ГАРИЕТ БИЧЕР -СТОУ: ВОЙ­НА И МИР ­ ХИЖИНАМ

Та­тья­на Вин­ни­чен­ко

Lichnosti - - ГАРИЕТ БИЧЕР-СТОУ: ВОЙНА И МИР ­ ХИЖИНАМ -

Она пи­са­ла всю жизнь. Ста­тьи, эс­се, рас­ска­зы, пье­сы, ро­ма­ны, нон-фикшн – не опус­кая рук, с кро­пот­ли­вым тру­до­люб ием, по­ра­жа­ю­щим во­об ра­же­ние. И все­та­ки оста­лась вли­те­ра­тур­ном ка­ноне ав­то­ром од­ной кни­ги. Она был а ис­кренне и глу­бо ко ре­ли­ги­оз­на, про­по­ве­до­ва­ла хри­сти­ан­ское сми­ре­ние, тео­рию ма­лы х дел, са­мо­со­вер­шен­ство­ва­ние и непро­тив­ле­ние злу на­си­ли­ем. И все-та­ки, сл ег­кой ру­ки афо­ри­стич­но­го Авра­ама Лин­кол ьна, Гар­ри­ет Бичер-стоу во­шла в ис­то­рию «ма­лень­кой жен­щи­ной, ко­то­рая на­ча­ла бол ьшую вой­ну»

ДОЧЬ ПР ОПОВЕДНИКА

Ро­ди­лась она 14 июня 1811 го­да в го­род­ке Лит­ч­филд, штат Кон­нек­ти­кут. Ее от­цом был каль­ви­нист­ский про­по­вед­ник Лай­ман Бичер, по­то­мок пер­во­по­се­лен­цев-пи­ли­гри­мов Но­вой Ан­глии, пас­тор кон­гре­га­ци­о­на­лист­ско­го при­хо­да. Его же­на Рок­са­на, урож­ден­ная Фут, бы­ла внуч­кой ге­не­ра­ла Эн­д­рю Уор­да, ге­роя вой­ны за неза­ви­си­мость. Гар­ри­ет Эли­за­бет ста­ла седь­мой из их три­на­дца­ти де­тей.

«Она рос­ла в очень ре­ли­ги­оз­ной се­мье. Ее отец был свя­щен­ник. Пер­вая дет­ская книж­ка, ко­то­рую он про­чи­тал ей, ко­гда она бы­ла ма­лень­кой де­воч­кой, на­зы­ва­лась “Греш­ни­ки в ру­ках у разъ­ярен­но­го бо­га”. Книж­ка бы­ла страш­ная; в ней го­во­ри­лось о том, ка­кие ад­ские му­ки ожи­да­ют де­тей по­сле смер­ти, ес­ли де­ти на­ру­шат хоть ма­лей­шую за­по­ведь, ко­то­рая на­пе­ча­та­на в Би­б­лии. (...) Ре­бен­ком она ни­ко­гда не ша­ли­ла и по­чти не зна­ла дет­ских игр. В сущ­но­сти, у нее и не бы­ло дет­ства. С са­мо­го ран­не­го воз­рас­та она сде­ла­лась по­хо­жа на ста­ру­ху: мол­ча­ли­вая, се­рьез­ная, чин­ная, Би­б­лию она зна­ла чуть не всю на­изусть».

Так опи­сы­вал дет­ство Гар­ри­ет Бичер Кор­ней Чу­ков­ский. Са­ма она, впро­чем, из­ла­га­ла ку­да бо­лее свет­лые стра­ни­цы из са­мых ран­них вос­по­ми­на­ний: как они с бра­тья­ми и сест­ра­ми, тан­цуя, вы­бе­жа­ли к ма­те­ри из дет­ской, как по­про­бо­ва­ли на зуб лу­ко­ви­цы тюль­па­нов, при­слан­ные дя­дей по ма­те­ри, за­яд­лым са­до­во­дом. Дет­ство Гар­ри­ет окон­чи­лось в че­ты­ре го­да – ее мать умер­ла от ту­бер­ку­ле­за. Поз­же пи­са­тель­ни­ца го­во­ри­ла, что имен­но из-за этой ран­ней по­те­ри она хо­ро­шо по­ни­ма­ла, что чув­ству­ют де­ти ра­бынь, на­все­гда раз­лу­чен­ные с ро­ди­те­ля­ми.

Неко­то­рое вре­мя по­сле смер­ти ма­те­ри де­воч­ка жи­ла у сво­ей тет­ки Гар­ри­ет Фут, ко­то­рая взя­лась за ее обра­зо­ва­ние, за­тем, вер­нув­шись до­мой, окон­чи­ла на­чаль­ное учеб­ное за­ве­де­ние для де­во­чек – Лит­ч­фил­дскую ака­де­мию Са­ры Пирс. При­бли­зи­тель­но то­гда же, в две­на­дцать-три­на­дцать лет, со­сто­я­лись ее пер­вые ли­те­ра­тур­ные опы­ты в жан­ре школь­ных со­чи­не­ний на ре­ли­ги­оз­ные, но сме­лые те­мы, как, на­при­мер: «Мо­жет ли бес­смер­тие ду­ши быть до­ка­за­но в све­те при­ро­ды?» В три­на­дцать лет она на­пи­са­ла дра­му «Кле­он» из вре­мен им­пе­ра­то­ра Не­ро­на.

Лай­ман Бичер вско­ре же­нил­ся вновь, его вто­рая же­на за­ме­ни­ла де­тям мать, по­яви­лись и млад­шие. Несмот­ря на несо­мнен­ную и глу­бо­кую ре­ли­ги­оз­ность Би­че­ров, ти­пич­ную для Но­вой Ан­глии, чрез­мер­ной огра­ни­чен­но­сти и за­шо­рен­но­сти, в се­мье все же не бы­ло. Кро­ме Би­б­лии и бо­го­слов­ских бро­шюр, Гар­ри­ет и ее бра­тья и се­ст­ры чи­та­ли и свет­скую ли­те­ра­ту­ру, в том чис­ле ро­ман­ти­че­скую по­э­зию Бай­ро­на и Кольри­джа – отец счи­тал ее вполне сов­ме­сти­мой с ре­ли­ги­оз­ным ми­ро­воз­зре­ни­ем. Гар­ри­ет иг­ра­ла на пи­а­ни­но и ак­кор­деоне, хо­ро­шо пе­ла. Как она вспо­ми­на­ла, отец жа­лел, что его спо­соб­ная дочь не ро­ди­лась маль­чи­ком, а зна­чит, не мог­ла пой­ти по про­по­вед­ни­че­ской сте­зе.

СЕ­СТ­РЫ- УЧИ­ТЕЛЬ­НИ­ЦЫ

Лай­ман Бичер был при­знан­ным ре­ли­ги­оз­ным ав­то­ри­те­том сво­е­го вре­ме­ни, при­чем че­ло­ве­ком про­грес­сив­ных взгля­дов: в част­но­сти, он от­ста­и­вал необ­хо­ди­мость жен­ско­го об­ра­зо­ва­ния. Его стар­шая дочь Кэтрин ос­но­ва­ла в со­сед­нем с Лит­ч­фил­дом Харт­фор­де кол­ледж для де­во­чек, где с три­на­дца­ти лет учи­лась, а за­тем на­ча­ла пре­по­да­вать Гар­ри­ет. В Харт­фор­де она про­ве­ла во­семь лет.

Пе­ри­од этот был для нее очень непро­стым. Учи­те­лей в кол­ле­дже не хва­та­ло, и ра­бо­тать сест­рам при­хо­ди­лось не по­кла­дая рук. В пись­мах к род­ствен­ни­кам Гар­ри­ет пи­са­ла о мно­же­стве пре­одо­ле­ва­е­мых ею и Кэтрин труд­но­стей, од­на­ко бы­ла пол­на эн­ту­зи­аз­ма и твер­до на­це­ле­на на успех в сво­ей мис­сии. А ее сын Росс Чар­лз Эд­вард Стоу, ав­тор по­дроб­ной и не ли­шен­ной па­фо­са био­гра­фии сво­ей ма­те­ри, на­звал это вре­мя «на­ча­лом но­вой эры в ее жиз­ни».

Про­вин­ци­аль­ный Харт­форд­ский кол­ледж, где де­воч­ки изу­ча­ли и гу­ма­ни­тар­ные, и точ­ные на­у­ки, был на тот мо­мент од­ним из пе­ре­до­вых учеб­ных за­ве­де­ний для жен­щин. Од­но­каш­ни­цей Гар­ри­ет бы­ла аме­ри­кан­ская пи­са­тель­ни­ца и жур­на­лист­ка Са­ра Уил­лис (Фан­ни Ферн). Кэтрин Бичер то­же обес­пе­чи­ла се­бе ме­сто в ис­то­рии США, пус­кай и не на­равне со сво­ей зна­ме­ни­той сест­рой, но в об­ра­зо­ва­тель­ной сфе­ре – без­услов­но.

Тем вре­ме­нем Лай­ман Бичер за­го­рел­ся иде­ей нести свет ис­тин­ной ре­ли­гии в за­пад­ные зем­ли, где бы­ло силь­но вли­я­ние ка­то­ли­циз­ма. В 1832 го­ду, пя­ти­де­ся­ти­лет­ним, он в корне из­ме­нил жизнь и пе­ре­ехал из Но­вой Ан­глии в го­ро­док Цин­цин­на­ти

в шта­те Огайо, где воз­гла­вил но­во­от­кры­тую ду­хов­ную се­ми­на­рию. Неко­то­рые из мно­го­чис­лен­ных де­тей Би­че­ра от­пра­ви­лись с ним – в том чис­ле и Гар­ри­ет.

РАБЫ НА ПЛАН­ТА­ЦИ­ЯХ

«Мы ис­хо­дим из той са­мо­оче­вид­ной ис­ти­ны, что все лю­ди со­зда­ны рав­ны­ми и на­де­ле­ны их Твор­цом опре­де­лен­ны­ми неот­чуж­да­е­мы­ми пра­ва­ми, к чис­лу ко­то­рых от­но­сят­ся жизнь, сво­бо­да и стрем­ле­ние к сча­стью», – гла­си­ла Декла­ра­ция неза­ви­си­мо­сти США, при­ня­тая в 1776-м, по­сле по­бе­ды в боль­шой войне.

Од­на­ко и че­рез пол­ве­ка по­сле ее про­воз­гла­ше­ния пост­ко­ло­ни­аль­ная аме­ри­кан­ская эко­но­ми­ка все еще дер­жа­лась на раб­стве. На­ча­ло ему бы­ло по­ло­же­но еще в XVII ве­ке, ко­гда на кон­ти­нент на­ча­ли за­во­зить неволь­ни­ков из Аф­ри­ки. В Бри­тан­ской им­пе­рии раб­ство бы­ло от­ме­не­но в 1833 го­ду, но в быв­шей ко­ло­нии оно оста­ва­лось за­кон­ным. И ес­ли в се­вер­ных шта­тах со стре­ми­тель­но раз­ви­ва­ю­щей­ся про­мыш­лен­но­стью раб­ский труд ока­зал­ся некон­ку­рен­то­спо­со­бен по срав­не­нию с на- ем­ным и был упразд­нен, то на об­шир­ных план­та­ци­ях хлоп­ка, са­хар­но­го трост­ни­ка и ма­и­са юж­ных шта­тов по-преж­не­му тру­ди­лись рабы, и зем­ле­вла­дель­цы креп­ко дер­жа­лись за дав­но за­ве­ден­ный уклад, пред­став­ляв­ший­ся незыб­ле­мым. Куль­ти­ви­ро­вал­ся миф о теп­лых пат­ри­ар­халь­ных вза­и­мо­от­но­ше­ни­ях бе­лых хо­зя­ев и их чер­ных ра­бов, ин­фан­тиль­ных по при­ро­де и неспо­соб­ных вы­жить са­мо­сто­я­тель­но, без опе­ки соб­ствен­ни­ков.

Сво­бод­ный от ра­бо­вла­де­ния штат Огайо на юге гра­ни­чил по од­но­имен­ной ре­ке с ра­бо­вла­дель­че­ским шта­том Кен­тук­ки. Несмот­ря на уве­ре­ния сто­рон­ни­ков раб­ства, буд­то негры до­воль­ны су­ще­ству­ю­щим по­ло­же­ни­ем и не стре­мят­ся к сво­бо­де, ре­ку ре­гу­ляр­но пе­ре­се­ка­ли, осо­бен­но зи­мой по льду, бег­лые рабы: ока­зав­шись в сво­бод­ном шта­те, они мог­ли на­чать но­вую жизнь.

Або­ли­ци­о­низм – дви­же­ние за от­ме­ну раб­ства в Аме­ри­ке, воз­ник и на­чал ши­рить­ся как раз в на­ча­ле трид­ца­тых го­дов, ко­гда Лай­ман Бичер с детьми ока­за­лись в Цин­цин­на­ти.

ПО­ДРУ­ГИ И ПРОФЕСCОР

Се­мья Би­че­ров про­дол­жи­ла в Цин­цин­на­ти свою ре­ли­ги­оз­но­про­све­ти­тель­скую де­я­тель­ность. Кэтрин и Гар­ри­ет, опи­ра­ясь на харт­форд­ский опыт, ос­но­ва­ли и здесь учеб­ное за­ве­де­ние для жен­щин – За­пад­ный жен­ский ин­сти­тут. В 1832-м Гар­ри­ет Бичер вы­пу­сти­ла учеб­ник гео­гра­фии. Зи­ма 1833-34 го­дов вы­да­лась осо­бен­но на­пря­жен­ной и, на­хо­дясь на гра­ни де­прес­сии, Гар­ри­ет на­пи­са­ла рас­сказ «Дя­дя Лот» на кон­курс, объ­яв­лен­ный мест­ным жур­на­лом – и вы­иг­ра­ла приз в пять­де­сят дол­ла­ров. Рас­сказ был опуб­ли­ко­ван под на­зва­ни­ем «Очерк из но­во­ан­глий­ской жиз­ни».

В Цин­цин­на­ти дей­ство­вал неболь­шой ли­те­ра­тур­ный клуб с иро­ни­че­ским на­зва­ни­ем «Semi-colon» («По­лу-ко­лумб»), од­ним из ос­но­ва­те­лей ко­то­ро­го был дя­дя Гар­ри­ет Сэмю­эл Фут. На за­се­да­ни­ях клу­ба его чле­ны за­чи­ты­ва­ли друг дру­гу но­вые тек­сты, и Гар­ри­ет, су­дя по ее пись­мам, от­но­си­лась к это­му очень се­рьез­но, тща­тель­но ра­бо­тая над сю­же­та­ми и сти­лем.

Сре­ди чле­нов клу­ба бы­ли су­пру­ги Стоу: Кэл­вин Эл­лис, про­фес­сор тео­ло­гии, один из пре­по­да­ва­те­лей ду­хов­ной се­ми­на­рии, и его же­на Эли­за­бет, урож­ден­ная Тай­лер, два­дца­ти­пя­ти­лет­няя кра­са­ви­ца с пре­крас­ным го­ло­сом – она ста­ла луч­шей по­дру­гой Гар­ри­ет. Имен­но Эли­зе Гар­ри­ет вос­тор­жен­но пи­са­ла о пу­те­ше­ствии к Ниа­гар­ско­му во­до­па­ду, про­из­вед­ше­му на нее неиз­гла­ди­мое впе­чат­ле­ние. И ко­гда во вре­мя эпи­де­мии Эли­за­бет за­бо­ле­ла хо­ле­рой, Гар­ри­ет уха­жи­ва­ла за ней до по­след­не­го дня.

Са­ма она, слиш­ком ху­до­ща­вая по то­гдаш­ним мер­кам кра­со­ты, ис­кренне счи­та­ла се­бя дур­нуш­кой, а пре­по­да­ва­тель­ская ра­бо­та и ли­те­ра­тур­ные опы­ты не остав­ля­ли ей про­стран­ства для лич­ной жиз­ни. Но ов­до­вев­ший про­фес­сор Кэл­вин Стоу не был без­уте­шен. В на­ча­ле 1836 го­да Гар­ри­ет Бичер ста­ла его же­ной.

Сва­дьба бы­ла скром­ная, при­сут­ство­ва­ли толь­ко бра­тья и се­ст­ры Гар­ри­ет, и то да­ле­ко не все. На­ка­нуне бра­ко­со­че­та­ния она на­пи­са­ла еще од­ной по­дру­ге смя­тен­ное пись­мо, при­зна­ва­ясь, что дол­го бо­я­лась, а те­перь во­об­ще ни­че­го не чув­ству­ет. Впро­чем, че­рез две неде­ли по­сле сва­дьбы тон ее пи­сем из­ме­нил­ся: «Мы с му­жем си­дим пе­ред оча­гом, слов­но па­ра руч­ных птиц, и пи­шем: он – сво­ей ма­те­ри, я – те­бе... Я  спо­кой­на, ти­ха и счаст­ли­ва. Жи­ву толь­ко се­го­дняш­ним днем и вве­ряю свое бу­ду­щее Ему, ко­то­рый до сих пор был так добр ко мне».

Про­фес­сор Стоу был биб­ле­и­стом и пре­по­да­ва­те­лем древ­них язы­ков, зна­то­ком Свя­щен­но­го Пи­са­ния, биб­лей­ской кри­ти­ки, по­клон­ни­ком немец­кой куль­ту­ры, че­ло­ве­ком все­сто­ронне об­ра­зо­ван­ным и на­стро­ен­ным ми­сти­че­ски – у него да­же слу­ча­лись ви­де­ния.

В сен­тяб­ре то­го же го­да, ко­гда муж был ве вро­пе по бо­го­слов­ским де­лам, Гар­ри­ет ро­ди­ла де­во­чек-близ­не­цов, Гар­ри­ет Эли­за­бет и Иза­бел­лу. Все­го в этом бра­ке по­яви­лось на свет се­ме­ро де­тей.

ИМЕЮ ЛИ Я ПРА­ВО?

Несмот­ря на ча­стое де­то­рож­де­ние, ла­ви­но­об­раз­ное на­рас­та­ние до­маш­них за­бот и пре­по­да­ва­ние в шко­ле, Гар­ри­ет про­дол­жа­ла пи­сать. Она не толь­ко за­чи­ты­ва­ла свои тек­сты на со­бра­ни­ях клу­ба, но и рас­сы­ла­ла в мест­ные га­зе­ты и жур­на­лы, где их ре­гу­ляр­но пуб­ли­ко­ва­ли – го­но­ра­ры ста­ли под­спо­рьем се­мей­но­му бюд­же­ту. Од­на­ко уро­вень жиз­ни мо­ло­дой се­мьи все рав­но ка­та­стро­фи­че­ски па­дал.

