос­сий­ской им­пе­рии на­зы­вал­ся Ре­вель, а в Эсто­нии – Тал­линн. Ее отец, Сер­гей Дол­гин­цев, был сы­ном куп­ца пер­вой гиль­дии, ли­шен­ным ма­те­ри­аль­ной под­держ­ки се­мьи (он са­мо­воль­но пе­ре­шел с ме­ди­цин­ско­го фа­куль­те­та, ку­да устро­ил его отец, на фи­зи­ко­ма­те­ма­ти­че­ский). Сде­лать на­уч­ную ка­рье­ру из-за де­неж­ных за­труд­не­ний и ран­ней же­нить­бы ему не уда­лось, и Сер­гей Фе­до­ро­вич стал школь­ным учи­те­лем ма­те­ма­ти­ки. Его же­на Оль­га

Дмит­ри­ев­на до сва­дьбы пре­по­да­ва­ла в млад­ших клас­сах, а поз­же по­свя­ти­ла се­бя де­тям. Их бы­ло трое: сы­но­вья Илья и Ни­кол­ка и дочь Еле­на.

В по­след­нем спо­кой­ном в жиз­ни стра­ны 1913 го­ду се­мья пе­ре­еха­ла в сто­ли­цу, где Сер­гей Фе­до­ро­вич по­лу­чил долж­ность ин­спек­то­ра Пер­вой пе­тер­бург­ской гим­на­зии. Дол­гин­це­вым да­ли ка­зен­ную квар­ти­ру при гим­на­зии. В сто­ли­це Ле­на по­шла в шко­лу и по­сле ре­во­лю­ции ока­за­лась в од­ном клас­се с Дмит­ри­ем Шо­ста­ко­ви­чем.

Со все­ми сво­и­ми детьми Сер­гей Фе­до­ро­вич Дол­гин­цев с ран­не­го воз­рас­та за­ни­мал­ся ма­те­ма­ти­кой, при­чем сра­зу высшей, счи­тая ее лег­че эле­мен­тар­ной. Од­на­ко бра­тья быст­ро со­шли с ди­стан­ции – выс­шую ма­те­ма­ти­ку схва­ты­ва­ла на ле­ту толь­ко Еле­на. Са­ма она в зре­лом воз­расте от­но­си­ла это не на счет сво­их спо­соб­но­стей, на­зы­вая их уме­рен­ны­ми, а ста­ви­ла в за­слу­гу уни­каль­но­му пе­да­го­ги­че­ско­му та­лан­ту от­ца, ко­то­ро­го очень лю­би­ла.

Вско­ре на­ча­лась вой­на, Пе­тер­бург стал Пет­ро­гра­дом, про­изо­шла ре­во­лю­ция, до­ста­ток се­мьи Дол­гин­це­вых рух­нул вме­сте с эко­но­ми­кой стра­ны. Еле­на вспо­ми­на­ла се­мей­ный обед вре­мен «во­ен­но­го ком­му­низ­ма»: «ку­соч­ки жмы­ха, ко­жи­ца от кем-то съе­ден­ной ры­бы, ку­соч­ки че­го-то несъе­доб­но­го, пах­ну­ще­го му­ску­сом... По­сле еды ма­ма ак­ку­рат­но “уби­ра­ла со сто­ла”, скла­ды­вая [бу­маж­ные] “та­рел­ки” в “за­пас­ный ящик” – сбо­ри­ще то­го, чем на­до бы­ло то­пить бур­жуй­ку». И непо­бе­ди­мый юмор, с ко­то­рым встре­чал ка­та­стро­фи­че­ские пе­ре­ме­ны в жиз­ни стра­ны ее отец: «Иду по ули­це. Ви­жу над­пись “Не скоп­лять­ся!” Шел и все вре­мя скоп­лял­ся. И ни­кто это­го не за­ме­тил. Не аре­сто­ва­ли...»

Еле­на Сер­ге­ев­на все­гда под­чер­ки­ва­ла, что имен­но из люб­ви к от­цу сде­ла­ла сво­ей про­фес­си­ей ма­те­ма­ти­ку, а не ли­те­ра­ту­ру – не­смот­ря на то, что пи­са­ла то­же с дет­ских лет. «Внешне я бы­ла при­рож­ден­ным ма­те­ма­ти­ком. А  внут­ренне я боль­ше тя­ну­лась к ли­те­ра­ту­ре. Так и сло­жи­лась моя даль­ней­шая жизнь – меж­ду ма­те­ма­ти­кой и ли­те­ра­ту­рой».

УНИ­ВЕР­СИ­ТЕТ В 1923 го­ду, окон­чив шко­лу, Еле­на Дол­гин­це­ва по­сту­пи­ла на фи­зи­ко-ма­те­ма­ти­че­ский фа­куль­тет Пет­ро­град­ско­го го­су­дар­ствен­но­го уни­вер­си­те­та. По тем вре­ме­нам это был крайне экс­тра­ва­гант­ный вы­бор для де­вуш­ки: из 280 сту­ден­тов фа­куль­те­та к пре­крас­но­му по­лу при­над­ле­жа­ли толь­ко пя­те­ро. «Есте­ствен­но, вни­ма­ни­ем мы поль­зо­ва­лись необы­чай­ным. Груп­па муж­чин

и од­на де­вуш­ка. “Со­ба­чья сва­дьба”, – бур­чал недо­воль­но ста­рик-сто­рож у па­рад­но­го вхо­да».

Пет­ро­град­ский, а вско­ре Ле­нин­град­ский уни­вер­си­тет пе­ре­жи­вал по­сле­ре­во­лю­ци­он­ные пер­тур­ба­ции и борь­бу меж­ду «бе­ло­гвар­дей­ской» и «крас­ной» про­фес­су­рой. Ед­ко вы­сме­и­вая пре­по­да­вав­ше­го на фа­куль­те­те без­гра­мот­но­го «крас­но­го про­фес­со­ра», Еле­на Сер­ге­ев­на пи­са­ла, что по­лу­ле­галь­ная клич­ка «бе­ло­гвар­дей­ская про­фес­су­ра» вос­при­ни­ма­лась то­гда с юмо­ром, как и вся окру­жа­ю­щая дей­стви­тель­ность – о тер­ро­ре два­дца­тых мо­ло­дежь ее по­ко­ле­ния узна­ла го­раз­до поз­же.

В сво­их вос­по­ми­на­ни­ях она очень по­дроб­но и жи­во, с боль­шой лю­бо­вью опи­сы­ва­ла сво­их уни­вер­си­тет­ских пре­по­да­ва­те­лей. Сре­ди тех, кто сфор­ми­ро­вал Еле­ну Вент­цель как уче­но­го, бы­ли ма­те­ма­ти­ки Гри­го­рий Фих­тен­гольц, На­деж­да Гер­нет, Гу­рий Ко­ло­сов, Бо­рис Де­лоне, Иван Ива­нов, Иван Ви­но­гра­дов, А ндрей Жу­рав­ский; а так­же фи­зик Орест Хволь­сон, ис­то­рик Ев­ге­ний Тар­ле, чьи спец­кур­сы на дру­гих фа­куль­те­тах сту­дент­ка Дол­гин­це­ва по­се­ща­ла по соб­ствен­но­му же­ла­нию. Кро­ме то­го, она хо­ди­ла на со­бра­ния «Воль­фи­лы» – Воль­ной фи­ло­соф­ской ас­со­ци­а­ции во гла­ве с А ндре­ем Бе­лым, где со­би­ра­лись мо­ло­дые по­эты.

По­сколь­ку пе­ре­во­дов спе­ци­аль­ной ли­те­ра­ту­ры бы­ло крайне ма­ло, для под­го­тов­ки к эк­за­ме­нам, вспо­ми­на­ла Еле­на Сер­ге­ев­на, сту­ден­ты ис­поль­зо­ва­ли кни­ги на раз­ных язы­ках: «Не зна­ешь язы­ка? Так вы­учи! Усва­и­вая ма­те­ма­ти­ку, мы по­пут­но изу­ча­ли еще и язы­ки. Фран­цуз­ский, немец­кий, ино­гда ан­глий­ский, ре­же – ита­льян­ский». Сти­пен­дии в уни­вер­си­те­те пла­ти­ли толь­ко немно­го­чис­лен­ным сту­ден­там из ком­со­моль­ской но­мен­кла­ту­ры, осталь­ные за­ра­ба­ты­ва­ли на жизнь са­ми. Юно­ши – раз­груз­кой ва­го­нов и барж на Не­ве, а Еле­на бра­ла уче­ни­ков, за­ни­ма­ясь с ни­ми ма­те­ма­ти­кой.

Ди­п­лом­ную ра­бо­ту она пи­са­ла под ру­ко­вод­ством про­фес­со­ра Ви­но­гра­до­ва, но вспо­ми­на­ла, что он от­нес­ся к сво­е­му ку­ра­тор­ству фор­маль­но и ее ра­бо­ту пе­ред за­щи­той так и не про­смот­рел – ошиб­ку в ней она отыс­ка­ла са­ма год спу­стя.

Уни­вер­си­тет­ские го­ды Еле­на Сер­ге­ев­на за­пом­ни­ла как вре­мя сво­бод­ное,

­счаст­ли­вое и на­чи­сто ли­шен­ное стра­ха. «Глав­ным ощу­ще­ни­ем, ко­то­рое я вспо­ми­на­ла, ду­мая о тех вре­ме­нах, бы­ла гор­дость. Гор­дость за то, что у нас – все по-но­во­му. (...) Не стес­нен­ные ни­ка­ки­ми пра­ви­ла­ми, мы жи­ли са­ми для се­бя, ни­ко­му ни в чем не от­да­вая от­че­та».

ДИМИТРИЙ ЧЕ­РЕЗ «И» Пред­ме­том от­дель­ной гор­до­сти мо­ло­де­жи два­дца­тых бы­ла пол­ная и со­кру­ши­тель­ная по­бе­да над пред­рас­суд­ка­ми, ре­гла­мен­ти­ро­вав­ши­ми лич­ную жизнь, с цер­ко­вью и сва­деб­ны­ми тор­же­ства­ми вклю­чи­тель­но. Как пра­ви­ло, мо­ло­до­же­ны тех лет не ме­ня­ли фа­ми­лий и ча­сто да­же не се­ли­лись вме­сте. Но Еле­на, очень до­ро­жив­шая сво­ей сво­бо­дой и неза­ви­си­мо­стью, в ито­ге все сде­ла­ла не так.

В 1929 го­ду Еле­на Дол­гин­це­ва окон­чи­ла уни­вер­си­тет, по­лу­чив ди­плом ма­те­ма­ти­ка с пра­вом пре­по­да­ва­ния в сред­ней и высшей шко­ле. Ра­бо­тать яко­бы по спе­ци­аль­но­сти она по­сту­пи­ла в за­ве­де­ние под на­зва­ни­ем Осте­х­бю­ро («Ви­ди­мо, “осо­бое” и, ви­ди­мо, “тех­ни­че­ское”», – рас­шиф­ро­вы­ва­ла Еле­на Сер­ге­ев­на), где ее обя­зан­но­стью бы­ло от­си­жи­вать вось­ми­ча­со­вой ра­бо­чий день в кро­хот­ной ком­на­те на од­но­го: впо­след­ствии она сде­ла­ла вы­вод, что это бю­ро бы­ло за­чат­ком бу­ду­щих ла­гер­ных «ша­ра­шек». Ни­ка­кой ра­бо­ты ей не по­ру­ча­ли и, бу­дучи че­ло­ве­ком де­я­тель­ным, Еле­на вско­ре от­ту­да ушла пре­по­да­вать в тех­ни­кум, где то­же дер­жа­лась с тру­дом – из-за спе­ци­фи­че­ско­го “про­ле­тар­ско­го” кон­тин­ген­та уче­ни­ков.

Сле­ду­ю­щее ме­сто в усло­ви­ях то­таль­ной без­ра­бо­ти­цы по­мог най­ти быв­шей лю­би­мой сту­дент­ке про­фес­сор Ан­дрей Мит­ро­фа­но­вич Жу­рав­ский, кста­ти, чи­тав­ший у нее тео­рию ве­ро­ят­но­стей – бу­ду­щую на­уч­ную спе­ци­а­ли­за­цию Еле­ны Вент­цель. Ме­сто бы­ло, как она вспо­ми­на­ла, «ска­зоч­ное» – долж­ность вы­чис­ли­те­ля ва ртил­ле­рий­ской ака­де­мии РККА.Ж урав­ский пре­ду­пре­дил, что ее бу­ду­ще­го на­чаль­ни­ка зо­вут Димитрий Алек­сан­дро­вич Вент­цель – ни в ко­ем слу­чае не Дмит­рий!