В на­ча­ле со­ро­ко­вых в об­шир­ной пе­ре­пис­ке су­пру­гов Стоу с дру­зья­ми и род­ствен­ни­ка­ми, ко­то­рую при­во­дит в сво­ей кни­ге их сын, все от­чет­ли­вее за­зву­чал мо­тив бед­но­сти, бо­лез­ней, вы­со­ких цен на са­мое необ­хо­ди­мое и об­щей жиз­нен­ной уста­ло­сти. Гар­ри­ет пи­са­ла по­дру­ге, что за год бра­ла пе­ро в ру­ки толь­ко для то­го, что­бы на­пи­сать па­ру де­ло­вых пи­сем. А бу­дучи ле­том на ка­ни­ку­лах в раз­лу­ке с му­жем, из­ла­га­ла в пись­ме свои сом­не­ния:

«На­ши де­ти всту­па­ют в воз­раст, ко­гда все за­ви­сит от мо­их уси­лий. У них сла­бое здо­ро­вье, они нерв­ные и воз­бу­ди­мые, они нуж­да­ют­ся в ма­те­рин­ском вни­ма­нии це­ли­ком. Имею ли я пра­во от­вле­кать­ся на ли­те­ра­тур­ные опы­ты?»

Про­фес­сор Стоу пи­сал в от­вет: «До­ро­гая, ты долж­на стать пи­са­тель­ни­цей. Так за­пи­са­но в кни­ге судь­бы... И то­гда, по­мя­ни мое сло­во, твой муж вос­пря­нет ду­хом и на­ши де­ти бла­го­сло­вят те­бя». В том же пись­ме он со­ве­то­вал ей под­пи­сы­вать ли­те­ра­тур­ные тек­сты двой­ной фа­ми­ли­ей – Бичер-стоу. Ее пер­вая кни­га – сбор­ник под на­зва­ни­ем «Мэй­флау­эр, или Очер­ки нра­вов и ха­рак­те­ров по­том­ков пи­ли­гри­мов» – уви­де­ла свет в 1843 го­ду.

Гар­ри­ет с му­жем бы­ли еди­но­мыш­лен­ни­ка­ми во всем: и в ре­ли­ги­оз­ном ми­ро­воз­зре­нии, и в со­ци­аль­ном – оба бы­ли убеж­ден­ны­ми про­тив­ни­ка­ми раб­ства. С 1838-го их дом стал од­ной из стан­ций «под­поль­ной же­лез­ной до­ро­ги» – так на­зы­ва­ли си­сте­му убе­жищ, где мог­ли пе­ре­но­че­вать бег­лые рабы, ко­то­рые из юж­ных шта­тов че­рез Огайо на­прав­ля­лись даль­ше – на се­вер и в Ка­на­ду.

Мно­гих пер­со­на­жей бу­ду­щей «Хи­жи­ны дя­ди То­ма» су­пру­ги Стоу на­блю­да­ли соб­ствен­ны­ми гла­за­ми, да­вая им ноч­лег, а ино­гда и спа­сая от пре­сле­до­ва­ния хо­зя­ев. Гар­ри­ет опи­сы­ва­ла ре­аль­ную ис­то­рию о том, как спря­та­ла у се­бя из­би­тую де­вуш­ку, за ко­то­рой быв­ший вла­де­лец гнал­ся бук­валь­но по пя­там. «Мы ни­ко­гда не от­во­ра­чи­ва­лись от бе­жен­цев, – пи­са­ла она, – по­мо­га­ли им всем, чем мог­ли».

В 1849 го­ду в Цин­цин­на­ти сно­ва при­шла эпи­де­мия хо­ле­ры. От бо­лез­ни умер по­лу­то­ра­го­до­ва­лый Сэмю­эл, млад­ший сын Гар­ри­ет и Кэл­ви­на. «Мой кра­си­вый, жиз­не­ра­дост­ный, лю­бя­щий маль­чик, та­кой ми­лый, пол­ный на­деж­ды и си­лы, ле­жит хо­лод­ный, за­вер­ну­тый в са­ван...» Это по­тря­се­ние обост­ри­ло глав­ное ли­те­ра­тур­ное до­сто­ин­ство Гар­ри­ет Бичер-стоу – эм­па­тию, окон­ча­тель­но сфор­ми­ро­вав ее как боль­шо­го пи­са­те­ля.

ГНУСНАЯ ВЕЩЬ  – РАБ­СТВО

К кон­цу со­ро­ко­вых здо­ро­вье Кэл­ви­на Стоу по­шат­ну­лось, кли­мат Огайо стал для него гу­би­тель­ным. Су­пру­ги за­ду­ма­лись о воз­вра­ще­нии в Но­вую Ан­глию. Про­фес­сор Стоу на­шел ра­бо­ту пре­по­да­ва­те­ля в го­ро­де Бран­звик, штат Мэн, на Се­ве­ро-во­сточ­ном по­бе­ре­жье. В 1850-м боль­шая се­мья сня­лась с ме­ста. Гар­ри­ет бы­ла бе­ре­мен­на млад­шим, седь­мым ре­бен­ком.

В том же го­ду Кон­гресс США при­нял скан­даль­ный Билль о бег­лых ра­бах, воз­му­тив­ший ли­бе­раль­ную об­ще­ствен­ность. Со­глас­но это­му за­ко­ну, лю­бой бе­лый мог предъ­явить пра­во на чер­но­ко­же­го (до­ста­точ­но бы­ло за­явить, что это его бег­лый раб, и под­твер­дить свои сло­ва под при­ся­гой) не толь­ко в ра­бо­вла­дель­че­ских шта­тах, но и по всей тер­ри­то­рии стра­ны. Кро­ме то­го, уго­лов­но на­ка­зу­е­мым ста­но­ви­лось лю­бое со­дей­ствие бег­лым ра­бам, вп­лоть до недо­но­си­тель­ства. На­пря­же­ние в об­ще­стве рез­ко воз­рос­ло, не за­ме­чать про­бле­му раб­ства ста­ло уже невоз­мож­но.

Су­ще­ство­ва­ло мне­ние, буд­то «по­весть о неграх» за­ка­зал Гар­ри­ет Бичер-стоу жур­нал «На­ци­о­наль­ная эра», або­ли­ци­о­нист­ский еже­не­дель­ник, из­да­вав­ший­ся в Ва­шинг­тоне, од­на­ко из со­хра­нив­шей­ся пе­ре­пис­ки Гар­ри­ет с ре­дак­ци­ей сле­ду­ет, что, хо­тя пред­ва­ри­тель­ные до­го­во­рен­но­сти на еще нена­пи­сан­ный текст и бы­ли, ини­ци­а­ти­ва ис­хо­ди­ла все-та­ки от нее. Ре­дак­тор жур­на­ла ожи­дал чи­сто про­па­ган­дист­ско­го ма­те­ри­а­ла, од­на­ко Гар­ри­ет со­би­ра­лась по­ка­зать в сво­ей кни­ге «свет­лые и тем­ные сто­ро­ны “пат­ри­ар­халь­ных усто­ев”». «Я на­ме­ре­на по­ка­зать как луч­шие сто­ро­ны де­ла, так и нечто, что ис­под­воль вы­став­ля­ет его в наи­худ­шем ви­де», – пи­са­ла она.

АЧ ар­лз Эд­вард Стоу вспо­ми­нал «мо­мент ис­ти­ны»: мать про­чла вслух в кру­гу се­мьи пись­мо от се­ст­ры, ­воз­му­щен­ной

­но­вым за­ко­ном. Дой­дя до пас­са­жа: «Ес­ли бы я так же вла­де­ла пе­ром, как ты, я бы со­чи­ни­ла что-ни­будь та­кое, что­бы вся на­ция по­чув­ство­ва­ла, ка­кая гнусная вещь раб­ство», – мис­сис Стоу под­ня­лась со сту­ла, сми­ная пись­мо в ру­ке, и с непе­ре­да­ва­е­мым вы­ра­же­ни­ем ли­ца, на­все­гда от­пе­ча­тав­шим­ся в па­мя­ти де­тей, ска­за­ла: «Я на­пи­шу! Я это сде­лаю, ес­ли бу­ду жи­ва».

Поз­же Гар­ри­ет Бичер-стоу рас­ска­зы­ва­ла, что за­мы­сел «Хи­жи­ны дя­ди То­ма» воз­ник из ми­сти­че­ско­го ви­де­ния: во вре­мя вос­крес­но­го бо­го­слу­же­ния она уви­де­ла фи­наль­ный эпи­зод бу­ду­щей кни­ги: бе­лый хо­зя­ин из­би­ва­ет по­жи­ло­го неволь­ни­ка, а тот воз­но­сит мо­лит­вы к небу. «Я  не со­чи­ня­ла эту ис­то­рию, Сам Гос­подь на­пи­сал ее. Я бы­ла лишь ин­стру­мен­том ве­го ру­ках, и толь­ко Его сле­ду­ет бла­го­да­рить за все».

ТРИУМФ «ХИЖИН Ы...»

«Хи­жи­на дя­ди То­ма, или Жизнь сре­ди уни­жен­ных» пе­ча­та­лась с про­дол­же­ни­ем в еже­не­дель­ни­ке «На­ци­о­наль­ная эра» с июня 1851 по апрель 1852 го­да; пи­са­лась по­весть в жест­ком жур­наль­ном ре­жи­ме, по гла­ве в неде­лю. За это вре­мя ти­раж еже­не­дель­ни­ка зна­чи­тель­но вы­рос, под­пис­чи­ки и чи­та­те­ли с нетер­пе­ни­ем жда­ли сле­ду­ю­ще­го вы­пус­ка, од­на­ко го­но­рар ав­то­ра не пре­вы­сил ого­во­рен­ных с са­мо­го на­ча­ла че­ты­рех­сот дол­ла­ров. Книж­но­го из­да­те­ля Гар­ри­ет ис­ка­ла са­ма, и на­шла не без тру­да: вы­пу­стить ро­ман в двух то­мах с ил­лю­стра­ци­я­ми со­гла­си­лось неболь­шое из­да­тель­ство в Бо­стоне, при­чем по­на­ча­лу из­да­тель пред­ла­гал пи­са­тель­ни­це опла­тить по­ло­ви­ну рас­хо­дов, че­го су­пру­ги Стоу не мог­ли се­бе поз­во­лить.

Кни­га уви­де­ла свет 20 мар­та 1852 го­да – и вне­зап­но ста­ла су­пер­бест­сел­ле­ром.

Пер­вый ти­раж – пять ты­сяч эк­зем­пля­ров – был рас­про­дан пол­но­стью за пер­вый же день. Де­сять ты­сяч разо­шлись за неде­лю. За год бы­ло про­да­но три­ста с лиш­ним ты­сяч эк­зем­пля­ров, за пять лет – пол­мил­ли­о­на толь­ко в Аме­ри­ке. Ан­глий­ское из­да­ние вышло в мае 1852-го и про­да­ва­лось еще луч­ше. За два го­да ро­ман был пе­ре­ве­ден на два­дцать три язы­ка. По­сле­до­ва­ла ин­сце­ни­ров­ка кни­ги, и эта по­ста­нов­ка ста­ла хи­том зим­не­го те­ат­раль­но­го се­зо­на 1852-53 го­дов в Нью-йор­ке – ее игра­ли по два-три ра­за в день. Мно­го­дет­ная мать, ед­ва сво­див­шая кон­цы с кон­ца­ми, вне­зап­но ока­за­лась од­ной из са­мых со­сто­я­тель­ных пи­са­тель­ниц США и все­го ми­ра.

Но еще бо­лее впе­чат­ля­ю­щим, чем ком­мер­че­ский успех кни­ги, стал ее ме­дий­ный и об­ще­ствен­ный ре­зо­нанс. «Хи­жи­ну...» об­суж­да­ли на всех уров­нях, по­ляр­ность оце­нок впе­чат­ля­ла: в юж­ных шта­тах ее за­пре­ща­ли, або­ли­ци­о­ни­сты под­ни­ма­ли на зна­мя. Гар­ри­ет по­лу­ча­ла меш­ки пи­сем как с вос­тор­га­ми и бла­го­дар­но­стя­ми, так и с угро­за­ми ее жиз­ни, до­му и се­мье. На волне по­пу­ляр­но­сти «Хи­жи­ны дя­ди То­ма» аме­ри­кан­ская пуб­ли­ка и ли­те­ра­тур­ная кри­ти­ка прак­ти­че­ски не за­ме­ти­ли вы­шед­ший в том же го­ду «Мо­би Дик» Гер­ма­на Мел­вил­ла. ВЕ вро­пе о кни­ге одоб­ри­тель­но и вос­хи­щен­но вы­ска­за­лись Ген­ри Лонг­фел­ло, Чарльз Дик­кенс, То­мас Кар­лейль, Шар­лот­та Брон­те, Жорж Санд, Ген­рих Гейне, Алек­сандр Гер­цен. Ни­ко­лай Не­кра­сов по­шел на боль­шой фи­нан­со­вый риск, что­бы пе­ре­ве­сти «Хи­жи­ну дя­ди То­ма» для жур­на­ла «Со­вре­мен­ник» – в кре­пост­ни­че­ской Рос­сии во­про­сы аме­ри­кан­ско­го раб­ства от­нюдь не ка­за­лись эк­зо­ти­кой. Про­чи­тав по­весть в рус­ском пе­ре­во­де, о ней вос­тор­жен­но ото­звал­ся Лев Тол­стой, по­ста­вив Бичер-стоу в один ряд с До­сто­ев­ским и Гю­го.

МИР ОВАЯ ЗНА­МЕ­НИТ ОСТЬ

Про­ти­во­по­лож­ный ла­герь кри­ти­ко­вал «Хи­жи­ну...» бес­по­щад­но. Од­на из ­глав­ных

пре­тен­зий к Гар­ри­ет Бичер-стоу зву­ча­ла так: она – се­ве­рян­ка, пи­са­ла с чу­жих слов и на ос­но­ве соб­ствен­ных фан­та­зий, ни­че­го не зная о под­лин­ном Юге, где на са­мом де­ле все по-дру­го­му. На Юге один за дру­гим по­яв­ля­лись ро­ма­ны, по­ле­ми­зи­ру­ю­щие с бест­сел­ле­ром: «Хи­жи­на те­ти Фил­лис, или Юж­ная жизнь как она есть» Мэ­ри Ист­мен, «Се­вер­ная не­ве­ста план­та­то­ра» Кэро­лайн Хенц, «Ма­лень­кая кир­пич­ная цер­ковь» Ви­лья­ма Фалк­не­ра и дру­гие – все­го око­ло по­лу­то­ра де­сят­ков книг, опи­сы­ва­ю­щих пат­ри­ар­халь­ный быт южан и вза­им­ную лю­бовь бе­лых хо­зя­ев и их чер­ных ра­бов. Впро­чем, до по­яв­ле­ния глав­но­го ро­ма­на о пре­крас­ном Юге и его ги­бе­ли – «Уне­сен­ных вет­ром» Мар­га­рет Мит­челл – оста­ва­лось по­чти сто­ле­тие.

В от­вет Бичер-стоу в 1853 го­ду вы­пу­сти­ла «Ключ к Хи­жине дя­ди То­ма» – до­ку­мен­таль­ный сбор­ник га­зет­ных пуб­ли­ка­ций, су­деб­ных вы­пи­сок и сви­де­тельств оче­вид­цев, до­ка­зы­вая, что на­пи­са­ла чи­стую прав­ду. Она при­зна­ва­лась, что ра­бо­та над этой кни­гой да­лась ей го­раз­до бо­лез­нен­нее, чем на­пи­са­ние ро­ма­на: «Я пи­са­ла эти стра­ни­цы, стра­дая ду­шой, пла­ча, мо­лясь, про­во­дя бес­сон­ные но­чи и пе­ре­жи­вая са­мые тя­же­лые дни. Я яв­ля­юсь сви­де­тель­ни­цей на уго­лов­ном су­де, вы­нуж­ден­ная страш­ной клят­вой под­твер­ждать пре­ступ­ле­ния са­мых близ­ких мне лю­дей...»

В том же го­ду Гар­ри­ет Бичер-стоу с су­пру­гом от­пра­ви­лась в боль­шое пу­те­ше­ствие – че­рез оке­ан, ве вро­пу. «Ес­ли я до­жи­ву до вес­ны, я на­де­юсь уви­деть мо­ги­лу Шекс­пи­ра, шел­ко­ви­цу Миль­то­на и доб­рую зем­лю от­цов мо­их – ста­рую, ста­рую Ан­глию! – пи­са­ла она в пред­вку­ше­нии по­езд­ки. – Хоть бы этот день на­стал!».

Она уже бы­ла ми­ро­вой ли­те­ра­тур­ной зна­ме­ни­то­стью, ее при­ни­ма­ли у се­бя Джордж Элиот и Эли­за­бет Бра­у­нинг, Чарльз Дик­кенс с же­ной и ле­ди Бай­рон. Су­пру­ги Стоу объ­ез­ди­ли Ан­глию и Шот­лан­дию, за­тем Кэл­вин вер­нул­ся до­мой, а Гар­ри­ет от­пра­ви­лась на кон­ти­нент, по­бы­ва­ла в Па­ри­же, в Швей­ца­рии и Гер­ма­нии. Она еще два­жды ез­ди­ла ве вро­пу: в 1856 го­ду ей да­ва­ла ауди­ен­цию бри­тан­ская ко­ро­ле­ва Вик­то­рия, а в 1859-м су­пру­ги Стоу про­ве­ли зи­му в Ита­лии, по­бы­вав в Ри­ме, Неа­по­ле и Ве­не­ции.

Бо­га­тая и зна­ме­ни­тая, она не пре­кра­ща­ла ра­бо­тать. Че­рез три го­да по­сле «Хи­жи­ны...» по­явил­ся еще один ро­ман на ту же те­му – «Дред: Ис­то­рия Боль­шо­го мерз­ко­го бо­ло­та», глав­ный ге­рой ко­то­ро­го, негр-ми­стик, под­ни­ма­ет вос­ста­ние, а еще че­рез три – «Сва­тов­ство пас­ты­ря» – пси­хо­ло­ги­че­ский ро­ман о ба­лан­се меж­ду ве­рой и лю­бо­вью с яв­ным ав­то­био­гра­фи­че­ским под­тек­стом.

О том, что­бы по­вто­рить оше­лом­ля­ю­щий успех «Хи­жи­ны дя­ди То­ма», не мог­ло быть и ре­чи. Но Гар­ри­ет Бичер-стоу пи­са­ла все рав­но.

БОЛЬ­ШАЯ BOЙНА

В 1860 го­ду пре­зи­ден­том США был из­бран убеж­ден­ный про­тив­ник раб­ства Авра­ам Лин­кольн. Несколь­ко юж­ных шта­тов объ­яви­ли о вы­хо­де из со­ста­ва стра­ны и со­зда­ли Кон­фе­де­ра­цию. Вес­ной 1861-го на­ча­лась граж­дан­ская вой­на Се­ве­ра и Юга, ко­то­рая про­дли­лась че­ты­ре го­да и ста­ла са­мой кро­во­про­лит­ной в ис­то­рии Со­еди­нен­ных Шта­тов. 30 де­каб­ря 1862 го­да Лин­кольн под­пи­сал «Про­кла­ма­цию об осво­бож­де­нии» ра­бов.

В раз­гар вой­ны Гар­ри­ет Бичер-стоу бы­ла при­гла­ше­на на празд­нич­ный ве­чер по слу­чаю Дня Бла­го­да­ре­ния в Ва­шинг­тон, где ее пред­ста­ви­ли пре­зи­ден­ту. По ле­ген­де, Лин­кольн от­пу­стил пи­са­тель­ни­це дву­смыс­лен­ный ком­пли­мент: «Так это вы – та са­мая ма­лень­кая жен­щи­на, чья кни­га на­ча­ла эту боль­шую вой­ну?»