Это «и» в име­ни, за­ме­ти­ла поз­же Еле­на, в се­мье Вент­це­лей бе­рег­ли, как осо­бен­ный знак. Фа­ми­лия бы­ла дво­рян­ская, эст­лянд­ско­го про­ис­хож­де­ния. Димитрий учил­ся на фи­зи­ко-ма­те­ма­ти­че­ском фа­куль­те­те Пет­ро­град­ско­го уни­вер­си­те­та, но был при­зван на фронт, где стал ар­тил­ле­ри­стом, а вско­ре по­сле воз­вра­ще­ния с вой­ны по­сту­пил ва ртил­ле­рий­скую ака­де­мию. Де­лом его жиз­ни ста­ла бал­ли­сти­ка – то са­мое «при­це­лить­ся, на­жать и по­пасть!».

Жу­рав­ский, ко­то­рый сам по­лу­шут­ли­во уха­жи­вал за Еле­ной, на­пут­ство­вал ее: «Толь­ко смот­ри­те, не увле­ки­тесь!» – и при­мер­но тот же текст озву­чил са­мо­му Вент­це­лю. Но ни он, ни она про­фес­со­ра не по­слу­ша­ли – и уже че­рез несколь­ко ме­ся­цев по­же­ни­лись. Еле­на взя­ла фа­ми­лию му­жа и, эт­ни­че­ская рус­ская, всю жизнь ре­гу­ляр­но по­па­да­ла в неод­но­знач­ные си­ту­а­ции из-за «по­до­зри­тель­ной» фа­ми­лии.

В но­вом ка­че­стве они при­шли вдво­ем в го­сти кж урав­ско­му. «С ка­ким вы­ра­же­ни­ем ли­ца встре­тил нас Ан­дрей Мит­ро­фа­но­вич – это чи­та­тель мо­жет се­бе пред­ста­вить. А всю мою даль­ней­шую жизнь с Ди­мит­ри­ем Алек­сан­дро­ви­чем я ко­гда-ни­будь опи­шу от­дель­но, ес­ли, ко­неч­но, хва­тит вре­ме­ни».

Вре­ме­ни ей, к со­жа­ле­нию, не хва­ти­ло. Но все, кто знал лич­но Еле­ну Сер­ге­ев­ну и Ди­мит­рия Алек­сан­дро­ви­ча, за­пом­ни­ли их как уди­ви­тель­но гар­мо­нич­ную па­ру и пе­ре­ска­зы­ва­ли о них ле­ген­ды. На­при­мер, как од­на­ж­ды, ко­гда к Елене при­е­хал друг дет­ства, она, же­лая по­об­щать­ся с ним на­едине, от­пра­ви­ла му­жа на кух­ню ва­рить ко­фе. Димитрий вер­нул­ся с го­ря­чей джез­вой мол­ние­нос­но: «Сам Отел­ло не мог бы сва­рить ко­фе быст­рее!» И даль­ше они уже сво­бод­но об­ща­лись и сме­я­лись втро­ем.

Еле­на и Димитрий про­жи­ли вме­сте око­ло чет­вер­ти ве­ка.

«ВО ВРЕ­МЯ ВОЙ­НЫ, НА КУХНЕ, НО­ЧЬЮ...» В 1934 го­ду Димитрий Алек­сан­дро­вич Вент­цель был на­зна­чен на­чаль­ни­ком ка­фед­ры авиа­ци­он­ной бал­ли­сти­ки в но­во­со­здан­ной в Москве Во­ен­но-воз­душ­ной ин­же­нер­ной ака­де­мии РККА им. Н.Е.Ж уко­вско­го (го­во­ри­ли «име­ни про­фес­со­ра Жу­ков­ско­го» – что­бы не пу­тать с по­этом). На но­вое ме­сто пе­ре­еха­ла с му­жем и Еле­на Сер­ге­ев­на с их трех­лет­ней до­че­рью Та­тья­ной.

Еле­на Вент­цель на­ча­ла ра­бо­тать ва ка­де­мии на­чаль­ни­ком вы­чис­ли­тель­но­го бю­ро ар­тил­ле­рий­ско­го фа­куль­те­та. В са­мое страш­ное вре­мя, на счет ко­то­ро­го Еле­на Сер­ге­ев­на не пи­та­ла ни­ка­ких ил­лю­зий – ноч­ные аре­сты про­ис­хо­ди­ли бук­валь­но в со­сед­них квар­ти­рах, – у Вент­це­лей ро­ди­лись сы­но­вья Алек­сандр (1937) и Ми­ха­ил (1939). Вско­ре по­сле рож­де­ния млад­ше­го Еле­на Сер­ге­ев­на на­ча­ла пре­по­да­вать ва ка­де­мии на ка­фед­ре воз­душ­ной стрель­бы.

На тра­ди­ци­он­ный жур­на­лист­ский во­прос о том, как ей уда­ва­лось сов­ме­щать на­уч­ную ра­бо­ту с мно­го­дет­ным ма­те­рин­ством, она все­гда от­ве­ча­ла ис­кренне: ни­как не уда­ва­лось. «По-мо­е­му, в по­пыт­ках “объ­ять необъ­ят­ное” непре­мен­но что­ни­будь стра­да­ет – или ра­бо­та, или дом, или и то и дру­гое вме­сте. У  ме­ня лич­но стра­дал дом. (...) Про­сто об­сто­я­тель­ства сло­жи­лись так, что мне бы­ло ко­му по­мо­гать – ба­буш­ки, ня­ни».

Ко­гда на­ча­лась вой­на, Ака­де­мию эва­ку­и­ро­ва­ли в Сверд­ловск. Еле­на Сер­ге­ев­на уез­жа­ла в эва­ку­а­цию с му­жем, тре­мя ма­лень­ки­ми детьми и с ма­те­рью, ко­то­рую уда­лось вы­вез­ти из Ле­нин­гра­да; Сер­гей Фе­до­ро­вич остал­ся и во вре­мя бло­ка­ды умер.

В Сверд­лов­ске то­же бы­ло го­лод­но, при­хо­ди­лось ез­дить в сель­скую мест­ность менять ве­щи на про­дук­ты. Од­на­ж­ды на об­рат­ном пу­ти ее по­пы­та­лись столк­нуть с по­ез­да, но сра­бо­тал крик: «Пу­сти­те, пу­сти­те, я же­на ге­не­ра­ла!» «Ни­ко­гда не зна­ешь, что в та­кую ми­ну­ту за­кри­чишь», – с недо­уме­ни­ем вспо­ми­на­ла она.