Гар­ри­ет Бичер-стоу, ко­неч­но, не хо­те­ла вой­ны. В сво­ей глав­ной кни­ге она пи­са­ла о нена­силь­ствен­ной борь­бе с неспра­вед­ли­во­стью раб­ства, о хри­сти­ан­ском сми­ре­нии как пу­ти к ис­тин­ной, внут­рен­ней, ду­шев­ной сво­бо­де. Но про­чте­ние «Хи­жи­ны дя­ди То­ма» об­ще­ством ока­за­лось диа­мет­раль­но про­ти­во­по­лож­ным.

«Ав­тор был и сам так же на­бо­жен, как его лю­би­мый дя­дя Том. Что же по­ме­ша­ло ему при­спо­со­бить изоб­ра­жа­е­мые им со­бы­тия к сво­им ре­ли­ги­оз­ным иде­ям? – пи­сал Кор­ней Чу­ков­ский. – По­ме­шал ав­то­ру его силь­ный, ре­а­ли­сти­че­ский, ис­крен­ний, прав­ди­вый та­лант. Та­лант ока­зал­ся силь­нее всех за­мыс­лов и на­ме­ре­ний ав­то­ра... Она про­тив сво­ей во­ли при­во­дит чи­та­те­ля к вы­во­ду, что всех этих несчаст­ных лю­дей мо­жет спа­сти лишь вос­ста­ние. Она за­став­ля­ет чи­та­те­ля всею ду­шою же­лать, что­бы это вос­ста­ние про­изо­шло в са­мое бли­жай­шее вре­мя и что­бы оно до кон­ца уда­лось».

Боль­шая вой­на про­ка­ти­лась и по са­мой ма­лень­кой жен­щине и ее се­мье. Сын Гар­ри­ет, два­дца­ти­двух­лет­ний Фре­де­рик Уи­льям, по­шел на вой­ну доб­ро­воль­цем в пер­вый Мас­са­чу­сет­ский полк се­ве­рян, до­слу­жил­ся до ка­пи­та­на, был тя­же­ло ра­нен в го­ло­ву; он вер­нул­ся с вой­ны, но най­ти се­бя в мир­ной жиз­ни уже не мог, на­чал пить, а че­рез несколь­ко лет про­пал без ве­сти где­то за мы­сом Горн во вре­мя кру­го­свет­но­го пу­те­ше­ствия. Дру­го­го сы­на, Ген­ри Эл­ли­са, она по­те­ря­ла еще до вой­ны – он уто­нул в ре­ке, ко­гда был сту­ден­том Гар­вар­да.

РО­ЩА

В 1864 го­ду Кэл­вин Стоу вы­шел в от­став­ку, и се­мья по­се­ли­лась в Харт­фор­де, го­ро­де юно­сти Гар­ри­ет, где она ­ос­но­ва­ла

­ли­те­ра­тур­ную ко­ло­нию под на­зва­ни­ем «Укром­ный уго­лок». Имен­но ра­ди ее ав­то­ри­те­та и в по­ис­ках еди­но­мыш­лен­ни­ков сю­да пе­ре­ехал с же­ной Сэмю­эл Кле­менс – бу­ду­щий Марк Твен. По ле­ген­де, од­на­жды он явил­ся в го­сти к ува­жа­е­мой пи­са­тель­ни­це без во­рот­нич­ка и гал­сту­ка, за что был при­сты­жен су­пру­гой; на сле­ду­ю­щий день мо­ло­дой пи­са­тель от­пра­вил стар­шей кол­ле­ге «свои недо­ста­ю­щие ча­сти» по по­чте. Марк Твен ни­ко­гда не скры­вал, что его бег­лый негр Джим из «При­клю­че­ний Гекль­бер­ри Фин­на» – пря­мой на­след­ник дя­ди То­ма.

По­сле вой­ны Стоу ку­пи­ли усадь­бу «Ман­да­рин» на Юге, в шта­те Фло­ри­да, где про­во­ди­ли с тех пор в теп­ле каж­дую зи­му, за­ве­ли двух со­бак и по­ни и бы­ли счаст­ли­вы. «Я хо­те­ла бы пе­ре­дать вам изыс­кан­ное оча­ро­ва­ние это­го утра, – пи­са­ла Гар­ри­ет зна­ко­мой су­пру­же­ской па­ре. – Мое ок­но ши­ро­ко рас­пах­ну­то; это пре­крас­ный, све­жий, сол­неч­ный день, и боль­шое апель­си­но­вое де­ре­во, уве­шан­ное зо­ло­ты­ми ша­ра­ми, за­кры­ва­ет вид из мо­е­го ок­на...». О жи­те­лях Фло­ри­ды она на­пи­са­ла кни­гу «Паль­мо­вые ли­стья», а еще от­кры­ла в тех ме­стах шко­лу и цер­ковь.

Со вре­мен пер­во­го ви­зи­та ве вро­пу Гар­ри­ет Бичер-стоу ре­гу­ляр­но пе­ре­пи­сы­ва­лась со сво­ей ан­глий­ской кол­ле­гой и близ­кой по­дру­гой, ро­ма­нист­кой, пуб­ли­ко­вав­шей­ся под муж­ским псев­до­ни­мом Джордж Элиот (Мэ­ри-энн Эванс). Они об­суж­да­ли как ли­те­ра­ту­ру, пу­ти ее вли­я­ния на ре­аль­ность, так и лич­ное – и по­ни­ма­ли друг дру­га. «Ко­гда вы пи­ше­те: “Мы жи­вем в апель­си­но­вой ро­ще, и все во­круг цве­тет”, ко­гда я ду­маю об окру­жа­ю­щей вас се­мей­ной люб­ви, мне ка­жет­ся, что вы жи­ве­те в раю, – пи­са­ла Джордж Элиот. – Но ни­ка­кие жиз­нен­ные об­сто­я­тель­ства не со­зда­ют рая. Тем не ме­нее, я ве­рю, что ра­дость, неж­ность и юмор ва­ших книг про­ни­зы­ва­ют и ва­шу жизнь, что вам са­мой до­ста­ет­ся немно­го то­го солнечного све­та, ко­то­рый вы да­е­те нам».

Гар­ри­ет Бичер-стоу про­дол­жа­ла пи­сать. Ее биб­лио­гра­фия ше­сти­де­ся­тых­се­ми­де­ся­тых со­став­ля­ет бо­лее два­дца­ти по­зи­ций, то есть она из­да­ва­ла в сред­нем по кни­ге в год, а ино­гда и по две-три. В част­но­сти, из-под ее пе­ра вы­шли ро­ма­ны «Жем­чу­жи­на с ост­ро­ва Орр», «Ол­дта­ун­цы», «Се­мей­ство По­уг­энек», кни­га рас­ска­зов «Ол­дта­ун­ские ис­то­рии, по­ве­дан­ные у ка­ми­на Сэмом Ло­со­ном», сбор­ник «Ре­ли­ги­оз­ная по­э­зия», фе­ми­нист­ская про­за «Моя же­на и я», «Мы и на­ши со­се­ди», нон-фикшн «Биб­лей­ские ге­ро­и­ни» и мно­гое дру­гое.

ПОДЛИННАЯ ИСТ ОРИЯ

О ней сно­ва за­го­во­ри­ли в 1869 го­ду, ко­гда в жур­на­ле «Ат­лан­тик манс­ли» бы­ло опуб­ли­ко­ва­но ее эс­се «Подлинная ис­то­рия жиз­ни ле­ди Бай­рон». Со вдо­вой по­эта Гар­ри­ет пе­ре­пи­сы­ва­лась мно­го лет и по вза­им­ной до­го­во­рен­но­сти опуб­ли­ко­ва­ла по­сле смер­ти ле­ди Бай­рон раз­об­ла­чи­тель­ный ма­те­ри­ал о кро­во­сме­си­тель­ной свя­зи Бай­ро­на с его свод­ной сест­рой Ав­гу­стой, ко­то­рая по­слу­жи­ла при­чи­ной раз­во­да су­пру­гов. От бла­го­че­сти­вой пи­са­тель­ни­цы пуб­ли­ка, осо­бен­но бри­тан­ская, та­ко­го не ожи­да­ла – на нее по­сы­па­лись об­ви­не­ния в оскорб­ле­нии клас­си­ка. Гар­ри­ет Би­черСтоу рас­ши­ри­ла эс­се до боль­шо­го био­гра­фи­че­ско­го ис­сле­до­ва­ния «Оправ­да­ние ле­ди Бай­рон: Ис­то­рия по­ле­ми­ки о Бай­роне от ее ис­то­ков в 1816 го­ду до на­сто­я­ще­го вре­ме­ни», ко­то­рая уви­де­ла свет в 1870-м.

В 1872 го­ду Гар­ри­ет Бичер-стоу объ­е­ха­ла всю стра­ну с ли­те­ра­тур­ны­ми чте­ни­я­ми – это был на тот мо­мент прин­ци­пи­аль­но но­вый фор­мат вза­и­мо­дей­ствия пи­са­те­ля с пуб­ли­кой. Та­ких ту­ров, несмот­ря на по­чтен­ный воз­раст, она про­ве­ла несколь­ко, от­пи­сы­ва­ясь из каж­до­го по­се­щен­но­го го­ро­да о впе­чат­ле­ни­ях лю­би­мо­му му­жу.

Про­фес­сор Стоу умер в 1886-м, и его смерть ста­ла для Гар­ри­ет страш­ным уда­ром, от ко­то­ро­го она так и не опра­ви­лась – че­рез два го­да у нее раз­ви­лась, пред­по­ло­жи­тель­но, бо­лезнь Альц­гей­ме­ра. Росс Чар­лз Эд­вард Стоу на ос­но­ве пи­сем и рас­ска­зов сво­ей ма­те­ри по­то­ро­пил­ся за­пи­сать все, что узнал о ней. Ру­ко­пись Гар­ри­ет за­ве­ри­ла соб­ствен­ной ру­кой: «Это подлинная ис­то­рия мо­ей жиз­ни, на­пи­сан­ная с мо­их слов, сле­до­ва­тель­но, она име­ет си­лу ав­то­био­гра­фии».

Бичер-стоу умер­ла в Харт­фор­де 1 июля 1896 го­да. Дом в Бран­зви­ке шта­та Мэн, где она в пе­ре­ры­вах меж­ду до­маш­ней ра­бо­той и об­ще­ни­ем с детьми на­пи­са­ла ро­ман, по­тряс­ший эпо­ху, вклю­чен в ре­естр на­ци­о­наль­ных па­мят­ни­ков США.

В на­ча­ле про­шло­го ве­ка че­рез при­го­род­ный по­се­лок Ир­пень про­ве­ли вет­ку же­лез­ной до­ро­ги Ки­ев-ко­вель, и в жи­во­пис­ный окру­жен­ный ле­сом го­ро­док по­тя­ну­лась небо­га­тая ки­ев­ская ин­тел­ли­ген­ция – от­ды­хать на при­ро­де. У  ро­ди­те­лей пи­са­те­ля, Вар­ва­ры и Ни­ко­лая Но­со­вых, не бы­ло средств на по­куп­ку жи­лья в Ки­е­ве, по­это­му они при­об­ре­ли ку­со­чек зем­ли и дом в на­би­рав­шем по­пу­ляр­ность, при этом от­ли­чав­шем­ся де­ше­виз­ной дач­ном Ир­пене.

Ни­ко­лай Носов-стар­ший про­ис­хо­дил из про­стых ме­щан и, как поз­же пи­сал его сын, «бо­га­чом не стал, по­то­му что не знал, как это де­ла­ет­ся». Ни­ко­лай Пет­ро­вич был ар­ти­стом и пев­цом, ре­мес­ло свое лю­бил до са­мо­заб­ве­ния. Он во­е­вал в рус­ско-япон­скую вой­ну 1905 го­да, с вой­ска­ми два­жды про­шел по Си­би­ри, где на­смот­рел­ся на жи­тье и быт ка­тор­жан и, вер­нув­шись, ор­га­ни­зо­вал квар­тет «Си­бир­ские бро­дя­ги». Его участ­ни­ки, об-

ря­див­шись в рва­ное тря­пье и лап­ти, пе­ли «Ду­би­нуш­ку» и про­чие пес­ни «тюрь­мы и во­ли». Квар­тет га­стро­ли­ро­вал по им­пе­рии, бы­ва­ло, де­лал и неплохую кас­су, но до­стат­ком Но­со­вы все рав­но по­хва­стать­ся не мог­ли. Не­за­дол­го до ре­во­лю­ци­он­ных со­бы­тий 1917 го­да цен­зу­ра за­пре­ти­ла «Бро­дяг», и Ни­ко­лай Пет­ро­вич оста­вил сце­ну ра­ди со­всем уж чер­ной ра­бо­ты: устро­ил­ся ко­че­га­ром на па­ро­во­зе, а по­том плот­ни­чал в ки­ев­ских же­лез­но­до­рож­ных ма­стер­ских. Но до кон­ца дней счи­тал се­бя че­ло­ве­ком ис­кус­ства и меч­тал опи­сать пе­ри­пе­тии сво­ей жиз­ни в ме­му­а­рах.

Мать пи­са­те­ля, Вар­ва­ра Пет­ров­на, непло­хо пе­ла, но о сцене не ду­ма­ла, рас­ти­ла де­тей, бы­ла непри­мет­ной, но на­деж­ной опо­рой се­мьи. Де­тей в се­мье по­на­ча­лу бы­ло двое: Ни­ко­лай ро­дил­ся 23 но­яб­ря 1908-го, его брат Петр был по­лу­то­ра го­да­ми стар­ше. Маль­чи­ки креп­ко дру­жи­ли меж­ду со­бой и ес­ли и бе­до­ку­ри­ли, то все­гда на па­ру: то но­вень­кие сан­да­лии, про­мо­чен­ные на бо­ло­те, в ду­хов­ке из­жа­рят, то на нож­ной швей­ной ма­шин­ке по до­му ка­та­ют­ся, то с со­сед­ской кры­ши в боч­ку с во­дой си­га­ют. Оба на­сле­до­ва­ли ро­ди­тель­ский ар­ти­сти­че­ский склад на­ту­ры, лю­би­ли му­зы­ку. Петр ра­но осо­знал свое при­зва­ние – увлек­ся жи­во­пи­сью и, как стар­ший из по­год­ков, за­мет­но вли­ял на по­ве­де­ние и вы­бор пу­ти бра­та.

Ни­ко­лай от рож­де­ния от­ли­чал­ся боль­шой остро­той чувств, на­блю­да­тель­но­стью и та­лан­том сочинять. В ав­то­био­гра­фи­че­ской по­ве­сти «Тай­на на дне ко­лод­ца» пи­са­тель вспо­ми­нал, как фан­та­зи­ро­вал, бу­дучи четырехлетним ре­бен­ком: «Вот сто­ит су­ту­лый с вы­дви­ну­ты­ми впе­ред пле­ча­ми, огром­ный шкаф. От него не мно­го до­бьешь­ся слов. Ес­ли он и про­из­не­сет что­ни­будь на сво­ем скри­пу­чем, непо­нят­ном для ме­ня язы­ке, то лишь ко­гда от­кры­ва­ют двер­цы, чтоб до­стать что-ни­будь из одеж­ды...» К пя­ти го­дам Ко­ля са­мо­сто­я­тель­но вы­учил­ся чи­тать, а по­да­рен­ные вско­ре бра­тьям «Вол­шеб­ные сказ­ки» да­ли но­вое на­прав­ле­ние его и без то­го без­удерж­ной фан­та­зии.

В 1914 го­ду Но­со­вы про­да­ли свой ир­пен­ский дом и пе­ре­бра­лись в Ки­ев. Пе­ре­езд за­те­я­ли ра­ди стар­ших сы­но­вей: их от­да­ли в част­ную ки­ев­скую гим­на­зию Стель­ма­шен­ко. К то­му вре­ме­ни в се­мье под­рас­та­ли и млад­шие – Ла­ри­са и Бо­рис. Все­го Но­со­вых бы­ло ше­сте­ро, и в но­вую квар­ти­ру на Глу­бо­чиц­кой они втис­ну­лись с тру­дом. По су­ти, это бы­ли тру­що­бы, до­миш­ко на гряз­ной, убо­гой, про­ло­жен­ной по дну овра­га улоч­ке. По­сле ир­пен­ско­го раз­до­лья он ка­зал­ся нестер­пи­мо тес­ным, да та­ким и был. Но и но­вая съем­ная квар­ти­ра на Бор­ща­гов­ке луч­шей не бы­ла – то­же «ко­ро­ты­шеч­ный» до­мик.

Впро­чем, по­сле ре­во­лю­ции, в 1918-м, ко­гда дво­рян­ские до­ма пре­вра­ти­ли в ком­му­нал­ки, се­мей­ство Но­со­вых на вре­мя пе­ре­ко­че­ва­ло в на­сто­я­щий особ­няк с ка­ри­а­ти­да­ми на Боль­шой Ка­ра­ва­ев­ской ули­це – в квар­ти­ру бе­жав­ше­го бе­ло­го ге­не­ра­ла. Тут бы­ли без­мер­но вы­со­кие по­тол­ки, вы­чур­ная леп­ка и... веч­ная про­мозг­лость: отап­ли­вать це­лых три ком­на­ты бы­ло нечем и, что­бы со­греть­ся, се­мей­ство вновь вше­сте­ром об­ре­та­лось в од­ной.

В первую же ки­ев­скую зи­му вся се­мья за­ра­зи­лась ти­фом. Его пе­ре­но­си­ли вши, ко­то­ры­ми в это ни­щен­ское вре­мя бы­ли за­ра­же­ны мно­гие. Мать Ни­ко­лая вы­ва­ри­ва­ла ве­щи в огром­ном пя­ти­ве­дер­ном са­мо­ва­ре, но убе­речь се­мью от бо­лез­ни так и не смог­ла. Ти­фом пе­ре­бо­ле­ли все, но она и Ни­ко­лай пе­ре­нес­ли бо­лезнь тя­же­лее дру­гих: мать в бре­ду пы­та­лась вы­ско­чить из ок­на, и все бо­я­лись ее по­ме­ша­тель­ства. Ни­ко­лай дол­гое вре­мя был на гра­ни жиз­ни и смер­ти, а ко­гда по­шел на по­прав­ку, ока­за­лось, что у него от­ка­за­ли но­ги, и при­шлось за­но­во учить­ся хо­дить. Но эти ма­лень­кие жиз­нен­ные дра­мы не оста­ви­ли руб­цов на па­мя­ти ре­бен­ка. Носов счи­тал свое дет­ство очень счаст­ли­вым, а его ран­ние вос­по­ми­на­ния о Ки­е­ве но­си­ли от­те­нок без­за­бот­но­го лю­бо­пыт­ства и спон­тан­ной ра­до­сти бы­тия – так свой­ствен­ной и его ска­зоч­ным ге­ро­ям.

В при­го­то­ви­тель­ном клас­се гим­на­зии Ни­ко­лай про­си­дел лиш­ний год – не из-за неспо­соб­но­сти к на­у­кам, а по­то­му что вслед за бра­том за­дан­ных уро­ков не де­лал. Вот толь­ко Пет­ра пе­ре­ве­ли в пер­вый класс, а Ни­ко­лая оста­ви­ли вто­ро­год­ни­чать. А по­том и в са­мой гим­на­зии на­чал­ся ха­ос: в граж­дан­скую вой­ну Ки­ев без кон­ца пе­ре­хо­дил из рук в ру­ки. Бе­ло­по­ля­ки и крас­ные, Пет­лю­ра и Мах­но, Де­ни­кин и Вран­гель бра­ли и остав­ля­ли го­род. Гим­на­зи­че­ские учи­те­ля бе­жа­ли в де­рев­ни – там хоть мож­но бы­ло про­кор­мить­ся.

Пи­са­тель вспо­ми­нал: «утром мы яв­ля­лись в класс, и кто­ни­будь из учи­те­лей го­во­рил нам: “Де­ти, го­род в осад­ном по­ло­же­нии. За­ня­тия вре­мен­но пре­кра­ща­ют­ся. Иди­те до­мой”. И мы от­прав­ля­лись до­мой и на­сла­жда­лись сво­бо­дой и неде­лю, и две, а то и весь ме­сяц, по­ка, на­ко­нец, на под­сту­пах к го­ро­ду не про­ис­хо­ди­ло ре­ша­ю­щее сра­же­ние».

Элек­три­че­ства, уг­ля, ке­ро­си­на не бы­ло. Трам­ваи не хо­ди­ли, ло­ша­ди от бес­кор­ми­цы ча­сто гиб­ли, и маль­чиш­ки по до­ро­ге в гим­на­зию ви­де­ли по несколь­ку пав­ших ко­че­не­ю­щих жи­вот-

ных. Но­ча­ми стре­ко­та­ли пу­ле­ме­ты; Но­со­вы по-пла­стун­ски вы­пол­за­ли из до­ма, что­бы в по­гре­бе пе­ре­ждать об­стрел. В ге­не­раль­ской квар­ти­ре уста­но­ви­ли печ­ку­бур­жуй­ку, то­пи­ли ее ве­то­шью, со­ло­мой, кар­то­ном и щеп­ка­ми – чем бы­ло.

Учил­ся Ни­ко­лай по-преж­не­му сла­бо, но чи­тал мно­го, ча­сто брал кни­ги в пуб­лич­ной биб­лио­те­ке, страст­но увлек­ся шах­ма­та­ми. Вме­сте с дру­зья­ми при­ду­мал вы­пус­кать еже­ме­сяч­ный жур­нал «Икс». Это мно­го­обе­ща­ю­щее на­зва­ние но­си­ла обыч­ная школь­ная тет­радь, от кор­ки до кор­ки ис­пи­сан­ная рас­ска­за­ми и да­же ро­ма­на­ми «с убий­ства­ми, по­жа­ра­ми, пи­ра­та­ми, ось­ми­но­га­ми и лю­до­еда­ми», а так­же пер­вы­ми по­э­ти­че­ски­ми опу­са- ми: по­э­ма­ми, бал­ла­да­ми и эпи­грам­ма­ми. Увы, эти по­лу­дет­ские про­бы пе­ра дол­гое вре­мя не име­ли про­дол­же­ния, и впо­след­ствии, вп­лоть до трид­ца­ти лет, Носов ни­че­го не пи­сал. Поз­же Ни­ко­лай Ни­ко­ла­е­вич по­яс­нял эту твор­че­скую пу­сто­ту тем, что «не чув­ство­вал сво­ей те­мы», не на­хо­дил ее. А со­сто­ять­ся как пи­са­тель без те­мы не мог.

По­ка что он ис­кал се­бя: вы­учил­ся иг­рать на от­цов­ских ин­стру­мен­тах, бла­го до­ма бы­ли ги­та­ра, ман­до­ли­на и ба­ла­лай­ка. В гим­на­зии вы­сту­пал в ор­кест­ре, пел в хо­ре. Что­бы ку­пить скрип­ку, ра­бо­тал раз­нос­чи­ком га­зет, но ку­пив, быст­ро к ней охла­дел, увлек­ся ра­дио­де­лом, а за­тем – и хи­ми­ей. Вме­сте с то­ва­ри­щем

обу­стро­ил ла­бо­ра­то­рию на чер­да­ке до­ма, где за­па­хи ам­ми­а­ка и хло­ра не до­са­жда­ли со­се­дям. Про­во­дил опы­ты, меч­тал стать хи­ми­ком. Уже то­гда у него сфор­ми­ро­ва­лась внут­рен­няя по­треб­ность за­нять­ся чем-то непре­мен­но зна­чи­тель­ным. Носов вспо­ми­нал: «Хи­мия мне пред­став­ля­лась на­у­кой на­ук. То есть та­кой на­у­кой, ко­то­рая да­ет по­зна­ние при­ро­ды всех ве­щей: что из че­го де­ла­ет­ся, из че­го со­сто­ит и от­ку­да бе­рет­ся». Ка­за­лось, при­зва­ние бы­ло най­де­но и путь к нему опре­де­лен: хи­ми­че­ский фа­куль­тет По­ли­тех­ни­че­ско­го ин­сти­ту­та. Но в ин­сти­тут по­сле се­ми­лет­ки (в ко­то­рые пре­об­ра­зо­ва­ли преж­ние гим­на­зии) не бра­ли. Су­ще­ство­ва­ла си­сте­ма ве­чер­них ра­бо­чих школ, по окон­ча­нии ко­то­рых мож­но бы­ло рас­счи­ты­вать на по­ступ­ле­ние в вуз. К то­му же выс­шее обра­зо­ва­ние да­ва­ли толь­ко с во­сем­на­дца­ти лет, а Ни­ко­лаю ед­ва ис­пол­ни­лось пят­на­дцать. Во вре­мя это­го трех­лет­не­го за­зо­ра юно­ша пла­ни­ро­вал ра­бо­тать и учить­ся. Раз­ру­шен­ная ре­во­лю­ци­я­ми и вой­на­ми про­мыш­лен­ность не мог­ла обес­пе­чить ра­бо­чи­ми ме­ста­ми сво­их граж­дан. Отец Но­со­ва на ка­кое-то вре­мя ре­ани­ми­ро­вал «Си­бир­ских бро­дяг», но их ре­пер­ту­ар без­на­деж­но уста­рел, и пуб­ли­ка на вы­ступ­ле­ния не шла. Без­де­не­жье вы­ну­ди­ло се­мью вновь ис­кать при­бе­жи­ща в Ир­пене: сво­е­го до­ма не бы­ло, но при­я­тель от­ца от­дал им в поль­зо­ва­ние да­чу. Ле­том 1924 го­да Ни­ко­лаю уда­лось по­лу­чить ра­бо­ту на ир­пен­ском бе­тон­ном за­во­де, ко­то­рый из­го­тав­ли­вал бе­тон­ные кру­ги для ко­лод­цев. Це­лы­ми дня­ми юно­ша дро­бил кир­пич на мел­кий ще­бень, но этот труд – до кро­ва­вых пу­зы­рей на ла­до­нях – опла­чи­вал­ся «сме­хо­твор­но де­ше­во». Ве­че­ром по­сле сме­ны Ни­ко­лай по­ез­дом до­би­рал­ся в Ки­ев, где до один­на­дца­ти но­чи про­си­жи­вал за пар­той в шко­ле ра­бо­чей мо­ло­де­жи: «про­би­рал­ся сквозь де­бри три­го­но­мет­рии, осва­и­вал немец­кий язык и марк­сист­скую по­лит­гра­мо­ту». Но­че­вать воз­вра­щал­ся в Ир­пень, а ко­гда де­нег на би­лет не бы­ло, дре­мал на ла­воч­ке в скве­ре или на вок­за­ле, бро­дил непри­ка­ян­ный по го­ро­ду. Ни­ко­лай сыз­маль­ства при­вык иде­а­ли­зи­ро­вать пред­по­чте­ния бра­та и от­ка­зал­ся от соб­ствен­но­го пу­ти в на­у­ку ра­ди, в об­щем-то, чуж­до­го ему «брат­не­го» увле­че­ния ри­со­ва­ни­ем. А Петр ви­дел се­бя жи­во­пис­цем, мно­го пи­сал с на­ту­ры. Ни­ко­лай же не ла­дил ни с ка­ран­да­шом, ни с ки­стью и, от­прав­ля­ясь с бра­том на

пле­нэр, ис­кал ино­го спо­со­ба за­пе­чат­леть кра­со­ту. Од­на­жды он по­нял, что хо­ро­шее фо­то луч­ше непро­фес­си­о­наль­но­го ри­сун­ка, и всей ду­шой от­дал­ся но­вой стра­сти – фо­то­гра­фи­ро­ва­нию. Те­перь на фо­то­пла­сти­ны и бу­ма­гу ухо­ди­ли все его за­ра­бот­ки. Ни­ко­лай Ни­ко­ла­е­вич вспо­ми­нал, что бук­валь­но «остал­ся без соб­ствен­ных шта­нов», то есть хо­дил в вы­дан­ной на за­во­де спе­цов­ке – боль­ше на­деть бы­ло нече­го. Фо­то­ис­кус­ство окон­ча­тель­но вы­тес­ни­ло из его пла­нов на бу­ду­щее и хи­мию, и По­ли­тех­ни­че­ский ин­сти­тут.

Впро­чем, спу­стя де­ся­ти­ле­тия, уже в зре­лые го­ды, Носов все же ожи­вил меч­ту сво­ей юно­сти: до­ма вновь по­яви­лась хи­ми­че­ская ла­бо­ра­то­рия – с кол­ба­ми, ре­тор­та­ми, ну раз­ве что без вы­тяж­но­го шка­фа. С по­ис­ти­не непод­дель­ным эн­ту­зи­аз­мом он рас­тил кри­стал­лы: на­сы­щал рас­тво­ры, филь­тро­вал их, очи­щал по­лу­чен­ные в экс­пе­ри­мен­тах об­раз­цы от на­ро­стов. Пе­дант и тон­кий экс­пе­ри­мен­та­тор, он, ве­ро­ят­но, мог бы сде­лать имя и в сфе­ре хи­ми­че­ской на­у­ки, но... вы­брал все же чу­жой путь, по­шел за бра­том в до­ку­мен­таль­ную ре­жис­су­ру, в ко­то­рой, соб­ствен­но, не пре­успел.

Но то­гда, в 1926 го­ду, оба бра­та еще ра­бо­та­ли на за­во­дах. Ни­ко­лай на бе­тон­ном осва­и­вал «ква­ли­фи­ка­цию» му­сор­щи­ка. А спу­стя год на кир­пич­ном ра­бо­тал «тач­ко­во­зом» – во­зил шлак из пе­чей. На этом же кир­пич­ном за­во­де, рас­по­ло­жен­ном в Бу­че, Петр и Ни­ко­лай по­зна­ко­ми­лись с сест­ра­ми Ма­ри­ей ие ле­ной Ма­зу­рен­ко, и же­ни­лись на них. Стар­ший, Петр – на Ма­рии, млад­ший, Ни­ко­лай, – на Елене. Се­мей­ство Ма­зу­рен­ко, в ко­то­рое во­шли но­во­ис­пе­чен­ные зя­тья, бы­ло об­шир­ней­шим: один­на­дцать де­тей. Но но­вая род­ня жи­ла ве­се­ло и друж­но, и впо­след­ствии пи­са­тель при­зна­вал­ся, что имен­но «клан» Ма­зу­рен­ко по­слу­жил ре­аль­ным про­то­ти­пом его брат­ства ко­ро­ты­шек в кни­гах о Незнай­ке. Од­на­ко брак се ле­ной ока­зал­ся неудач­ным. В 1931-м она ро­ди­ла сы­на, на­зван­но­го в честь дя­дюш­ки Пет­ром, но и это счаст­ли­вое со­бы­тие не спас­ло се­мью от ско­ро­го рас­па­да. Впо­след­ствии Ни­ко­лай же­нил­ся еще раз. С Та­тья­ной Се­ре­ди­ной судь­ба све­ла его на «Мос­филь­ме». Об­щих де­тей у них не бы­ло, и су­пру­ги с боль­шой неж­но­стью за­бо­ти­лись о един­ствен­ном сыне Но­со­ва Пет­ре.

В 1927 го­ду бра­тья от­нес­ли до­ку­мен­ты в Ки­ев­ский ху­до­же­ствен­ный ин­сти­тут, где обо­их при­ня­ли на фа­куль­тет жи­во­пи­си. Но уче­ба не при­нес­ла удо­вле­тво­ре­ния – пе­да­го­ги ­при­зна­ва­ли

ре­а­ли­сти­че­скую ма­не­ру уста­рев­шей, ре­во­лю­ци­он­ная мо­да дик­то­ва­ла но­вые, экс­тра­ва­гант­ные и па­фос­ные сти­ли: фу­ту­ризм, ку­бизм, кон­струк­ти­визм – их и про­па­ган­ди­ро­ва­ли сту­ден­там. Бра­тья пе­ре­ве­лись на фо­то­ки­но­от­де­ле­ние, но и там пре­по­да­ва­те­ли от­вер­га­ли ста­рую «бур­жу­аз­ную» клас­си­че­скую шко­лу и при­зна­ва­ли толь­ко аван­гард. Спу­стя два го­да Петр и Ни­ко­лай пе­ре­еха­ли в Моск­ву и по­сту­пи­ли на вто­рой курс ки­но­опе­ра­тор­ско­го фа­куль­те­та Го­су­дар­ствен­но­го ин­сти­ту­та ки­не­ма­то­гра­фии (так в ту по­ру на­зы­вал­ся ны­неш­ний ВГИК). Уже ди­пло­ми­ро­ван­ны­ми вы­пуск­ни­ка­ми они от­пра­ви­лись ра­бо­тать на «Мос­фильм», Петр Ни­ко­ла­е­вич Носов – ху­дож­ни­ком­муль­ти­пли­ка­то­ром, а Ни­ко­лай Ни­ко­ла­е­вич – ре­жис­се­ром-по­ста­нов­щи­ком учеб­ных филь­мов.

Сце­на­ри­стом и ре­жис­се­ром на­уч­но­тех­ни­че­ских и учеб­ных филь­мов Ни­ко­лай Ни­ко­ла­е­вич про­ра­бо­тал це­лых два­дцать лет: сни­мал про­па­ган­дист­ское со­вет­ское ки­но о со­ци­а­ли­сти­че­ском хо­зяй­ство­ва­нии и об­ра­зе жиз­ни. Про­ще го­во­ря, о за­во­дах, кол­хо­зах, стан­ках да трак­то­рах. В 1943-м на сту­дии «Во­ен­тех­фильм» он снял учеб­ный фильм «Пла­не­тар­ные транс­мис­сии в тан­ках». За гром­ким на­зва­ни­ем кры­лась вполне за­уряд­ная те­ма: Носов по­ка­зал ра­бо­ту ше­стер­ней раз­но­го диа­мет­ра (они же – «пла­не­тар­ные транс­мис­сии»), ко­то­рые, цеп­ля­ясь зуб­ца­ми, при­во­ди­ли в дви­же­ние ан­глий­ский танк «Чер­чилль». Сей­час это ка­жет­ся неле­пым, но ра­бо­ту ше­стер­ней Носов на­ло­жил на «Лун­ную со­на­ту» Бет­хо­ве­на – и, су­дя по вос­тор­жен­ным от­зы­вам оче­вид­цев, этот при­ем про­из­вел на на­уч­ных кон­суль­тан­тов филь­ма неиз­гла­ди­мое впе­чат­ле­ние. А са­ма кар­ти­на при­нес­ла ав­то­ру и ре­жис­се­ру вы­со­кую на­гра­ду – ор­ден Крас­но­го Зна­ме­ни.

С этим же филь­мом свя­зан еще один зна­ко­вый эпи­зод: на съем­ках бро­ни­ро­ван­ная ма­ши­на утра­ти­ла управ­ле­ние и вме­сто то­го что­бы обо­ра­чи­вать­ся во­круг сво­ей оси, ста­ла вы­пи­сы­вать ду­ги. Носов за­лез в ка­би­ну, чем из­ряд­но сму­тил во­ди­те­ля-ме­ха­ни­ка, и не вы­брал­ся

от­ту­да, по­ка не на­ла­дил ра­бо­ту ры­ча­гов. Ни­ко­лай Ни­ко­ла­е­вич был в хо­ро­шем по­ни­ма­нии сло­ва до­тош­ным и, оста­ва­ясь лю­би­те­лем, в тех­ни­ке раз­би­рал­ся не ху­же про­фес­си­о­на­ла. Од­на­ко в це­лом учеб­ное и на­уч­ное ки­но так и не ста­ло его те­мой, а по­ис­ти­не неза­у­ряд­ные и об­шир­ней­шие по­зна­ния Но­со­ва в раз­лич­ных об­ла­стях на­у­ки и тех­ни­ки не на­шли до­стой­но­го во­пло­ще­ния на экране. Од­на­ко сам ки­не­ма­то­гра­фи­че­ский опыт Но­со­ва дал бо­га­тей­ший ма­те­ри­ал для его рас­ска­зов и по­ве­стей. Его пер­со­на­жи бес­пре­стан­но осва­и­ва­ли но­вые на­вы­ки или сме­я­лись над неуме­ха­ми, ко­то­рые бе­рут­ся за де­ло, не вы­учив­шись ему.

Близ­ко знав­шие Но­со­ва лю­ди вспо­ми­на­ли, что он ка­зал­ся че­ло­ве­ком нелю­ди­мым и раз­дра­жи­тель­ным, под­час рез­ким, ни с кем близ­ко схо­дить­ся не хо­тел. Но за ли­чи­ной вор­чу­на Ни­ко­лай Ни­ко­ла­е­вич скры­вал на­ту­ру тон­ко чув­ству­ю­щую и лю­бя­щую. Ко­гда на свет по­явил­ся его Пе­тя – един­ствен­ный и го­ря­чо лю­би­мый сын, – Носов уви­дел в его ха­рак­те­ре чер­точ­ки соб­ствен­ной дет­ской на­ту­ры и еще нечто со­всем иное, по­ка непо­знан­ное, но до­стой­ное стать луч­шим из от­кры­тий. Носов пи­сал: «Мно­гое в ре­бен­ке по­зна­ет­ся не умом, а чув­ства­ми. Сле­до­ва­тель­но, с ре­бен­ком на­до на­учить­ся го­во­рить на язы­ке чувств. А для это­го его на­до лю­бить». С этой люб­ви – по­на­ча­лу лишь к сы­ну, а впо­след­ствии к дет­ству как та­ко­во­му – и на­чал­ся его путь в ли­те­ра­ту­ру.