В ты­лу Ака­де­мия функ­ци­о­ни­ро­ва­ла осо­бен­но ин­тен­сив­но, го­то­вя во­ен­ных спе­ци­а­ли­стов по уско­рен­ной про­грам­ме,

­Еле­на Сер­ге­ев­на пре­по­да­ва­ла по 12-14 ча­сов в сут­ки, а па­рал­лель­но пи­са­ла кан­ди­дат­скую дис­сер­та­цию. «Во вре­мя вой­ны, на кухне, но­чью, при све­те све­чи», – че­рез мно­го лет мо­ти­ви­ро­ва­ла она свою невест­ку, чьи лич­ные труд­но­сти в на­уч­ной ра­бо­те на этом фоне мерк­ли. Еле­на Вент­цель за­щи­ти­лась в 1944 го­ду.

Об­ща­ясь с прес­сой, о во­ен­ных го­дах она от­чи­ты­ва­лась ла­ко­нич­но и без па­фо­са: «Я  ра­бо­та­ла, как все лю­ди во­круг».

ТЕО­РИЯ ВЕ­РО­ЯТ­НО­СТЕЙ «Да­же внешне это бы­ла уди­ви­тель­но кра­си­вая па­ра. Как го­во­рит­ся, “Бог их от­ме­тил”. Ему пе­ре­ва­ли­ло за пять­де­сят, но это был строй­ный, под­тя­ну­тый ге­не­рал хо­ро­ше­го сред­не­го ро­ста, с ак­ку­рат­ной ров­ной при­чес­кой. Лег­ко бы­ло пред­ста­вить его бли­ста­тель­ным ко­ман­ди­ром од­но­го из ста­рин­ных гвар­дей­ских пол­ков. (...) Еле­на Сер­ге­ев­на – в де­ви­че­стве Дол­гин­це­ва – бы­ла уди­ви­тель­но кра­си­ва. Не­круп­ные, очень при­ят­ные чер­ты ли­ца ее сра­зу при­вле­ка­ли вни­ма­ние, она бы­ла очень по­хо­жа на Бы­ст­риц­кую, а мо­жет быть, со­всем на­обо­рот – Бы­ст­риц­кая по­хо­жа на нее. Она бы­ла под стать сво­е­му бли­став­ше­му та­лан­та­ми су­пру­гу».

Так пи­сал о су­пру­гах Вент­цель Вик­тор Га­стел­ло (сын зна­ме­ни­то­го лет­чи­ка

Ни­ко­лая Га­стел­ло), ко­то­рый в на­ча­ле пя­ти­де­ся­тых учил­ся в Во­ен­но-воз­душ­ной ака­де­мии у них обо­их. Он вспо­ми­нал, как од­на­ж­ды на лек­ции Еле­на Сер­ге­ев­на вдруг спро­си­ла: «Пред­по­ло­жим, в ауди­то­рии си­дит сто обе­зьян. Все обе­зья­ны бес­по­ря­доч­но ко­ло­тят ла­па­ми по ма­шин­ке... Ка­ко­ва ве­ро­ят­ность, что к ис­хо­ду дня они на­пи­шут Боль­шую Со­вет­скую Эн­цик­ло­пе­дию?» Сту­ден­ты, ко­то­рых в ауди­то­рии то­же бы­ло око­ло ста, за­мет­но ожи­ви­лись. Од­но­каш­ник Га­стел­ло Па­вел Хма­ра че­рез несколь­ко лет узнал,

что в ори­ги­на­ле, у Нор­бер­та Ви­не­ра, обе­зья­ны пе­ча­та­ли Бри­тан­скую эн­цик­ло­пе­дию, и со­об­щил пре­по­да­ва­тель­ни­це об этом. «Она рас­сме­я­лась и ска­за­ла, что не пре­тен­ду­ет на ав­тор­ство, но наш вне­зап­но став­ший за­сы­пать курс нуж­но бы­ло раз­бу­дить лю­бой це­ной!»

Димитрий Алек­сан­дро­вич и Еле­на Сер­ге­ев­на мно­го пе­ре­жи­ли вме­сте. Рас­ска­зы­ва­ли, буд­то не­за­дол­го до смер­ти Ста­ли­на некая ши­ро­ко из­вест­ная в уз­ких кру­гах «лич­ность» пе­ре­ста­ла здо­ро­вать­ся с Вент­це­лем: все зна­ли, что это без­оши­боч­ный при­знак «по­па­да­ния в спис­ки» и ско­ро­го аре­ста. Еле­на Сер­ге­ев­на со­жгла свои днев­ни­ки и на­брос­ки ли­те­ра­тур­ных про­из­ве­де­ний, ко­то­рые пи­са­ла то­гда в стол. Но, к сча­стью, по­до­спе­ло на­граж­де­ние Ста­лин­ски­ми пре­ми­я­ми за 1951 год, и Димитрий Алек­сан­дро­вич ока­зал­ся в чис­ле ла­у­ре­а­тов, что неглас­но счи­та­лось «стоп-сиг­на­лом» для НКВД.

Су­пру­ги Вент­цель на­пи­са­ли в со­ав­тор­стве од­ну кни­гу: «Эле­мен­ты тео­рии ве­ро­ят­но­стей и при­бли­жен­ных вы­чис­ле­ний» (1949). Сле­ду­ю­щую свою ра­бо­ту – очень по­пу­ляр­ные в свое вре­мя «Та­б­ли­цы для ве­ро­ят­но­стей по­ра­же­ния са­мо­ле­та ар­тил­ле­рий­ски­ми сна­ря­да­ми в рам­ках ги­по­те­зы о схе­ме двух групп оши­бок», Еле­на Сер­ге­ев­на пи­са­ла уже са­ма. А ее учеб­ник «Тео­рия ве­ро­ят­но­стей» стал на­уч­ным бест­сел­ле­ром, неод­но­крат­но пе­ре­из­да­вал­ся и был пе­ре­ве­ден на мно­же­ство язы­ков.

В ВВИА им. Жу­ков­ско­го по­го­ва­ри­ва­ли, буд­то к на­уч­ным до­сти­же­ни­ям же­ны ге­не­рал-май­ор Вент­цель от­но­сил­ся с опре­де­лен­ной до­лей скеп­си­са и рев­но­сти. В ле­то­пи­си Ака­де­мии оста­лась не пре­тен­ду­ю­щая на до­сто­вер­ность ле­ген­да о за­щи­те док­тор­ской дис­сер­та­ции Еле­ной Сер­ге­ев­ной. Буд­то бы, опа­са­ясь, что Димитрий Алек­сан­дро­вич с его на­уч­ным ав­то­ри­те­том спо­со­бен «за­ру­бить» ее на за­щи­те, она со­хра­ни­ла да­ту в тайне, а на­ка­нуне от­пра­ви­лась с му­жем в от­пуск. На пол­до­ро­ги вне­зап­но «вспом­ни­ла», что в до­ме не вы­клю­чен утюг, и экс­трен­но вер­ну­лась в Моск­ву. К су­пру­гу на ку­рор­те она при­со­еди­ни­лась уже док­то­ром тех­ни­че­ских на­ук. Так или ина­че, док­тор­скую Еле­на Сер­ге­ев­на Вент­цель за­щи­ти­ла в 1953 го­ду, а в 1955-м ста­ла про­фес­со­ром ка­фед­ры воз­душ­ной стрель­бы.

В июле 1955 го­да умер­ла Оль­га Дмит­ри­ев­на, мать Еле­ны Сер­ге­ев­ны. В день ее по­хо­рон, 20 июля, Димитрий Алек­сан­дро­вич не­ожи­дан­но для всех скон­чал­ся от сер­деч­но­го при­сту­па. Ему бы­ло пять­де­сят шесть лет.

Еле­на Сер­ге­ев­на пе­ре­жи­ла му­жа по­чти на пол­ве­ка.

НА ИСПЫТАНИЯХ Сту­дент Па­вел Хма­ра по­свя­тил лю­би­мой пре­по­да­ва­тель­ни­це эпи­грам­му:

Близ­ка и вправ­ду к ги­бе­ли пла­не­та: Не мо­жет же она су­ще­ство­вать, Ко­гда та­кие жен­щи­ны, как эта Нас учат не лю­бить, а уби­вать!

Елене Сер­ге­евне, не тер­пев­шей ле­сти, по­нра­ви­лось.

На­би­ра­ла обо­ро­ты хо­лод­ная вой­на. С на­ча­ла пя­ти­де­ся­тых Еле­на Сер­ге­ев­на Вент­цель вме­сте с про­фес­со­ром Ев­ге­ни­ем Ва­си­лье­ви­чем Зо­ло­то­вым ру­ко­во­ди­ла «бан­дой эф­фек­тив­щи­ков» – груп­пой мо­ло­дых спе­ци­а­ли­стов, за­ни­мав­ших­ся про­бле­ма­ми по­вы­ше­ния эф­фек­тив­но­сти стрель­бы зе­нит­ной ар­тил­ле­рии по воз­душ­ным це­лям. «Бан­да» со­би­ра­лась на квар­ти­ре у про­фес­со­ра Вент­цель: ­об­суж­да­ли

на­уч­но-во­ен­ные во­про­сы, по­мо­га­ли друг дру­гу с за­щи­той дис­сер­та­ций, а еще ез­ди­ли на по­ли­го­ны про­во­дить ис­пы­та­ния бо­е­при­па­сов на эф­фек­тив­ность.

Быв­ший «эф­фек­тив­щик» про­фес­сор Илья По­го­жев вспо­ми­нал, как од­на­ж­ды на по­ли­гоне в орен­бург­ской сте­пи про­ве­ря­ли, за­го­ра­ют­ся ли от зе­нит­но­го сна­ря­да са­мо­лет­ные топ­лив­ные ба­ки. «Вот тя­нут­ся дол­гие ми­ну­ты ожи­да­ния, на­ко­нец – под­рыв, участ­ни­ки кон­фе­рен­ции, а в их чис­ле Еле­на Сер­ге­ев­на в дам­ских туф­лях, до­бе­га­ют до го­ря­щих топ­лив­ных ба­ков... По­след­ней подъ­ез­жа­ет по­жар­ная ма­ши­на». Прав­да, по­жар­ный шланг от­ка­зал, а из ог­не­ту­ши­те­ля ока­ти­ли не ба­ки, а участ­ни­ков опы­та, но Еле­на Сер­ге­ев­на вспо­ми­на­ла тот день с удо­воль­стви­ем.

В дру­гой раз про­фес­сор Вент­цель бы­ла вы­нуж­де­на по­се­тить в по­ле­вых усло­ви­ях муж­ской (аль­тер­на­ти­вы не бы­ло) и «без­об­раз­но за­га­жен­ный» сор­тир с со­рван­ной двер­цей. По­сле че­го от­пра­ви­лась раз­би­рать­ся к на­чаль­ни­ку по­ли­го­на – кол­ле­ги шеп­та­лись, что это­му че­ло­ве­ку не по­за­ви­ду­ешь, – и ча­са че­рез два ей вру­чи­ли ключ от по­стро­ен­но­го толь­ко что пер­со­наль­но­го дам­ско­го туа­ле­та.

В по­ве­сти «На испытаниях», бур­ное об­суж­де­ние ко­то­рой рез­ко из­ме­ни­ло жизнь про­фес­со­ра Еле­ны Сер­ге­ев­ны Вент­цель и, по су­ти, сде­ла­ло имя и био­гра­фию пи­са­те­лю И. Гре­ко­вой, прак­ти­че­ски не бы­ло ху­до­же­ствен­но­го вы­мыс­ла. Она зна­ла, о чем пи­шет. Она ви­де­ла все это са­ма.

Y – «И» ГРЕЧЕСКОЕ Ли­те­ра­тур­ный дар про­фес­со­ра Вент­цель не был сек­ре­том для окру­жа­ю­щих. Увле­ка­тель­но, как ро­ман, чи­та­лась ее «Тео­рия ве­ро­ят­но­стей» и дру­гие ма­те­ма­ти­че­ские кни­ги. Еле­на Сер­ге­ев­на с блес­ком со­чи­ня­ла эпи­грам­мы на кол­лег и пи­са­ла в стен­га­зе­ту Ака­де­мии «РС» («Ре­ак­тив­ный сна­ряд» или «Ра­зя­щая са­ти­ра»). Но о том, что она пи­шет про­зу се­рьез­но, пус­кай и для се­бя, в стол, не знал по­чти ни­кто.