Рас­ска­зы для сы­ниш­ки Носов, ко­неч­но же, вы­ду­мы­вал, по­яс­няя пра­во на фан­та­зи­ро­ва­ние так: «ху­до­же­ствен­ный вы­мы­сел – все рав­но прав­да, но не ле­жа­щая на по­верх­но­сти жиз­ни, а до­бы­тая с по­мо­щью раз­мыш­ле­ния, об­ду­мы­ва­ния, осмыс­ли­ва­ния». По­де­лить­ся с дру­ги­ми этой сво­ей «прав­дой» по­на­ча­лу пи­са­тель не ре­шал­ся, ро­бость оста­нав­ли­ва­ла его. Но дет­ские ис­то­рии бы­ли яв­но до­стой­ны пуб­ли­ка­ции, и в 1938 го­ду Ни­ко­лай Ни­ко­ла­е­вич риск­нул от­не­сти свой пер­вый рас­сказ под на­зва­ни­ем «За­тей­ни­ки» в жур­нал «Мур­зил­ка». Его на­пе­ча­та­ли, и на­чи­на­ю­щий пи­са­тель немно­го вос­пря­нул ду­хом. Од­на­ко но­вые кол­ле­ги по ли­те­ра­тур­но­му це­ху по­на­ча­лу не бы­ли доб­ро­же­ла­тель­ны: ему ста­ви­ли в ви­ну и то, что не от­учил­ся в ли­те­ра­тур­ном ин­сти­ту­те, и то, что пи­шет од­ни­ми диа­ло­га­ми, и при­ро­ду опи­сы­ва­ет, как в школь­ном со­чи­не­нии... На кри­ти­ку Ни­ко­лай Ни­ко­ла­е­вич ре­а­ги­ро­вал крайне бо­лез­нен­но, но рук не опус­кал, и в пе­ча­ти один за дру­гим вы­хо­ди­ли его

но­вые рас­ска­зы: «Огур­цы», «За­плат­ка», «Фан­та­зе­ры».

Впо­след­ствии каж­дый год Носов пуб­ли­ко­вал по несколь­ку рас­ска­зов. От­да­вал их и в рес­пуб­ли­кан­ские из­да­ния (на­при­мер, «Жи­вую шля­пу» чи­та­те­ли впер­вые про­чли на бе­ло­рус­ском язы­ке в жур­на­ле «Путь Ильи­ча»), и в рей­тин­го­вые сто­лич­ные жур­на­лы «Мур­зил­ка», «Ко­стер», га­зе­ту «Пи­о­нер­ская прав­да», а так­же «взрос­лые» жур­на­лы «Но­вый мир», «Юность», «Се­мья и шко­ла». Ма­лень­ких чи­та­те­лей эти ми­ни­а­тю­ры при­вле­ка­ли сво­ей до­сто­вер­но­стью: их ге­рои со­ва­ли нос, ку­да не сле­ду­ет, бы­ли на­ив­но хит­ры и го­то­вы на­тво­рить бед... Взрос­лые же с удо­воль­стви­ем воз­вра­ща­лись в мир дет­ства, в ко­то­ром «мыс­лят и чув­ству­ют на свой соб­ствен­ный дет­ский лад».

Те­мы для рас­ска­зов пи­са­тель чер­пал из воль­но или неволь­но под­слу­шан­но­го и под­смот­рен­но­го. На­при­мер, ма­лы­шпле­мян­ник из доб­рых по­буж­де­ний украл из боч­ки со­ле­ные огур­цы и, до­воль­ный сво­ей хо­зяй­ствен­но­стью, при­нес ма­те­ри. Та на­пу­га­ла его на­ка­за­ни­ем и от­пра­ви­ла на­зад. Так по­яви­лись но­сов­ские «Огур­цы» (прав­да, не со­ле­ные, а све­жие). Сест­ра же­ны ис­пу­га­лась слу­чай­но по­зво­нив­ше­го к ним в две­ри ми­ли­ци­о­не­ра – и вот уже ге­рой рас­ска­за «Са­ша» тря­сет­ся от схо­же­го стра­ха... Да и пер­вые «За­тей­ни­ки» рас­ска­зы­ва­ют об ис­пу­ге, ко­то­рые ис­пы­та­ли де­ти, иг­рая до­ма в прят­ки. К сло­ву, страх в рас­ска­зах Но­со­ва – не толь­ко дра­ма­тур­ги­че­ский стер­жень, но и под­со­зна­тель­ное ми­ро­ощу­ще­ние це­лой стра­ны, ко­гда лю­ди бо­я­лись и сту­ка в дверь, и на­ве­тов сту­ка­чей. Да­же са­мо на­зва­ние пер­во­го сбор­ни­ка Но­со­ва «Тук­тук-тук» (1945 год) в этом кон­тек­сте ка­жет­ся сим­во­лич­ным.

В 1952-м Ни­ко­лая Ни­ко­ла­е­ви­ча за по­весть «Ви­тя Ма­ле­ев в шко­ле и до­ма» ре­ши­ли вы­дви­нуть на со­ис­ка­ние Ста­лин­ской пре­мии. Пе­ред на­граж­де­ни­ем меж­ду пи­са­те­лем и глав­ным ре­дак­то­ром Дет­ги­за Кон­стан­ти­ном Пис­ку­но­вым со­сто­ял­ся раз­го­вор, ко­то­рый сын Но­со­ва Петр позд­нее пе­ре­да­вал так: «Ни­ко­лай Ни­ко­ла­е­вич, – ска­зал Пис­ку­нов – ва­шу кни­гу, ве­ро­ят­но, бу­дет чи­тать Ста­лин, а у вас в по­ве­сти ни­где нет его име­ни». – «Но ведь ге­рои книж­ки – не от­лич­ни­ки: как же мож­но тре­пать имя во­ждя сре­ди дво­еч­ни­ков?» – спро­сил Носов. Спу­стя неде­лю Пис­ку­нов сно­ва вы­звал его и пред­ло­жил: «А вы на­пи­ши­те, что в клас­се, где про­хо­дит пи­о­нер­ский сбор, ви­сит порт­рет Ста­ли­на». А Носов яко­бы от­ве­тил: «И луч све­та на этом порт­ре­те, да?»... Пи­са­тель по­лу­чил Ста­лин­скую пре­мию за «Ви­тю Ма­ле­е­ва...», но в кни­ге так и не по­яви­лось порт­ре­та Ста­ли­на с лу­чом солн­ца.

И все же от­да­дим долж­ное прав­де: ге­рои двух позд­них по­ве­стей Но­со­ва Ко­ля Си­ни­цын и Ви­тя Ма­ле­ев бы­ли

клас­си­че­ски­ми со­вет­ски­ми пер­со­на­жа­ми, с одоб­ре­ни­ем вос­при­ня­ты­ми ли­те­ра­тур­ной но­мен­кла­ту­рой. Их спе­ши­ли по­пу­ля­ри­зи­ро­вать, и с 1952-го по 1954 год толь­ко «Ви­тю Ма­ле­е­ва...» пе­ре­из­да­ва­ли трид­цать раз! При жиз­ни ав­то­ра эту по­весть пе­ре­ве­ли на 23 язы­ка ми­ра, ее из­да­ва­ли не толь­ко вев­ро­пе, но и вя­по­нии и Ки­тае. Но­со­ва пе­ре­во­ди­ли столь же ча­сто, как Пуш­ки­на и Тол­сто­го.

В оче­ред­ной раз на­гра­дить пи­са­те­ля ре­ши­ли в 1969-м – за толь­ко что вы­шед­ше­го в пе­ча­ти «Незнай­ку». По иро­нии судь­бы и это на­граж­де­ние не обо­шлось без аб­сурд­ной идео­ло­ги­че­ской подо­пле­ки. Три­ло­гии при­су­ди­ли пре­мию РСФСР име­ни Н.К. Круп­ской. А ведь На­деж­да Кон­стан­ти­нов­на, как из­вест­но, не тер­пе­ла фан­та­зий и вы­ду­мок и при­зы­ва­ла ис­ко­ре­нять тле­твор­ное вли­я­ние ска­зоч­ни­ков на де­тей. Но в тот раз пре­мию ее име­ни при­су­ди­ли луч­ше­му фан­та­зе­ру стра­ны за истин­но дет­скую ска­зоч­ную кни­гу! В 1951 го­ду Носов оста­вил ра­бо­ту в на­уч­филь­ме, ко­то­рая от­ни­ма­ла мас­су вре­ме­ни от пи­са­тель­ско­го ре­мес­ла: он уже за­ду­мал боль­шую ли­те­ра­тур­ную ра­бо­ту. Как раз в это вре­мя пи­са­те­ли – и взрос­лые,

и дет­ские – всей бра­ти­ей от­пра­ви­лись в Минск, на юби­лей клас­си­ка на­ци­о­наль­ной бе­ло­рус­ской ли­те­ра­ту­ры Я ку­ба Ко­ла­са. В бит­ком на­би­том ли­те­ра­то­ра­ми ва­гоне Ни­ко­лай Носов слу­чай­но раз­го­во­рил­ся с мо­ло­дым укра­ин­ским пи­са­те­лем, ре­дак­то­ром жур­на­ла «Бар­ви­нок» Бо­г­да­ном Ча­лым. Он по­де­лил­ся с кол­ле­гой сво­им но­вым за­мыс­лом – на­пи­сать кни­гу о при­клю­че­ни­ях оба­я­тель­но­го ко­ро­тыш­ки Незнай­ки, маль­чиш­ки, ко­то­рый го­тов ис­про­бо­вать и ис­пор­тить лю­бое де­ло. Ча­лый при­шел в вос­торг от по­доб­ной идеи и по­то­ро­пил­ся за­по­лу­чить пра­во пер­вой пу- бли­ка­ции но­вой по­ве­сти. Уже в 1952-м «При­клю­че­ния Незнай­ки и его дру­зей», как и бы­ло до­го­во­ре­но во вре­мя мин­ско­го во­я­жа, вы­шли в Ки­е­ве, в жур­на­ле «Бар­ви­нок». При­чем од­но­вре­мен­но на рус­ском и укра­ин­ском язы­ках (в пе­ре­во­де Ф. Ма­кив­чу­ка): жур­нал имел две язы­ко­вые вер­сии. Носов еще до­пи­сы­вал по­след­ние гла­вы, а пер­вые уже чи­та­ли: слу­чай в со­вет­ской дет­ской ли­те­ра­ту­ре бес­пре­це­дент­ный. В 1954 го­ду пер­вая часть «При­клю­че­ний Незнай­ки...» вы­шла от­дель­ным из­да­ни­ем. Две дру­гие ча­сти три­ло­гии опуб­ли­ко­ва­ли в 1958-м и 1966 го­дах.

Ска­зоч­ный ко­ро­тыш­ка имел по­тря­са­ю­щий успех сре­ди чи­та­те­лей всех воз­рас­тов и при­влек к се­бе при­сталь­ный и да­ле­ко не все­гда доб­ро­же­ла­тель­ный ин­те­рес кри­ти­ков. Но­со­ва об­ви­ни­ли в пла­ги­а­те. Впро­чем, он и не за­пи­рал­ся, а от­кро­вен­но при­зна­вал, что сю­жет сказ­ки о ко­ро­тыш­ках по­черп­нул у рус­ской пи­са­тель­ни­цы кон­ца XIX ве­ка Ан­ны Хволь­сон. Од­на­ко и са­ма Ан­на Хволь­сон лишь пе­ре­ска­за­ла при­клю­че­ния ли­ли­пут­ско­го на­род­ца, из­ло­жен­ные в ко­мик­сах ка­над­ско­го ху­дож­ни­ка Пал­ме­ра Кок­са. С 1879 го­да он пуб­ли­ко­вал свои по­пу­ляр­ные ис­то­ри­и­ко­мик­сы о до­мо­вых. В ори­ги­наль­ной вер­сии со­рок кро­шеч­ных муж­чин (еще их на­зы­ва­ли «бра­у­ни») со­об­ща от­прав­ля­лись на по­ис­ки при­клю­че­ний. В чис­ле бра­у­ни был и ге­рой по име­ни Незнай­ка (бы­ли еще у Кок­са и Знай­ка, Иго­лоч­ка, Ни­точ­ка...).

В пе­ре­ска­зе Ан­ны Хволь­сон кок­сов­ские ко­ро­тыш­ки из до­мо­вых ста­ли лес­ны­ми эль­фа­ми и при­об­ре­ли ка­ри­ка­тур­ные чер­ты раз­лич­ных про­фес­сий. Сбор­ник ска­зок «Цар­ство ма­лю­ток: при­клю­че­ния Мур­зил­ки и его дру­зей» был хо­ро­шо из­ве­стен чи­та­те­лям до ре­во­лю­ции, но по­сле его не пе­ре­из­да­ва­ли, и об эль­фах Хволь­сон под­за­бы­ли. Носов, по­за­им­ство­вав ска­зоч­ный сю­жет о ко­ро­ты­шеч­ном на­род­це, не по­сяг­нул на чу­жие ли­те­ра­тур­ные идеи: кни­ги Кок­са и Хволь­сон бы­ли бед­ны ими, ему лишь при­гля­ну­лись «мик­ро­ско­пи­че­ские» обра­зы. Ни­ко­лай Ни­ко­ла­е­вич пи­сал: «Ма­лют­ки эти, ко­то­рых я на­звал ко­ро­тыш­ка­ми, бы­ли удоб­ны тем, что я мог... снаб­жать их от­дель­ны­ми

чер­точ­ка­ми, от­ра­жать ка­кую-ни­будь од­ну сто­ро­ну ха­рак­те­ра, что вполне вя­за­лось с их мик­ро­ско­пич­но­стью и в то же вре­мя за­ост­ря­ло образ». А вот ори­ги­наль­ных идей для при­клю­чен­че­ской на­чин­ки сказ­ки у ав­то­ра бы­ло огром­ное мно­же­ство. Преж­де все­го, он вир­ту­оз­но обыг­рал дет­ское «незнай­ство», ос­но­ван­ное на при­род­ной на­ив­но­сти ре­бен­ка. Сво­е­го глав­но­го ге­роя (в от­ли­чие от осталь­ных) он сде­лал объ­ем­ным, жи­вым, ода­рил его бо­га­той на­ту­рой – эта­кой квинт­эс­сен­ци­ей маль­чи­ше­ско­го ха­рак­те­ра. Носов го­во­рил, что у Незнай­ки есть жиз­нен­ный про­то­тип. Это «ре­бе­нок, но не та­кой, ко­то­ро­го мож­но на­звать по име­ни и фа­ми­лии, а ре­бе­нок во­об­ще, с при­су­щей его воз­рас­ту неуго­мон­ной жаж­дой зна­ния и в то же вре­мя с неусид­чи­во­стью, неспо­соб­но­стью удер­жать свое вни­ма­ние на од­ном пред­ме­те сколь-ни­будь дол­гое вре­мя, – в об­щем, со все­ми хо­ро­ши­ми за­дат­ка­ми и недо­стат­ка­ми...» Ни­че­го по­доб­но­го в ге­ро­ях Кок­са и Хволь­сон, ко­неч­но, не бы­ло.

Не бы­ло, да и не мог­ло быть у пред­ше­ствен­ни­ков Но­со­ва и его юмо­ри­сти­че­ской за­дум­ки опи­сать в сказ­ках три об­ще­ствен­но-по­ли­ти­че­ских строя: со­ци­а­лизм («При­клю­че­ния Незнай­ки...», 1953), ком­му­низм («Незнай­ка в Сол­неч­ном го­ро­де», 1958) и ка­пи­та­лизм («Незнай­ка на Луне», 1966). Бле­стя­щая тон­кая са­ти­ра Но­со­ва кон­ку­ри­ро­ва­ла с тру­да­ми

по по­ли­то­ло­гии, а кни­га о « лун­ном ка­пи­та­лиз­ме» ста­ла ед­ва ли не пер­вым по­со­би­ем по то­вар­но-де­неж­ным от­но­ше­ни­ям для по­ко­ле­ния пред­при­ни­ма­те­лей, при­шед­ших в биз­нес по­сле рас­па­да СССР. Да­же бу­дучи ла­у­ре­а­том Ста­лин­ской пре­мии, чьи кни­ги из­да­ва­лись мил­ли­он­ны­ми ти­ра­жа­ми, Носов не имел ни­ка­ких сбе­ре­же­ний. Дет­ский пи­са­тель Сер­гей Ба­руз­дин вспо­ми­нал, как Носов од­на­жды по­се­то­вал: «Дет­ская ли­те­ра­ту­ра не кор­мит! Хо­тя тре­бу­ет, что­бы ей от­да­ва­ли все си­лы». Пи­са­тель дол­гие го­ды жил в мос­ков­ской ком­му­нал­ке и не же­лал оби­вать по­ро­ги чи­нов­ни­чьих ка­би­не­тов с жа­ло­ба­ми на ма­лую жил­пло­щадь. Ко­гда же, на­ко­нец, го­су­дар­ство вы­де­ли­ло ему двух­ком­нат­ную квар­ти­ру, та вско­ре пре­вра­ти­лась в «ру­ка­вич­ку»: на 44 мет­рах юти­лись Ни­ко­лай Ни­ко­ла­е­вич с су­пру­гой и ее сест­рой, сын, невест­ка, а за­тем и внук. Тес­но­та, ка­за­лось, бы­ла неиз­беж­ным ат­ри­бу­том его при­ват­ной жиз­ни. Как, впро­чем, и нево­об­ра­зи­мый шум, ко­то­рый не да­вал ра­бо­тать днем. Квар­ти­ра на­хо­ди­лась в рай­оне Ки­ев­ско­го вок­за­ла, где ма­нев­ри­ро­ва­ли, на­прав­ля­ясь в де­по, ста­рые по­ез­да, а с дру­гой сто­ро­ны про­хо­ди­ла на­зем­ная вет­ка мет­ро. Страш­ный гро­хот сто­ял да­же при за­кры­тых ок­нах. Пи­са­тель вы­нуж­ден был ра­бо­тать пре­иму­ще­ствен­но но­ча­ми, ко­гда на­сту­па­ла от­но­си­тель­ная ти­ши­на. Свои рас­ска­зы Носов пи­сал от ру­ки, по­том сам же пе­ча­тал их на ма­шин­ке, пра­вил и вновь пе­ре­пе­ча­ты­вал на­бе­ло. К услу­гам ма­ши­нист­ки ни­ко­гда ни при­бе­гал. Он во­об­ще от­ли­чал­ся боль­шой скром­но­стью в бы­ту: не имел ни лич­но­го, ни слу­жеб­но­го ав­то­мо­би­ля, до­воль­ство­вал­ся по­езд­ка­ми об­ще­ствен­ным транс­пор­том, не

на­жил да­чи и да­же в са­на­то­рий ез­дил ред­ко – стес­нял­ся по­про­сить пу­тев­ку. Ни ра­зу не бы­вал за гра­ни­цей, хо­тя пи­сем от де­тей из Ев­ро­пы, Япо­нии и Ки­тая по­лу­чал мно­же­ство.