Ле­том 1960 го­да Еле­на Сер­ге­ев­на от­ды­ха­ла в до­ме твор­че­ства пи­са­те­лей в Ко­ма­ро­во – слу­чай­но, по при­гла­ше­нию при­я­тель­ни­цы. Там она по­зна­ко­ми­лась с пи­са­тель­ни­цей и жур­на­лист­кой Фри­дой Ви­гдо­ро­вой, за­вя­за­лась друж­ба. Ви­гдо­ро­ва при­зна­ва­лась, что на­пряг­лась, ко­гда по­дру­га да­ла ей по­чи­тать свой рас­сказ – ес­ли б он ока­зал­ся гра­фо­ман­ским, лю­бой от­зыв, чест­ный или ди­пло­ма­тич­ный, гро­зил уда­рить по дру­же­ским от­но­ше­ни­ям. Но рас­сказ «Хо­зя­е­ва жиз­ни» про­из­вел на нее огром­ное впе­чат­ле­ние – по­дру­га ока­за­лась насто­я­щим пи­са­те­лем, хо­тя пе­ча­тать­ся то­гда и не ду­ма­ла.

А  рас­сказ «За про­ход­ной» Еле­на Сер­ге­ев­на на­пи­са­ла спе­ци­аль­но для Ви­гдо­ро­вой – что­бы по­зна­ко­мить по­дру­гу со сре­дой уче­ных-«тех­на­рей» (это бы­ли вре­ме­на кон­цеп­ту­аль­ных спо­ров о «фи­зи­ках и ли­ри­ках»). Та, со сво­ей сто­ро­ны, под­клю­чи­ла свя­зи в пи­са­тель­ских кру­гах, что­бы рас­сказ был на­пе­ча­тан. Ру­ко­пись «в нуж­ный мо­мент» под­су­ну­ли А лек­сан­дру Твар­дов­ско­му, то­гдаш­не­му глав­но­му ре­дак­то­ру жур­на­ла «Но­вый мир». «Ав­то­ра нуж­но иметь в ви­ду на бу­ду­щее. У  него есть пе­ро», – на­пи­сал Твар­дов­ский на ру­ко­пи­си.

Узнав о бу­ду­щей пуб­ли­ка­ции, Еле­на Сер­ге­ев­на за­ду­ма­лась о ли­те­ра­тур­ном псев­до­ни­ме: она бы­ла на­ме­ре­на чет­ко раз­гра­ни­чить две свои ипо­ста­си. «Си­де­ли до­ма, в сто­ло­вой, и всей се­мьей ло­ма­ли го­ло­ву над этой про­бле­мой, – вспо­ми­на­ла невест­ка Еле­ны Сер­ге­ев­ны Алек­сандра Рас­ки­на. – Шли от име­ни Еле­на. Еле­ни­на? Елен­ская? Та­ня Вент­цель вспом­ни­ла тро­ян­скую Еле­ну и го­во­рит:

­Еле­на ­Гре­ко­ва? И тут-то Е.С. вдруг вос­клик­ну­ла: “И. Гре­ко­ва!” И сра­зу ста­ло яс­но, что так то­му и быть».

Псев­до­ним обыг­ры­вал ла­тин­скую бук­ву «иг­рек» (Еле­на Сер­ге­ев­на на­ста­и­ва­ла на уда­ре­нии на вто­рой слог: «и» греческое) и не пред­по­ла­гал рас­шиф­ров­ки ини­ци­а­ла. Но позд­нее в из­да­тель­стве, где вы­хо­ди­ли дет­ские кни­ги И. Гре­ко­вой, по­тре­бо­ва­ли все-та­ки рас­шиф­ро­вать его: так по­яви­лась в вы­ход­ных дан­ных Ири­на Ни­ко­ла­ев­на Гре­ко­ва. Имя «Ири­на» ука­за­но и на об­лож­ках неко­то­рых за­ру­беж­ных пе­ре­во­дов пи­са­тель­ни­цы, а Сер­гей Оже­гов, по­сы­лая ей ан­ке­ту от Ин­сти­ту­та рус­ско­го язы­ка АН СССР, ад­ре­со­вал пись­мо Е.С. Гре­ко­вой.

С этой пу­та­ни­цей она всю жизнь пы­та­лась бо­роть­ся, на­ста­и­вая на па­рал­лель­ном су­ще­ство­ва­нии двух со­вер­шен­но раз­ных лю­дей, двух раз­ных жен­щин: ма­те­ма­ти­ка Еле­ны Сер­ге­ев­ны Вент­цель и пи­са­те­ля И. Гре­ко­вой.

СТЕНОГРАММА В 1963 го­ду «Но­вый мир» опуб­ли­ко­вал еще один рас­сказ И. Гре­ко­вой – «Дам­ский ма­стер», а че­рез три го­да вы­шел пер­вый сбор­ник рас­ска­зов пи­са­тель­ни­цы «Под фо­на­рем». Со­би­рая тек­сты, Еле­на Сер­ге­ев­на не на­шла бу­ду­ще­го за­глав­но­го рас­ска­за (его пер­вое на­зва­ние – «Жел­тый цве­ток»): чер­но­ви­ки она во­об­ще не хра­ни­ла, а чи­сто­вая ру­ко­пись за­те­ря­лась. К сча­стью, ока­за­лось, что дочь-школь­ни­ца од­ной из немно­гих зна­ко­мых, ко­му пи­са­тель­ни­ца да­ва­ла про­честь рас­сказ, ак­ку­рат­но пе­ре­пи­са­ла его се­бе в тет­рад­ку.

Сбор­ник был встре­чен чи­та­те­ля­ми теп­ло, но без осо­бо­го шу­ма, ав­то­ра при­ня­ли в Со­юз пи­са­те­лей. А  в 1967-м «Но­вый мир» на­пе­ча­тал по­весть И. Гре­ко­вой «На испытаниях», по­чти до­ку­мен­таль­ную, про­то­ти­пом глав­но­го ге­роя ко­то­рой, ге­не­ра­ла Си­вер­са, был Димитрий Вент­цель. И вот тут на­ча­лось.

Сна­ча­ла в прес­се про­шел вал раз­гром­ных ре­цен­зий (от­ме­ти­лись «Ого­нек», «Ли­те­ра­тур­ная га­зе­та», «Крас­ная звез­да», «Рус­ская речь», «Мо­ло­дая гвар­дия»). За­тем по­весть за­клей­ми­ли как «идей­но по­роч­ную» на пар­тий­ном со­бра­нии ва ка­де­мии. Еле­ну Сер­ге­ев­ну вы­зва­ли на ко­вер к зам­по­ли­ту, и тот по­пы­тал­ся об­ста­вить де­ло за­ду­шев­но: «Я  хо­чу по­го­во­рить с ва­ми не как ге­не­рал и за­ме­сти­тель на­чаль­ни­ка ака­де­мии с пре­по­да­ва­те­лем, а как чи­та­тель с пи­са­те­лем». – «Пер­вый раз в жиз­ни ме­ня вы­зва­ли к чи­та­те­лю», – от­ре­за­ла она.

16 фев­ра­ля 1968 го­да по­весть «На испытаниях» об­суж­да­ли на за­се­да­нии парт­бю­ро твор­че­ско­го объ­еди­не­ния про­зы мос­ков­ской

пи­са­тель­ской ор­га­ни­за­ции Со­ю­за пи­са­те­лей РСФСР, ку­да по­ми­мо ли­те­ра­то­ров при­шли по­лит­ра­бот­ни­ки ВВС и ВВИА. Еле­на Сер­ге­ев­на разо­сла­ла при­гла­си­тель­ные на за­се­да­ние сво­им дру­зьям – пи­са­те­лям, уче­ным и во­ен­ным. Уже пе­ред са­мым за­се­да­ни­ем она узна­ла, что пла­ни­ру­ет­ся по­ка­за­тель­ная пор­ка, и те, кто всту­пит­ся за по­весть, столк­нут­ся впо­след­ствии с се­рьез­ны­ми про­бле­ма­ми. Еле­на Сер­ге­ев­на об­зва­ни­ва­ла дру­зей и про­си­ла не при­хо­дить; но они при­шли все рав­но.

Со­хра­ни­лась стенограмма за­се­да­ния на 188 стра­ниц с за­пи­сью 27 вы­ступ­ле­ний за и про­тив по­ве­сти. Вы­ступ­ле­ний «за» ока­за­лось ощу­ти­мо боль­ше. При­слал пись­мо в за­щи­ту И. Гре­ко­вой Кор­ней Чу­ков­ский, ко­то­рый не смог при­е­хать сам по со­сто­я­нию здо­ро­вья. Неко­е­го пол­ков­ни­ка А., за­явив­ше­го, что «все лю­ди на­ше­го мно­го­ты­сяч­но­го кол­лек­ти­ва и мест­ные жи­те­ли осуж­да­ют по­весть», со­брав­ши­е­ся про­сто осме­я­ли. Од­на­ко, не­смот­ря на от­ра­жен­ную в сте­но­грам­ме оче­вид­ную по­бе­ду здра­во­го смыс­ла и ли­те­ра­тур­но­го вку­са над пар­тий­но-сол­да­фон­ским аб­сур­дом, за­пу­щен­ная кам­па­ния трав­ли все рав­но на­би­ра­ла обо­ро­ты.

Про­фес­сор Еле­на Сер­ге­ев­на Вент­цель не раз за­яв­ля­ла, что пи­са­тель И. Гре­ко­ва не име­ет ни­ка­ко­го от­но­ше­ния ка ка­де­мии им. Жу­ков­ско­го, но для пар­тий­ной но­мен­кла­ту­ры это бы­ло слиш­ком слож­но. У  ру­ко­вод­ства ВВИА воз­ник­ли про­бле­мы с вы­ше­сто­я­щим на­чаль­ством из-за «неже­ла­тель­но­го эле­мен­та» ва ка­де­мии. Пе­ред оче­ред­ным го­ло­со­ва­ни­ем уче­но­го со­ве­та по пред­став­ле­ни­ям на про­фес­сор­ские долж­но­сти чле­нам со­ве­та бы­ло стро­го ре­ко­мен­до­ва­но не под­дер­жи­вать кан­ди­да­ту­ру Вент­цель. Ее под­дер­жа­ли по­чти еди­но­глас­но – од­на­ко сра­зу же по­сле го­ло­со­ва­ния Еле­на Сер­ге­ев­на по­да­ла за­яв­ле­ние об ухо­де.

Она ста­ла про­фес­со­ром ка­фед­ры при­клад­ной ма­те­ма­ти­ки в «мир­ном» Мос­ков­ском Ин­сти­ту­те ин­же­не­ров транс­пор­та (МИИТ). И те­перь мог­ла го­раз­до боль­ше вре­ме­ни и сил от­да­вать ли­те­ра­ту­ре.

СВЕ­ЖЕЕ ПРЕДАНИЕ В ше­сти­де­ся­тых Еле­на Вент­цель по­дру­жи­лась с А лек­сан­дром Га­ли­чем, вме­сте они на­пи­са­ли пье­су «Буд­ни и празд­ни­ки» по мо­ти­вам по­ве­сти «За про­ход­ной», и она бы­ла по­став­ле­на во МХА Те (на сцене фи­ли­а­ла те­ат­ра), где с успе­хом шла в се­зон 1967-68 го­дов. И бы­ла вне­зап­но сня­та с ре­пер­ту­а­ра по неозву­чен­ным при­чи­нам: по вре­ме­ни это сов­па­ло и со скан­да­лом во­круг по­ве­сти «На испытаниях», и с ро­стом «небла­го­на­деж­но­сти» Га­ли­ча. «У ме­ня бы­ло та­кое впе­чат­ле­ние, как буд­то уби­ли жи­во­го че­ло­ве­ка, ко­гда сня­ли эту пье­су», – го­во­ри­ла поз­же Еле­на Сер­ге­ев­на.

В се­ми­де­ся­тые-вось­ми­де­ся­тые вы­шло несколь­ко зна­ко­вых про­из­ве­де­ний И. Гре­ко­вой в жур­на­лах: «Ма­лень­кий Га­ру­сов» и «Хо­зяй­ка го­сти­ни­цы» в­ «Звез­де»,

«Ка­фед­ра» и «Вдо­вий па­ро­ход» в «Но­вом ми­ре». По­чти все эти ве­щи бы­ли на­пи­са­ны го­раз­до рань­ше, чем опуб­ли­ко­ва­ны. «По­след­ние пол­то­ра го­да я пы­та­юсь на­пе­ча­тать но­вую свою по­весть под на­зва­ни­ем “Вдо­вий па­ро­ход” – и без­успеш­но, – рас­ска­зы­ва­ла в пись­ме к дру­гу Еле­на Сер­ге­ев­на. – Несколь­ко жур­на­лов со­всем бы­ло ее “взя­ли”, но, как толь­ко за­хо­ди­ла речь о “пе­ре­ра­бот­ке”, я го­во­ри­ла “это­го я не мо­гу”, бра­ла под мыш­ку свое де­ти­ще и ухо­ди­ла, да­же с чув­ством об­лег­че­ния – сла­ва Бо­гу, не при­дет­ся ре­зать, кром­сать по жи­во­му. Ко­неч­но, ес­ли бы я жи­ла на ли­те­ра­тур­ные го­но­ра­ры, я бы­ла бы сго­вор­чи­вее...» В ито­ге «Вдо­вий па­ро­ход» до­жи­дал­ся пуб­ли­ка­ции по­чти де­сять лет.