Внук Но­со­ва Игорь вспо­ми­нал, что квар­ти­ра де­душ­ки вся бы­ла бит­ком за­би­та кни­га­ми: они ле­жа­ли на по­лу, под кро­ва­тью, сто­я­ли на пол­ках и свер­ху на шка­фах. Пи­са­тель со­би­рал и шту­ди­ро­вал мас­су на­уч­ных и прак­ти­че­ских тру­дов. На­при­мер, для кни­ги «Ве­се­лая се­мей­ка» он изу­чал, как стро­ить ин­ку­ба­то­ры и вы­ра­щи­вать цып­лят. Ко­гда пи­сал «Днев­ник Ко­ли Си­ни­цы­на», чи­тал ли­те­ра­ту­ру по пче­ло­вод­ству, для «Незнай­ки на Луне» кон­спек­ти­ро­вал Циол­ков­ско­го. Сей­час мно­гие удив­ля­ют­ся мно­же­ству тех­ни­че­ских про­ро­честв, опи­сан­ных в его рас­ска­зах, а ведь их осу­ществ­ле­ние вполне за­ко­но­мер­но: Носов не фан­та­зи­ро­вал без опо­ры на на­у­ку – и по­то­му в его кни­гах о Незнай­ке мож­но про­честь о сол­неч­ных ба­та­ре­ях на кры­шах до­мов, плос­ких на­стен­ных те­ле­ви­зо­рах, си­сте­мах ви­део­на­блю­де­ния на ули­цах го­ро­да, шах­мат­ных ком­пью­те­рах и про­чих со­вре­мен­ных изоб­ре­те­ни­ях.

Мир ге­ро­ев и соб­ствен­ный ре­аль­ный мир Но­со­ва, ка­за­лось, сво­бод­но про­ни­ка­ли друг в дру­га: пи­са­тель не толь­ко пи­сал о ли­ли­пу­тах, но и в бы­ту по­лю­бил все «ко­ро­ты­шеч­ное». Он по­ку­пал ми­ни­а­тюр­ные иг­руш­ки и нец­кэ, да­же про­сил го­то­вить ему кро­шеч­ные кот­лет­ки и очень лю­бил кро­шеч­ные «незнай­ков­ские» эк­ле­ры и кор­зи­ноч­ки, ко­то­рые в те го­ды про­да­ва­ли в ку­ли­на­рии.

В 1968 го­ду (все­го за 8 лет до смер­ти) Носов, на­ко­нец, при­об­рел соб­ствен­ную ко­опе­ра­тив­ную квар­ти­ру, разъ­е­хал­ся с се­мьей сы­на, и – по неве­до­мым при­чи­нам – прак­ти­че­ски пе­ре­стал пи­сать для

де­тей. Он об­ра­тил­ся к со­ци­аль­ной са­ти­ре, вы­сме­и­вал ли­те­ра­тур­ную по­ден­щи­ну, пьян­ство и ме­щан­ство, а свое но­вое ам­плуа по­яс­нял так: «Са­ти­ри­ки – это та­кие лю­ди, ко­то­рые смяг­ча­ют жиз­нен­ные уда­ры, чтоб не бы­ло так уж боль­но...» Впро­чем, са­ти­ри­че­ские рас­ска­зы Но­со­ва «для взрос­лых» ока­за­лись «од­но­днев­ка­ми», стой­ко­го успе­ха не име­ли и не пе­ре­из­да­ва­лись.

В по­след­ние го­ды жиз­ни Ни­ко­лай Ни­ко­ла­е­вич со­сре­до­то­чил­ся на лич­ном: он вел по­дроб­ный днев­ник, за­пи­сы­вая ма­лей­шие при­ме­ты взрос­ле­ния сво­е­го вну­ка Иго­ря (впо­след­ствии то­же пи­са­те­ля и ав­то­ра про­дол­же­ния «При­клю­че­ний Незнай­ки...»). С вну­ком – да­же бо­лее чем ко­гда-то с сы­ном – он по­сти­гал тай­ну ста­нов­ле­ния лич­но­сти ре­бен­ка и про­цес­са по­зна­ния им добра и зла. Свои на­блю­де­ния он из­ло­жил в «По­ве­сти о мо­ем дру­ге Иго­ре» – кни­ге тон­кой, пси­хо­ло­гич­ной, по­учи­тель­ной и весь­ма по­лез­ной для ро­ди­те­лей. Те­перь на бу­ма­гу про­си­лись дет­ские вос­по­ми­на­ния, и скрыт­ный и за­мкну­тый Носов поз­во­лил се­бе рас­ска­зать о соб­ствен­ном дет­стве: он на­пи­сал кни­гу «Тай­на на дне ко­лод­ца», в ко­то­рой жи­во об­ри­со­вал и свое ки­ев­ское дет­ство, и юность, сде­лав при этом ре­мар­ку, что пи­шет о ре­бен­ке во­об­ще, а не толь­ко о се­бе. За­ду­мал ав­то­био­гра­фи­че­скую «По­весть о пер­вой люб­ви», но осу­ще­ствить идею так и не успел. Он ча­стень­ко жа­ло­вал­ся на сла­бость и бес­сон­ни­цу, го­во­рил, что му­ча­ют же­лу­доч­ные бо­ли. Ока­за­лось – из­но­си­лось серд­це: пи­са­тель ушел вне­зап­но, от раз­ры­ва сер­деч­ной мыш­цы, во сне, 26 июля 1976 го­да.

По­хо­ро­ни­ли его ти­хо, без гром­ких по­че­стей на Кун­цев­ском клад­би­ще Моск­вы: Ни­ко­лай Носов ни­ко­гда не лю­бил пуб­лич­но­сти, а его чи­та­те­ли бы­ли слиш­ком ма­лы, что­бы осо­знать утра­ту лю­би­мо­го ав­то­ра. На над­гроб­ном камне вы­сек­ли изоб­ра­же­ние Незнай­ки. Лю­би­мый ге­рой Но­со­ва без­за­бот­но мчит­ся ку­да-то, со­всем как на стра­ни­цах его книг...

По­сле смер­ти пи­са­те­ля не об­на­ру­жи­лось ни его днев­ни­ков, ни за­пис­ных кни­жек – толь­ко гру­ды чер­но­ви­ков и три пе­чат­ных ма­шин­ки, вот и все: ни­че­го лич­но­го. Но оста­лись его кни­ги. Их про­дол­жа­ют пе­ре­из­да­вать столь ча­сто, что их ав­то­ра по пра­ву мож­но на­звать клас­си­ком дет­ской ли­те­ра­ту­ры. По­чти все его ли­те­ра­тур­ное насле­дие – а это пять­де­сят рас­ска­зов и по­ве­стей и пят­на­дцать ани­ма­ци­он­ных и ху­до­же­ствен­ных филь­мов – со­вре­мен­но и се­год­ня, ведь в каж­дом но­вом ма­лень­ком чи­та­те­ле Но­со­ва жи­вет все тот же Незнай­ка, ко­то­рый так­же ма­ло что зна­ет, но ис­кренне стре­мит­ся все ис­пы­тать, опро­бо­вать и по­нять.

ИСТОКИ И ПРЕД­КИ

Ес­ли бы Рекс Стаут в сво­ей жиз­ни не со­вер­шил ни­че­го, кро­ме со­зда­ния по­лу­сот­ни ро­ма­нов о Ни­ро Вуль­фе, его бы все рав­но лю­би­ли и пом­ни­ли, – ведь, по су­ти, по­дав­ля­ю­щее боль­шин­ство чи­та­те­лей его толь­ко в этом ка­че­стве и зна­ет. А меж­ду тем, еще до за­вер­ше­ния пер­во­го ро­ма­на о зна­ме­ни­том сы­щи­ке Стаут успел про­жить весь­ма ин­те­рес­ную жизнь, столь на­сы­щен­ную со­бы­ти­я­ми, что их – при эко­ном­ном рас­хо­до­ва­нии – хва­ти­ло бы на несколь­ко жиз­ней лю­дей обыч­ных.

Хо­тя на­чать, по­жа­луй, сто­ит из­да­ле­ка: в ро­до­слов­ной пи­са­те­ля с обе­их сто­рон, и с от­цов­ской, Ста­у­тов, и с ма­те­рин­ской, Тод­хан­те­ров, по­па­да­лись лич­но­сти с та­ки­ми яр­ки­ми судь­ба­ми, что умол­чать о них бы­ло бы непро­сти­тель­но. Он при­хо­дил­ся даль­ним род­ствен­ни­ком Бен­джа­ми­ну Фран­кли­ну и Да­ни­е­лю Де­фо; име­на мно­гих дру­гих его пред­ков то­же оста­лись в ис­то­рии США.

Ро­до­слов­ное дре­во на­ше­го ге­роя взрас­та­ло не в теп­лич­ных усло­ви­ях: его пред­ки пе­ре­бра­лись в Аме­ри­ку из Ев­ро­пы во вре­ме­на го­не­ний на про­те­стан­тов, и сту­пи­ли они от­нюдь не на зем­лю обе­то­ван­ную. Од­на из его пра-пра-пра...ба­бу­шек по име­ни Пе­не­ло­па от­пра­ви­лась в 1643 го­ду с пер­вым му­жем из Ни­дер­лан­дов в Нью-ам­стер­дам. Ко­рабль по­тер­пел кру­ше­ние у бе­ре­гов Се­вер­ной Аме­ри­ки, пу­те­ше­ствен­ни­ки вы­са­ди­лись на

зем­ле ны­неш­не­го Нью-джер­си и ста­ли од­ни­ми из пер­вых пе­ре­се­лен­цев в этих ме­стах. Муж Пе­не­ло­пы не смог про­дол­жать пу­те­ше­ствие, па­ра рас­ста­лась со сво­и­ми спут­ни­ка­ми и под­верг­лась на­па­де­нию ин­дей­цев. Му­жа уби­ли, а ра­не­ная мо­ло­дая жен­щи­на укры­лась в дуп­ле де­ре­ва и про­ве­ла там несколь­ко дней. Го­лод за­ста­вил ее по­ки­нуть свое укры­тие. Ин­дей­цы пе­ре­вя­за­ли ее ра­ны и увез­ли с со­бой. Позд­нее ее вы­ку­пи­ли у ин­дей­цев ква­ке­ры из Нью-ам­стер­да­ма. Пе­не­ло­па вы­шла за­муж вто­рой раз – за Ри­чар­да Ста­у­та, об­за­ве­лась де­вя­тью детьми, а к кон­цу жиз­ни (до­жи­ла она, ни мно­го ни ма­ло, до 110 лет), чис­ло ее по­том­ков, по неко­то­рым све­де­ни­ям, до­стиг­ло пя­ти­сот двух.

У дру­гой пра-пра-пра...ба­буш­ки на­ше­го ге­роя, Ре­ги­ны Лей­нин­гер (ее на­зы­ва­ют так­же Ре­ги­ной Харт­манн), ро­див­шей­ся уже в Аме­ри­ке и жив­шей в сле­ду­ю­щем ве­ке, жизнь с ма­лых лет то­же бы­ла пол­на дра­ма­ти­че­ски­ми и да­же тра­ги­че­ски­ми со­бы­ти­я­ми. В 1755 го­ду на их дом на­па­ли ин­дей­цы, от­ца и двух бра­тьев уби­ли, двух ма­лень­ких де­во­чек по­хи­ти­ли. Мать с млад­шим сы­ном в то вре­мя от­лу­чи­лись на мель­ни­цу. Сест­ра Ре­ги­ны умер­ла по до­ро­ге, са­ма она, к сча­стью, вы­жи­ла. Спу­стя де­вять лет пол­ков­ник Бу­кет, под­чи­нив­ший мест­ные пле­ме­на ин­дей­цев в 1764 го­ду, обязал их вер­нуть плен­ни­ков. Бо­лее двух­сот этих несчаст­ных со­бра­ли в Кар­лай­ле. В на­деж­де об­ре­сти по­те­рян­ных близ­ких лю­ди съез­жа­лись со всех кон­цов. Кто-то сра­зу бро­сал­ся в объ­я­тия сво­их род­ствен­ни­ков, кто-то, про­жив мно­го лет сре­ди ин­дей­цев, не пом­нил ни сво­е­го име­ни, ни род­но­го язы­ка... В их чис­ле бы­ла и Ре­ги­на. Ее мать, идя вдоль длин­ной ше­рен­ги оде­тых в ин­дей­ское пла­тье де­ву­шек, не мог­ла узнать дочь, но ве­до­мая ма­те­рин­ским ин­стинк­том, за­пе­ла ре­ли­ги­оз­ный гимн, зна­ко­мый ее де­тям, – и од­на из де­ву­шек вдруг за­пла­ка­ла...

На­вер­ня­ка в се­мье Рек­са Ста­у­та со­хра­ни­лось мно­же­ство по­доб­ных пре­да­ний. Од­но не под­ле­жит со­мне­нию: в нем сме­ша­лась кровь силь­ных лю­дей, ко­то­рые не за­хо­те­ли по­ко­рить­ся, пе­рей­ти в ка­то­ли­че­ство, не по­бо­я­лись риск­нуть, от­пра­вив­шись за оке­ан. Они ве­ка­ми жи­ли – и вы­жи­ли! – в об­ста­нов­ке, где от

их от­ва­ги, осмот­ри­тель­но­сти и от­вет­ствен­но­сти в пол­ном смыс­ле сло­ва за­ви­се­ла жизнь их близ­ких.

Что же ка­са­ет­ся ро­ди­те­лей Рек­са, то стра­стью к чте­нию и об­щи­ми детьми, соб­ствен­но, огра­ни­чи­ва­лось то, что их свя­зы­ва­ло. Смуг­лый и тем­но­гла­зый Джон Стаут был со­сре­до­то­чен­ным, упря­мым, дог­ма­тич­ным и вспыль­чи­вым. Лу­чет­та, урож­ден­ная Тод­хан­тер, – от­кры­той, бур­ля­щей эн­ту­зи­аз­мом и но­вы­ми иде­я­ми, ве­се­лой и доб­ро­душ­ной. Ее ред­ко уда­ва­лось вы­ве­сти из се­бя. Сло­же­ни­ем и ин­тел­лек­ту­аль­ны­ми за­дат­ка­ми их тре­тий сын был Стаут, тем­пе­ра­мен­том, ха­рак­те­ром, жи­вым во­об­ра­же­ни­ем и ост­ро­уми­ем – Тод­хан­тер.

Долж­но быть, объ­еди­нять в се­бе эти две про­ти­во­по­лож­ные на­ту­ры бы­ло не­лег­ко – как и на­блю­дать по­сто­ян­ное про­ти­во­сто­я­ние от­ца и ма­те­ри вп­лоть до то­го мо­мен­та, ко­гда по­каз­ное се­мей­ное со­гла­сие с трес­ком рас­ко­ло­лось. По­след­ние 25 лет жиз­ни Джо­на су­пру­ги, жи­вя под од­ной кры­шей, прак­ти­че­ски не об­ща­лись.

ВУН­ДЕР­КИНД

Рекс ро­дил­ся 1 де­каб­ря 1886 го­да в Нобл­свил­ле, штат Ин­ди­а­на, и был ше­стым ре­бен­ком из де­вя­ти де­тей сво­их ро­ди­те­лей. Че­рез год се­мья пе­ре­бра­лась в Кан­зас.

Чи­тать маль­чик на­чал в пол­то­ра го­да, что его мать ни­чуть не удив­ля­ло: «Я ред­ко вы­пус­ка­ла из рук кни­гу, по­ка но­си­ла его, – вспо­ми­на­ла она. – Так и долж­но бы­ло стать­ся». К то­му же и отец был за­яд­лым книж­ни­ком, а ба­буш­ка Рек­са со­кру­ша­лась, что де­ти веч­но хо­дят го­лод­ны­ми – на за­ва­лен­ном кни­га­ми обе­ден­ном сто­ле про­сто негде при­стро­ить та­рел­ку! «Бед­ный Джон, – го­во­ри­ла она о сыне, – у него, кро­ме де­тей и книг, ни­че­го нет!»

В че­ты­ре го­да Рекс по на­у­ще­нию ма­те­ри при­сту­пил к чте­нию Би­б­лии. Лу­чет­та, меч­тав­шая, что все ее де­ти про­чтут Свя­тое Пи­са­ние к вось­ми го­дам, под­счи­та­ла, что ес­ли чи­тать по три гла­вы в день и по пять – в каж­дое вос­кре­се­нье, за год вполне мож­но успеть. Рекс уло­жил­ся в за­дан­ные сро­ки, а в сле­ду­ю­щем го­ду про­чел Би­б­лию еще раз.

К се­ми го­дам он про­чел пя­тую часть от­цов­ской биб­лио­те­ки, со­став­ляв­шей то­гда 1126 книг, а к один­на­дца­ти одо­лел ее всю. По­сколь­ку в то вре­мя бы­то­ва­ло мне­ние, что ран­нее раз­ви­тие вред­но и его луч­ше при­тор­мо­зить, Джон Стаут стал ино­гда остав­лять Рек­са до­ма, осво­бож­дая его от школь­ных за­ня­тий. Сы­ну это по­нра­ви­лось: оста­ва­лось боль­ше вре­ме­ни на чте­ние. Но его раз­ви­тие яв­но не за­тор­мо­зи­лось – к пре­крас­но­му по­чер­ку и от­лич­ной гра­мот­но­сти (он стал чем­пи­о­ном объ­еди­нен­но­го кон­кур­са Кан­за­са, Не­брас­ки и Ил­ли­ной­са по пра­во­пи­са­нию) до­ба­ви­лись по­ра­зи­тель­ные ма­те­ма­ти­че­ские спо­соб­но­сти и уни-

каль­ная па­мять: маль­чиш­ка мог в те­че­ние 5 се­кунд за­пом­нить слу­чай­ный на­бор цифр, со­сто­я­щий из че­ты­рех строк по шесть в каж­дой. Юное да­ро­ва­ние во­зи­ли с кон­кур­са на кон­курс, по­ка ему это не на­до­е­ло. Сам Стаут позд­нее при­зна­вал­ся, что нена­ви­дел вы­сту­пать, слов­но яр­ма­роч­ный уро­дец, и про­ник­ся непри­яз­нью к циф­рам. Но сло­ва и со­чи­ни­тель­ство, ко­то­рым увле­кал­ся уже то­гда, не раз­лю­бил.

Он был за­яд­лым спор­щи­ком – на­столь­ко, что пе­ред этим па­со­ва­ло да­же его ре­ли­ги­оз­ное вос­пи­та­ние. С учи­те­лем вос­крес­ной шко­лы он по­спо­рил, что Ии­сус не мог пре­вра­тить во­ду в ви­но. Учи­тель убеж­дал его не мудр­ство­вать лу­ка­во и все­це­ло до­ве­рить­ся сло­вам Би­б­лии – дру­гие до­ка­за­тель­ства из­лиш­ни. На сле­ду­ю­щее за­ня­тие Рекс при­нес справ­ку от ап­те­ка­ря: пре­вра­ще­ние во­ды в ви­но, го­во­ри­лось в ней, без до­бав­ле­ния ве­ществ, вы­зы­ва­ю­щих бро­же­ние, невоз­мож­но.

Од­но­каш­ни­кам Рек­са по Выс­шей шко­ле в То­пи­ке при вы­пус­ке бы­ло от во­сем­на­дца­ти до два­дца­ти трех лет. Ему – шест­на­дцать.

ШКО­ЛА ЖИЗ­НИ

Юно­ша по­сту­пил в Кан­зас­ский уни­вер­си­тет, где про­из­вел силь­ное впе­чат­ле­ние на пре­по­да­ва­тель­ский со­став, но сам до­воль­но быст­ро разо­ча­ро­вал­ся, ре­шив, что зна­ет боль­ше, чем здеш­няя про­фес­су­ра. Ра­бо­тать ка­за­лось ин­те­рес­нее, и Рекс, оста­вив уни­вер­си­тет, при­нял­ся изу­чать жизнь и за­ра­ба­ты­вать на нее, а па­рал­лель­но – про­бо­вать си­лы в пи­са­тель­стве. Сна­ча­ла он по­сту­пил в Кро­уфорд­ский опер­ный те­атр, но там пла­ти­ли слиш­ком ма­ло, и он пе­ре­шел на ра­бо­ту в Топ­лив­ную ком­па­нию – бух­гал­те­ром. В этой ра­бо­те для

него бы­ло ма­ло но­во­го: еще на школь­ных ка­ни­ку­лах он под­ра­ба­ты­вал, ве­дя бух­гал­тер­ские кни­ги.