Но аб­со­лют­ный ре­корд по­ста­вил ро­ман И. Гре­ко­вой «Све­жо предание» (пер­вое на­зва­ние – «Кри­вая Пе­а­но», но Еле­на Сер­ге­ев­на по­бо­я­лась, что нема­те­ма­ти­ки его не пой­мут). В 1962-м ро­ман был впер­вые пред­ло­жен ре­дак­ции «Но­во­го ми­ра », где его пе­ча­тать не риск­ну­ли – ев­рей­ская те­ма да­же во вре­мя «от­те­пе­ли» оста­ва­лась жест­ко та­бу­и­ро­ван­ной, – а уви­дел свет в аме­ри­кан­ском из­да­тель­стве «Hermitage Publishers», неболь­шим ти­ра­жом, в 1995-м, че­рез трид­цать три го­да. Ро­ман о со­вет­ском ан­ти­се­ми­тиз­ме, ко­то­ро­го яко­бы не су­ще­ство­ва­ло, И. Гре­ко­ва пред­ва­ри­ла эпи­гра­фом: « Ав­тор по на­ци­о­наль­но­сти – рус­ский». В аме­ри­кан­ском из­да­тель­стве ее уго­во­ри­ли

снять эпи­граф, но в рос­сий­ском из­да­нии, со­сто­яв­шем­ся че­рез два го­да, его вос­ста­но­ви­ли. Впро­чем, Еле­на Сер­ге­ев­на счи­та­ла, что пуб­ли­ка­ция ро­ма­на без­на­деж­но за­поз­да­ла: все те, ко­го три де­сят­ка лет на­зад еще мож­но бы­ло удер­жать, уеха­ли из стра­ны.

Про­из­ве­де­ния И. Гре­ко­вой бы­ли пе­ре­ве­де­ны на вен­гер­ский, поль­ский, немец­кий, сло­вац­кий, бол­гар­ский, швед­ский, дат­ский, фин­ский и ан­глий­ский язы­ки. По­весть «Вдо­вий па­ро­ход» бы­ла адап­ти­ро­ва­на для сце­ны; она же, «Ка­фед­ра» и «Хо­зяй­ка го­сти­ни­цы» (те­ле­фильм «Бла­го­сло­ви­те жен­щи­ну» Ста­ни­сла­ва Го­во­ру­хи­на) – экра­ни­зи­ро­ва­ны.

«НЕ БЫТЬ ХУ­ЖЕ МУЖ­ЧИН!» В 1982 го­ду Еле­на Сер­ге­ев­на Вент­цель ушла из МИИТА. Зав­ка­фед­рой так под­пи­сал ее за­яв­ле­ние об уволь­не­нии по соб­ствен­но­му же­ла­нию: «Со­гла­сен. Но крайне со­жа­лею». По­сле ухо­да про­фес­со­ра Вент­цель с ра­бо­ты И. Гре­ко­ва на­пи­са­ла ро­ман «По­ро­ги», по­ве­сти «Фа­зан» и «Пе­ре­лом», из­да­ла несколь­ко сбор­ни­ков ма­лой про­зы, в пе­ри­о­ди­че­ской прес­се ре­гу­ляр­но пе­ча­та­лись ее пуб­ли­ци­сти­че­ские ста­тьи.

А  еще Еле­на Сер­ге­ев­на бы­ла фан­та­сти­че­ской ба­буш­кой, о чем пи­са­ла в вос­по­ми­на­ни­ях ее невест­ка Алек­сандра Рас­ки­на, мать ма­лень­кой Анеч­ки, ко­то­рой ба­буш­ка увле­чен­но ши­ла нестан­дарт­ную одеж­ду, ма­сте­ри­ла но­во­год­ние ко­стю­мы, го­то­ви­ла на день рож­де­ния вкус­ные тар­та­лет­ки див­ной кра­со­ты, со­чи­ня­ла дет­ские сти­хи, вы­ре­за­ла гир­лян­ды из бу­ма­ги, устра­и­ва­ла дет­ское «Стихлото» с со­став­ле­ни­ем смеш­ных чет­ве­ро­сти­ший из раз­роз­нен­ных стро­чек... Все­го вну­ков у Еле­ны Сер­ге­ев­ны бы­ло чет­ве­ро, и трое из них ста­ли за­глав­ны­ми ге­ро­я­ми дет­ских кни­жек И. Гре­ко­вой: сбор­ни­ка сти­хов «Се­реж­ка у ок­на» и по­ве­сти «Аня и Ма­ня» (Се­ре­жа и Ма­ша – де­ти ее до­че­ри Та­тья­ны, Аня – дочь сы­на Алек­сандра), по­пал в книж­ку иа ндрей, сын Ми­ха­и­ла.

На всю жизнь оста­лась в ней нелю­бовь к жен­ским укра­ше­ни­ям: ни ко­лец, ни брас­ле­тов Еле­на Сер­ге­ев­на ни­ко­гда не но­си­ла. «Я  всю жизнь жи­ла под дав­ле­ни­ем од­ной и той же мыс­ли: не быть ху­же муж­чин! Не от­стать от них, че­го бы это ни сто­и­ло!» – на склоне лет пи­са­ла она.

В 1990 го­ду Еле­на Сер­ге­ев­на по­хо­ро­ни­ла млад­ше­го сы­на Ми­ха­и­ла, это бы­ло по­след­нее из страш­ных ис­пы­та­ний ее дол­гой жиз­ни. Она умер­ла 15 ап­ре­ля 2002 го­да, успев за­стать но­вое ты­ся­че­ле­тие и соб­ствен­ный 95-лет­ний юби­лей.

Newspapers in Russian

Newspapers from Ukraine

© PressReader. All rights reserved.