Его ли­те­ра­тур­ный де­бют со­сто­ял­ся... нет, не так: соб­ствен­но, сти­хо­тво­ре­ние-то у него в ре­дак­ции взя­ли и да­же го­но­рар за­пла­ти­ли, а вот пуб­ли­ка­ции все не бы­ло и не бы­ло... Вы­яс­нив, что ее во­об­ще не пред­ви­дит­ся, уязв­лен­ный до глу­би­ны ду­ши Рекс уни­что­жил все свои на­брос­ки и ре­ши­тель­но от­ка­зал­ся от пла­нов про­сла­вить­ся на ли­те­ра­тур­ной ни­ве.

Ле­том 1906 го­да Стаут по­сту­пил на служ­бу в во­ен­но-мор­ской флот США. Про­стым мат­ро­сом он про­был все­го лишь па­ру ме­ся­цев, по­сколь­ку и тут не остал­ся неза­ме­чен­ным. Его пе­ре­ве­ли бух­гал­те­ром на «Mayflower», ях­ту Те­одо­ра Ру­звель­та, в то вре­мя 26-го пре­зи­ден­та США. К скром­но­му жа­ло­ва­нью (26 дол­ла­ров 20 цен­тов) Рекс еже­ме­сяч­но при­бав­лял сот­ни пол­то­ры, вы­иг­ры­вая их в кар­ты у со­слу­жив­цев, – фе­но­ме­наль­ная па­мять и тут ему не из­ме­ня­ла. Как удач­ли­вый (а на са­мом де­ле про­сто уме­лый) иг­рок он по­лу­чил боль­шую из­вест­ность – и при­гла­ше­ние на иг­ру ко вто­ро­му по­мощ­ни­ку го­су­дар­ствен­но­го сек­ре­та­ря. Счи­та­ет­ся, что неко­то­рые чер­ты хо­зя­и­на до­ма (за­твор­ни­че­ский образ жиз­ни, ку­ли­нар­ный вкус под­лин­но­го гур­ма­на...) позд­нее бы­ли по­за­им­ство­ва­ны для со­зда­ния об­ра­за Ни­ро Вуль­фа.

При­мер­но то­гда же Стаут впер­вые по­пал на стра­ни­цы га­зет – 13 ян­ва­ря 1907 го­да в «Topeka Daily Capital» бы­ло опуб­ли­ко­ва­но пер­вое ин­тер­вью с ним, оза­глав­лен­ное «Мо­ло­дой че­ло­век из То­пи­ки пу­те­ше­ству­ет с пре­зи­ден­том». Ря­дом с фо­то­гра­фи­ей круг­ло­ли­це­го два­дца­ти­лет­не­го Рек­са шли под­за­го­лов­ки по на­рас­та­ю­щей: «Рекс Стаут на ях­те “Mayflower”», «На­хо­дит­ся там в ка­би­не­те каз­на­чея», «Он про­ве­ря­ет сче­та», «Ре­ша­ет, ко­му пла­тить за на­пит­ки», «Зна­ет мно­гое о се­мье Ру­звель­та»...

Ко­гда био­граф пи­са­те­ля Джон Ма­ка­лир по­чти че­рез 70 лет по­ка­зал ему это дав­но за­бы­тое ин­тер­вью, Стаут был несколь­ко

оша­ра­шен: «Бо­же мой, ка­кой я был глу­пец! По­че­му я го­во­рил эти ве­щи? Я же был то­гда на фло­те!» Тем не ме­нее, ни­ка­ких неже­ла­тель­ных по­след­ствий пуб­ли­ка­ция в еже­днев­ной га­зе­те сто­ли­цы Кан­за­са не име­ла, а зем­ля­ки, ко­неч­но, гор­ди­лись.

В 1908 го­ду Рекс Стаут вос­поль­зо­вал­ся сво­им пра­вом на де­мо­би­ли­за­цию и вер­нул­ся к граж­дан­ской жиз­ни. Два ме­ся­ца он по­тра­тил на изу­че­ние юрис­пру­ден­ции в Клив­лен­де (и при­шел к вы­во­ду, что чест­ный че­ло­век за­ни­мать­ся этим ре­меслом не мо­жет), в те­че­ние че­ты­рех по­сле­ду­ю­щих лет сме­нил бо­лее трид­ца­ти мест ра­бо­ты в ше­сти шта­тах США: про­дав­цом в та­бач­ном ма­га­зине, ра­бо­чим в до­ках, бух­гал­те­ром на же­лез­ной до­ро­ге, груз­чи­ком, по­сыль­ным, ме­не­дже­ром оте­ля...

Ле­том 1909 го­да Рекс ока­зал­ся в Нью-йор­ке, мгно­вен­но влю­бил­ся в него и тут же на­пи­сал род­ным, убеж­дая их бро­сить все и пе­ре­се­лить­ся в этот го­род без­гра­нич­ных воз­мож­но­стей. И – убе­дил: в кон­це то­го же го­да се­мья вос­со­еди­ни­лась в особ­няч­ке на Мор­нингсайд-аве­ню, 16. Ни у Рек­са, ни у его бра­та Ро­бер­та де­нег на опла­ту арен­ды не бы­ло, но се­ст­ры Рут и Мэ­ри це­ной са­мой стро­гой эко­но­мии со­бра­ли еще в Кан­за­се необ­хо­ди­мую на пер­вое вре­мя сум­му. Сен­ти­мен­таль­но на­стро­ен­ный (а воз­мож­но, на­про­тив – хо­ро­шо ин­фор­ми­ро­ван­ный) био­граф опи­сал, как во вре­мя пе­ре­го­во­ров с аген­том по недви­жи­мо­сти бра­тья, узнав о скоп­лен­ных день­гах, не сго­ва­ри­ва­ясь, мол­ча вста­ли, опу­сти­лись на ко­ле­ни пе­ред сест­ра­ми, по­це­ло­ва­ли им ру­ки и так же мол­ча вер­ну­лись на свои ме­ста.

Ко­гда ре­сур­сы се­мьи уве­ли­чи­лись, Ста­у­ты пе­ре­еха­ли в бо­лее про­стор­ное жи­ли­ще – че­ты­рех­этаж­ный дом с са­ди­ком на За­пад­ной 116-ой ули­це, 364. Его на­шла и вы­бра­ла Лу­чет­та, а на за­ме­ча­ние аген­та, что дом на­хо­дит­ся в непо­сред­ствен­ной бли­зо­сти от негри­тян­ских квар­та­лов, где «про­жи­ва­ют очень неже­ла­тель­ные эле­мен­ты», пре­спо­кой­но от­ве­ти­ла, что не ста­нет об­ра­щать вни­ма­ния

на эле­мен­ты, а пред­по­чтет со­сре­до­то­чить­ся на столь лю­би­мых ею зе­ле­ни и цве­тах. По­след­нее ка­че­ство уна­сле­до­вал и ее сын. Уже в зре­лом воз­расте он за­ме­тил, что по­сто­ян­но се­лил­ся по­бли­зо­сти от ка­ко­го-ни­будь скве­ра, что­бы в по­ле зре­ния бы­ли цве­ты и де­ре­вья. И не от­сю­да ли страст­ная лю­бовь Ни­ро Вуль­фа к ор­хи­де­ям?..

Мо­ло­дой че­ло­век в по­ис­ках за­ра­бот­ка хва­тал­ся за лю­бые пред­ло­же­ния, вклю­чая ра­бо­ту за­зы­ва­лы на ав­то­бус­ные экс­кур­сии. Вер­нул­ся он и к ста­рой сво­ей люб­ви – ли­те­ра­ту­ре. Несколь­ко сти­хов и рас­ска­зов, по де­сят­ке за шту­ку, ему уда­лось при­стро­ить в жур­на­лы, но о чем-то до­стой­ном и ста­биль­ном по­ка меч­тать не при­хо­ди­лось. Рекс не уны­вал – это бы­ло не в его ха­рак­те­ре. Он вновь разъ­ез­жал по стране, оста­нав­ли­ва­ясь нена­дол­го то тут, то там, – чи­стил кре­вет­ки, про­да­вал что при­дет­ся, ра­бо­тал по­ва­ром и управ­лял оте­лем.

По его утвер­жде­нию, это бы­ла хо­ро­шая жи­тей­ская шко­ла и бо­га­тый опыт для пред­сто­я­щей ли­те­ра­тур­ной де­я­тель­но­сти – он уже укре­пил­ся в мыс­ли, что это его при­зва­ние.

СТАНОВЛЕНИЕ ПИ­СА­ТЕ­ЛЯ И ДРУ­ГИЕ ДО­СТИ­ЖЕ­НИЯ

Вер­нув­шись из сво­их стран­ствий в НьюЙорк, Стаут вновь устро­ил­ся на ра­бо­ту бух­гал­те­ром, а ве­че­ра­ми про­дол­жал пи­сать. В на­ча­ле 1912 го­да ре­ше­ние бы­ло при­ня­то окон­ча­тель­но: он оста­вил все про­чие за­ра­бот­ки, кро­ме ли­те­ра­тур­ных.

Два рас­ска­за ушли в пе­чать до­воль­но лег­ко и быст­ро. Ге­рой пер­во­го из них, «Лиш­ний ба­гаж», во мно­гом на­по­ми­нал став­ше­го два­дцать лет спу­стя зна­ме­ни­тым Ар­чи Гу­дви­на, хо­тя и не об­ла­дал все­ми его до­сто­ин­ства­ми. Вто­рой, «Вос­по­ми­на­ния про­фес­со­ра», опуб­ли­ко­ван­ный в де­каб­ре то­го же го­да, был пер­вым де­тек­тив­ным про­из­ве­де­ни­ем на­чи­на­ю­ще­го ав­то­ра.

И эти, и по­сле­до­вав­шие че­ты­ре ро­ма­на, и се­рия из трид­ца­ти рас­ска­зов, на­пи­сан­ных в бли­жай­шие че­ты­ре го­да, – еще со­всем не тот Рекс Стаут, ко­то­ро­го мы зна­ем, им да­ле­ко до зре­ло­го ма­стер­ства. На­пи­са­ны они вто­ро­пях, в необ­хо­ди­мо­сти за­ра­бо­тать оче­ред­ной го­но­рар, и на­мно­го боль­ший ин­те­рес пред­став­ля­ют сей­час для ис­сле­до­ва­те­лей твор­че­ства пи­са­те­ля, чем для ря­до­во­го лю­би­те­ля де­тек­ти­вов. Встре­ча­ют­ся сре­ди них и ис­то­ри­че­ские сю­же­ты, и да­же про­ро­че­ские – к при­ме­ру, ро­ман об убий­стве бал­кан­ско­го прин­ца был на­пи­сан до, а не по­сле убий­ства

Фран­ца Ио­си­фа, став­ше­го по­во­дом к на­ча­лу Пер­вой ми­ро­вой вой­ны.

Се­рия рас­ска­зов на кри­ми­наль­ную те­ма­ти­ку, опуб­ли­ко­ван­ная в жур­на­ле «Чер­ный кот», за­слу­жи­ва­ет осо­бо­го вни­ма­ния. Здесь уже встре­ча­ют­ся и ин­спек­тор Кра­мер, и уме­лый ад­во­кат, с блес­ком вы­стра­и­ва­ю­щий пе­ре­крест­ный до­прос, и мно­гие из тех, кто де­ся­ти­ле­тия спу­стя вто­ро­сте­пен­ны­ми пер­со­на­жа­ми бу­дут про­хо­дить в ро­ма­нах о Ни­ро Вуль­фе.

Пи­са­тель­ство ста­ло ре­гу­ляр­ным, но не оста­лось един­ствен­ным за­ра­бот­ком.

16 де­каб­ря 1916 го­да Рекс же­нил­ся на Фэй Кен­не­ди, уро­жен­ке То­пи­ки и млад­шей сест­ре сво­е­го дру­га. По­треб­но­сти воз­рос­ли, по­это­му де­ло­вое пред­ло­же­ние бра­та Ро­бер­та при­шлось как нель­зя кста­ти. Один из его кли­ен­тов, ин­спек­тор школ, по­про­сил со­здать про­грам­му, спо­соб­ную на­учить школь­ни­ков бе­реж­ли­во­сти и на­вы­кам ра­зум­но рас­по­ря­жать­ся кар­ман­ны­ми день­га­ми. Ра­бо­та пред­сто­я­ла се­рьез­ная, и Рек­су при­шлось на вре­мя от­ло­жить со­чи­ни­тель­ство.

Ос­нов­ная идея уже име­лась, но Стаут кар­ди­наль­но из­ме­нил неко­то­рые пунк­ты из­ло­жен­но­го ему за­мыс­ла и со­здал на­мно­го бо­лее раз­ветв­лен­ную сеть дей­ствия про­грам­мы. В так на­зы­ва­е­мую Обра­зо­ва­тель-

ную услу­гу по обу­че­нию бе­реж­ли­во­сти (ETS) бы­ли во­вле­че­ны не толь­ко уче­ни­ки и их ро­ди­те­ли, но и круп­ные бан­ки­ры. Ди­рек­то­ром ETS стал его брат Ро­берт. Несколь­ко лет скру­пу­лез­ной ра­бо­ты – и Рекс Стаут стал со­сто­я­тель­ным че­ло­ве­ком. В раз­ных ис­точ­ни­ках на­зы­ва­ет­ся циф­ра, близ­кая к 400 ты­ся­чам дол­ла­ров, прав­да, не со­всем по­нят­но, идет ли речь о еди­но­вре­мен­ном до­хо­де или о до­хо­де в те­че­ние опре­де­лен­но­го пе­ри­о­да.

Од­на­ко нет ни­че­го про­ще, чем рас­тра­тить со­сто­я­ние. Он же, на­учен­ный опы­том, меч­тал о проч­ном фи­нан­со­вом по­ло­же­нии, ко­то­рое да­ло бы воз­мож­ность все­це­ло по­свя­тить се­бя ли­те­ра­ту­ре. День­ги нуж­но бы­ло «за­ста­вить ра­бо­тать». Стаут сде­лал несколь­ко вло­же­ний, так или ина­че свя­зан­ных с ли­те­ра­тур­ной де­я­тель­но­стью. Не все они бы­ли удач­ны.

24 ты­ся­чи дол­ла­ров, в то вре­мя сум­му очень зна­чи­тель­ную, он вло­жил в из­да­ние ме­му­а­ров Ка­за­но­вы, но пу­ри­тан­ская Аме­ри­ка бы­ла яв­но не той стра­ной, где сто­и­ло их из­да­вать: вско­ре по­сле­до­ва­ло за­пре­ще­ние рас­про­стра­не­ния в США. Несколь­ко ты­сяч дол­ла­ров из все-та­ки по­лу­чен­ной при­бы­ли от этой опе­ра­ции сар­ка­стич­ный Стаут по­жерт­во­вал в раз­ви­тие На­ци­о­наль­но­го со­ве­та по цен­зу­ре – и ав­то­ма­ти­че­ски стал од­ним из по­пе­чи­те­лей. Че­ты­ре ты­ся­чи он вло­жил в жур­нал «Но­вые мас­сы»,

на­де­ясь про­ти­во­сто­ять на­рас­тав­шим то­гда кон­сер­ва­тив­ным на­стро­е­ни­ям и спо­соб­ство­вать раз­ви­тию со­вре­мен­но­го ис­кус­ства, но убе­див­шись в марк­сист­ской на­прав­лен­но­сти жур­на­ла, пре­кра­тил со­труд­ни­че­ство.

К то­му вре­ме­ни он дав­но во­шел в аме­ри­кан­ские ли­те­ра­тур­ные кру­ги, и его дом стал по­сто­ян­ным ме­стом встреч как ма­сти­тых, так и мо­ло­дых пи­са­те­лей и по­этов. Его обе­ды и ли­те­ра­тур­ные ве­че­ра поль­зо­ва­лись боль­шим успе­хом: при­рож­ден­ный пси­хо­лог, хо­зя­ин умел раз­го­во­рить лю­бо­го, вы­стра­и­вая диа­лог по сво­е­му за­мыс­лу и же­ла­нию.

СВО­БО­ДА

1 де­каб­ря 1926 го­да Рек­су ис­пол­ни­лось 40 лет. Он про­дал свою до­лю в ETS Ро­бер­ту, оста­вив се­бе толь­ко про­цент от ва­ло­во­го до­хо­да ком­па­нии. Это бы­ла дол­го­ждан­ная сво­бо­да, и он по­спе­шил ею вос­поль­зо­вать­ся.

Че­рез год Ста­у­ты от­пра­ви­лись в пу­те­ше­ствие за оке­ан – су­пру­гам дав­но хо­те­лось посмот­реть Ев­ро­пу, а Рекс вы­на­ши­вал за­мы­сел пси­хо­ло­ги­че­ско­го ро­ма­на. До­сти­же­ния мо­ло­дых кол­лег вдох­нов­ля­ли, а воз­мож­но, про­буж­да­ли твор­че­скую рев­ность:

Скотт Фиц­д­же­ральд уже успел про­сла­вить­ся, да и Хе­мин­гу­эй, как го­во­рит­ся, был на слу­ху.

Па­ра по­се­ти­ла Ан­глию, Фран­цию, Ита­лию, Бель­гию и Ис­па­нию, съез­ди­ла так­же в Ма­рок­ко ие ги­пет и вер­ну­лась в Па­риж.

Стаут за­сел за на­пи­са­ние ро­ма­на в фев­ра­ле 1929-го. Пи­сал он от ру­ки, за­ра­нее на­бро­сав пред­ва­ри­тель­ную струк­ту­ру кни-

ги, сде­лав за­мет­ки об осо­бен­но­стях глав­ных ге­ро­ев, опре­де­лив их ха­рак­те­ры и вы­брав им име­на. В про­цес­се раз­ви­тия сю­же­та воз­ни­ка­ли но­вые ню­ан­сы и неожи­дан­ные по­во­ро­ты. Мно­гое оста­ва­лось в за­мыс­лах, кое-что – в под­со­зна­нии. В мар­те то­го же го­да кни­га «По­доб­но Бо­гу» бы­ла окон­че­на и вско­ре опуб­ли­ко­ва­на. Это был пси­хо­ло­ги­че­ский ро­ман с те­мой, рис­ко­ван­ной для аме­ри­кан­ской чи­та­тель­ской ауди­то­рии, – речь шла о сек­су­аль­ных до­мо­га­тель­ствах, бес­по­мощ­но­сти жерт­вы и по­сле­до­вав­шей тра­ге­дии.

Кри­ти­ки хва­ли­ли ро­ман, на­зы­ва­ли его зре­лым, от­ме­ча­ли глу­би­ну ис­сле­до­ва­ния че­ло­ве­че­ских ха­рак­те­ров, но­ва­тор­ство ме­то­дов по­вест­во­ва­ния и из­ло­же­ния внут­рен­них мо­но­ло­гов ге­ро­ев. Ав­то­ра срав­ни­ва­ли Дей­ви­дом Гер­бер­том Ло­рен­сом и У илья­мом Фолк­не­ром. Неко­то­рые вы­ра­жа­ли вполне оправ­дан­ное удив­ле­ние, что столь слож­ная и про­ду­ман­ная вещь со­зда­на в та­кие ко­рот­кие сро­ки, дру­гие на­от­рез от­ка­зы­ва­лись об­суж­дать под­ня­тую те­му.

В ок­тяб­ре 1929-го, уже вер­нув­шись в Нью-йорк, Стаут взял­ся за вто­рой свой пси­хо­ло­ги­че­ский ро­ман – «Се­ять на ве­тер». Пусть пер­вый не при­нес боль­ших до­хо­дов, но это уже бы­ло при­зна­ние и на­сто­я­щее твор­че­ство, сво­бод­ное от за­бот о хле­бе на­сущ­ном.

24 ок­тяб­ря гря­нул бир­же­вой крах, и Стаут по­те­рял боль­шую часть за­ра­бо­тан­но­го в ETS. Что­бы сжить­ся с этой но­во­стью, ему, по сло­вам Джо­на Ма­ка­ли­ра, по­тре­бо­ва­лась бу­тыл­ка ви­на – но лишь од­на. За­мы­сел оче­ред­но­го ро­ма­на уже все­це­ло за­вла­дел им. Весь день Рекс про­во­дил за сто­лом, по­чти не встре­чал­ся с дру­зья­ми, раз­ве что из­ред­ка по ве­че­рам. В мар­те сле­ду­ю­ще­го го­да ро­ман был за­вер­шен. В ав­гу­сте ав­тор по­лу­чил пись­мо от из­да­те­лей, где в боч­ке ме­да (ис­крен­ние по­хва­лы) со­дер­жа­лась и лож­ка дег­тя: ро­ман рас­хо­дил­ся неваж­но...

В те­че­ние несколь­ких по­сле­ду­ю­щих лет бы­ли опуб­ли­ко­ва­ны еще три ро­ма­на: «Зо­ло­тая ме­ра» (о неза­муж­ней жен­щине, име­ю­щей пя­те­рых де­тей от раз­ных муж­чин), «Лес­ные по­жа­ры» (о рейн­дже­ре, на ко­то­ро­го об­ру­ши­ва­ет­ся слу­чай­ная лю­бовь) и «Ис­чез­но­ве­ние пре­зи­ден­та» (о дон­жу­ане, нена­вист­ни­ке жен­щин). По­след­ний ро­ман был на­пи­сан в 1934 го­ду. Стаут по­лу­чил по­хва­лы кри­ти­ков и уме­рен­ные до­хо­ды от про­да­жи, а сла­вы вто­ро­го Фиц­д­же­раль­да не по­лу­чил.

И, по­хо­же, сде­лал нуж­ные вы­во­ды.

ЕГО КРЕ­ПОСТЬ

В опи­сан­ный вы­ше пе­ри­од в жиз­ни Рек­са про­изо­шли се­рьез­ные из­ме­не­ния. В са­мом на­ча­ле 1930-х пи­са­тель на­чал ­стро­и­тель­ство

до­ма, о ко­то­ром дав­но меч­тал, а в 1932 го­ду оно бы­ло за­вер­ше­но пол­но­стью. Холм, на ко­то­ром пред­сто­я­ло воз­ве­сти зда­ние, на­хо­дил­ся на са­мой гра­ни­це шта­та Нью-йорк. Бу­ду­щий вла­де­лец чер­тил пла­ны но­во­го жи­ли­ща – со­вре­мен­но­го, несколь­ко ми­ни­ма­ли­стич­но­го, но про­стор­но­го и щед­ро от­кры­то­го солн­цу, – а ко­гда дом был го­тов, сам ско­ла­чи­вал книж­ные пол­ки и ку­хон­ную ме­бель. По­ме­стье по­лу­чи­ло на­зва­ние «Вы­со­кий Луг». Воз­ле него позд­нее рас­ки­ну­лись чу­дес­ные га­зо­ны и рос­кош­ный цвет­ник. Пи­са­тель по­лю­бил его сра­зу и жил в нем – с пе­ре­ры­ва­ми – до са­мой смер­ти. «Оче­вид­но, что ви­деть де­ре­вья, и тра­ву, и птиц – это ре­аль­ная необ­хо­ди­мость для ме­ня, не знаю, по­че­му...»

Пер­вый брак пи­са­те­ля фак­ти­че­ски рас­пал­ся – он пред­по­чи­тал за­го­род­ное уеди­не­ние, Фэй – шум и су­е­ту Нью-йор­ка. Де­тей у них не бы­ло. В том же го­ду, ко­гда бы­ло за­кон­че­но стро­и­тель­ство Вы­со­ко­го Лу­га, су­пру­ги раз­ве­лись*. Од­на­ко Рекс не остал­ся в оди­но­че­стве.

Еще в кон­це 1931 го­да в по­ме­стье на­ве­да­лись дру­зья – пи­са­тель Лью­ис Джен­нет со сво­ей же­ной и мо­ло­дой ди­зай­нер­ской па­рой. По­лу Хофф­ман оча­ро­вал и дом, и его хо­зя­ин. Вско­ре она раз­ве­лась с му­жем, а 21 де­каб­ря 1932 го­да со­сто­я­лась их сва­дьба с Рек­сом Ста­у­том.

Вто­рая мис­сис Стаут бы­ла че­ло­ве­ком не ме­нее яр­ким, чем ее вто­рой су­пруг. Ро­ди­лась она в 1902 го­ду в го­род­ке Ст­рые, ко­то­рый то­гда на­хо­дил­ся на тер­ри­то­рии Ав­строВен­грии, а сей­час – во Ль­вов­ской об­ла­сти Укра­и­ны. Шить на­ча­ла еще в дет­стве, но ро­ди­те­ли на­сто­я­ли на по­лу­че­нии фи­ло­соф­ско­го об­ра­зо­ва­ния в уни­вер­си­те­те Лем­бер­га (Ль­во­ва). Де­вуш­ка не про­ти­ви­лась, но па­рал­лель­но под­ра­ба­ты­ва­ла мо­дист­кой, ско­пи­ла опре­де­лен­ную сум­му для обу­че­ния в вен­ской Шко­ле де­ко­ра­тив­но-при­клад­но­го ис­кус­ства и сбе­жа­ла в Ве­ну. В даль­ней­шем По­ла ра­бо­та­ла в Па­ри­же и Бер­лине, где вы­шла за­муж за Вольф­ган­га, сы­на из­вест­но­го ди­зай­не­ра и сво­е­го на­став­ни­ка по вен­ской шко­ле Й озе­фа Хофф­ма­на. Мо­ло­дые су­пру­ги вслед за Хофф­ма­ном-стар­шим эми­гри­ро­ва­ли в США. Пер­вые го­ды их ра­бо­ты на но­вом ме­сте бы­ли нелег­ки­ми, но к мо­мен­ту зна­ком­ства со Ста­у­том оба уже до­би­лись опре­де­лен­ной из­вест­но­сти.

Рекс очень се­рьез­но от­но­сил­ся к про­фес­сии же­ны – ей бы­ло от­ве­де­но про­стор­ное свет­лое по­ме­ще­ние для ра­бо­че­го ка­би­не­та и мастер­ской на вто­ром эта­же во­сточ­но­го кры­ла Вы­со­ко­го Лу­га. По­ла про­дол­жа­ла ра­бо­тать как тек­стиль­ный ди­зай­нер, со­зда­ва­ла кол­лек­ции и раз­ра­ба­ты­ва­ла ри­сун­ки тка­ней для боль­ших до­мов мо­ды в США и за оке­а­ном. А глав­ное – они бы­ли очень

счаст­ли­вы вме­сте. В этом бра­ке ро­ди­лись две до­че­ри – Бар­ба­ра и Ре­бек­ка. Рекс позд­но стал от­цом, но ему суж­де­на бы­ла дол­гая жизнь, и он успел по­ра­до­вать­ся вну­кам. Од­на­ко мы опять за­бе­га­ем да­ле­ко впе­ред...

На сле­ду­ю­щий день по­сле воз­вра­ще­ния По­лы с Бар­ба­рой из род­до­ма, 18 ок­тяб­ря 1933 го­да, в сре­ду, Стаут за­кон­чил свой пер­вый де­тек­тив­ный ро­ман, глав­но­го ге­роя в ко­то­ром зва­ли Ни­ро Вульф.

ТОТ СА­МЫЙ НИ­РО ВУЛЬФ

Ав­тор на­звал сво­е­го ге­роя Не­ро­ном, но пе­ре­вод­чи­ки Ста­у­та на рус­ский язык эту тон­кость про­игно­ри­ро­ва­ли, и за­кре­пи­лась тра­ди­ция на­зы­вать его «Ни­ро». Фа­ми­лию пе­ре­да­ва­ли и как «Вольф», и как «Вульф», и как «Воль­фе». Оста­но­вим­ся на са­мом по­пу­ляр­ном ва­ри­ан­те.

Что­бы по­бли­же по­зна­ко­мить­ся с ге­ни­аль­ным сы­щи­ком (сам он не скло­нен оспа­ри­вать этот эпи­тет, скром­но под­чер­ки­вая, тем не ме­нее, что он все­го лишь ге­ний, а не Гос­подь Бог), необ­хо­ди­мо чи­тать кни­ги Рек­са Ста­у­та, мы же огра­ни­чим­ся про­сто пред­став­ле­ни­ем сто­рон друг дру­гу: доб­ро­же­ла­тель­ный чи­та­тель – Ни­ро Вульф.

И, по­ка мы идем по ко­ри­до­ру особ­ня­ка на За­пад­ной Трид­цать пя­той ули­це в сто­ро­ну ка­би­не­та, вкрат­це опи­шем са­мо­го

ве­ли­ко­го сы­щи­ка, кос­нем­ся неко­то­рых ню­ан­сов его био­гра­фии об­сто­я­тельств по­яв­ле­ния это­го све­ти­ла на ли­те­ра­тур­ном небо­склоне.

Ин­тел­лек­ту­аль­ный де­тек­тив, ос­но­вы ко­то­ро­го бы­ли за­ло­же­ны Эд­га­ром По, а за­тем Ар­ту­ром Ко­на­ном Дой­лом и про­дол­же­ны Ага­той Кри­сти, в на­ча­ле 1930-х уже ис­пы­ты­вал на­тиск так на­зы­ва­е­мо­го «кру­то­го» де­тек­ти­ва, круп­ней­ши­ми пред­ста­ви­те­ля­ми ко­то­ро­го бы­ли Дэ­шил Хэм­мет, Джеймс Кейн и Рэй­монд Чанд­лер. К со­жа­ле­нию, сто­рон­ни­ков прин­ци­па «чем кро­ва­вее, тем луч­ше» все­гда хва­та­ло, и Стаут со сво­им Ни­ро Вуль­фом по­явил­ся очень во­вре­мя. В ро­ма­нах о нем нет ни же­сто­ких сцен, ни на­ту­ра­ли­стич­ных опи­са­ний. Позд­нее кри­ти­ки, осо­бен­но аме­ри­кан­ские, бу­дут утвер­ждать, что пи­са­тель по­мог спа­сти ин­тел­лек­ту­аль­ный де­тек­тив от вы­ми­ра­ния. Этот ком­пли­мент, как и вся­кий ком­пли­мент, не ли­шен пре­уве­ли­че­ния, тем не ме­нее во мно­гом за­слу­жен.

Не сто­ит утвер­ждать, что пло­до­ви­тее Ста­у­та ав­то­ров не бы­ло: «отец» ад­во­ка­та Пер­ри Мей­со­на Эрл Ст­эн­ли Гард­нер, на­при­мер, за трид­цать с лиш­ним лет опуб­ли­ко­вал бо­лее сот­ни ро­ма­нов (толь­ко о Мей­соне – боль­ше 80-ти). Од­на­ко Ни­ро Вульф по пра­ву за­нял ме­сто ря­дом с Шер­ло­ком Холм­сом и Эр­кю­лем Пу­а­ро.

Зна­ме­ни­то­сти, их осо­бен­но­сти и стран­но­сти все­гда вы­зы­ва­ют ин­те­рес. Ни­ро Вуль­фу по­свя­ще­но не од­но скру­пу­лез­ное

ис­сле­до­ва­ние. Уста­нов­ле­но, что он по­явил­ся на свет при­мер­но в 1892-1893 го­дах, ско­рее все­го, где-то на Бал­ка­нах. Ни­ро ра­бо­тал в ав­ст­ро-вен­гер­ской раз­вед­ке, участ­во­вал в Пер­вой ми­ро­вой войне, а за­тем ока­зал­ся в США, где в 1928 го­ду на­чал ка­рье­ру част­но­го де­тек­ти­ва.

В пер­вом ро­мане, «Острие ко­пья», Вуль­фу, сле­до­ва­тель­но, око­ло со­ро­ка, при ро­сте око­ло 180 сан­ти­мет­ров он ве­сит боль­ше 140 ки­ло­грам­мов, а его при­выч­ки уже сло­жи­лись: он по­чти ни­ко­гда не по­ки­да­ет сво­е­го особ­ня­ка, не ме­ня­ет рас­по­ряд­ка дня (зав­трак – в во­семь утра в спальне; две утрен­ние га­зе­ты; с де­вя­ти до один­на­дца­ти, как и с че­ты­рех до ше­сти – оран­же­рея с ред­чай­ши­ми ор­хи­де­я­ми и об­ще­ние с са­дов­ни­ком Те­одо­ром; ров­но в час пят­на­дцать – ленч; в семь пят­на­дцать ве­че­ра – обед). Осталь­ное вре­мя по­свя­ще­но об­суж­де­нию при­го­тов­ле­ния блюд с лич­ным по­ва­ром Фри­цем (Вульф – боль­шой гур­ман!) и ра­бо­те. Ра­бо­ту Вульф очень не лю­бит, и ес­ли бы не необ­хо­ди­мость под­дер­жи­вать из­бран­ный им образ жиз­ни...

Тут мы долж­ны ска­зать спа­си­бо его вер­но­му (не един­ствен­но­му, но глав­но­му) по­мощ­ни­ку Ар­чи Гу­дви­ну. Без его на­жи­ма и спо­соб­но­сти ула­мы­вать несго­вор­чи­во­го бос­са мно­же­ство пре­ступ­ле­ний так бы и оста­лось нерас­кры­ты­ми! К то­му же, ге­ни­аль­ность, ко­неч­но, «это здо­ро­во, но к ней нуж­ны па­ра зор­ких глаз, быст­рые но­ги, а ино­гда и па­роч­ка пи­сто­ле­тов в при­да­чу». И в том, что Ни­ро Вульф не зна­ет по­ра­же­ний, нема­лая за­слу­га неуто­ми­мо­го Ар­чи.

У вуль­фа в Бу­да­пеш­те есть мать, ко­то­рой он по­сы­ла­ет день­ги, и пле­мян­ни­ца (или пле­мян­ник?) в од­ной из со­ци­а­ли­сти­че­ских стран. Он пи­шет ту­да ре­гу­ляр­но, но от­ве­тов не по­лу­ча­ет.

В чем-то Вульф схож со сво­им соз­да­те­лем, в чем-то – нет. Оста­вим в сто­роне раз­ли­чия во внеш­но­сти: они слиш­ком оче­вид­ны.

Итак, оба – боль­шие лю­би­те­ли и зна­то­ки ли­те­ра­ту­ры, а так­же ис­кус­ства хо­ро­шей кух­ни.

Вульф раз­во­дит ор­хи­деи, а Стаут – ири­сы, ли­лии и бе­го­нии, и по­лу­ча­ет на кон­кур­сах при­зы за свою ве­ли­ко­леп­ную клуб­ни­ку.

Оба не тер­пят огра­ни­че­ний прав и сво­бо­ды лич­но­сти – хоть ФБР в ли­це Джо­на Эд­га­ра Гуве­ра и со­труд­ни­ков его ве­дом­ства, хоть Гит­ле­ра и на­цизм, хоть ком­му­ни­стов. По­след­нее не по­ме­ша­ло пред­се­да­те­лю Ко­ми­те­та Па­ла­ты пред­ста­ви­те­лей по ан­ти­аме­ри­кан­ской де­я­тель­но­сти за­клей­мить Рек­са Ста­у­та как ком­му­ни­ста, а ФБР – дер­жать его «под кол­па­ком». До­сье на пи­са­те­ля со­ста­ви­ло 300 стра­ниц, и да­же 13 лет спу­стя по­сле его смер­ти ве­дом­ство рас­кры­ло жур­на­ли­стам лишь 183 стра­ни­цы, да и те не из­бе­жа­ли цен­зу­ры.

Вульф тер­петь не мог вме­ши­вать­ся в по­ли­ти­ку и де­лал это толь­ко то­гда, ко­гда за­де­ва­ли его лич­но. Впро­чем, и тут сто­ит сде­лать ого­вор­ку. Ко­неч­но, ве­ли­кий сы­щик жил в сво­ем вре­ме­ни и ша­гал в но­гу с ним: как от­ме­тил Ма­ка­лир, «в 1933 он на­ру­шал су­хой за­кон, по­пи­вая пи­во на сво­ей кухне. Ко­гда мы ви­де­ли его в по­след­ний раз, осе­нью 1974-го, он вы­ра­жал со­жа­ле­ние по по­во­ду Уо­тер­гейт­ско­го скан­да­ла».

Что же ка­са­ет­ся Рек­са Ста­у­та, то он вел до­воль­но ак­тив­ную об­ще­ствен­ную де­я­тель­ность: еще в 1920-е со­труд­ни­чал с Аме­ри­кан­ским со­ю­зом граж­дан­ских сво­бод (ACLU), а во вре­мя Вто­рой ми­ро­вой его ак­тив­ность воз­рос­ла мно­го­крат­но. Во­ен­ный со­вет пи­са­те­лей – глав­ная про­па­ган­дист­ская ор­га­ни­за­ция в Со­еди­нен­ных Шта­тах, на­ча­ла ве­ща­ние на ра­дио 9 де­каб­ря 1941 го­да, че­рез два дня по­сле на­па­де­ния на Пер­лХар­бор, имен­но с вы­ступ­ле­ния Рек­са Ста­у­та. Ра­ди этой ра­бо­ты пи­са­те­лю при­шлось по­ки­нуть лю­би­мый Вы­со­кий Луг и на че­ты­ре го­да пе­ре­брать­ся с се­мьей в Нью-йорк – нема­лая жерт­ва с его сто­ро­ны. В се­ри­ях ра­дио­пе­ре­дач «На­ше сек­рет­ное ору­жие» и «Го­во­ря о сво­бо­де» он раз­об­ла­чал ложь геб­бель­сов­ской про­па­ган­ды.

В 1943 го­ду Стаут стал пре­зи­ден­том Ав­тор­ской гиль­дии, воз­гла­вил так­же Де­тек­тив­ную ас­со­ци­а­цию.

По­сле вой­ны он вы­сту­пал про­тив ис­поль­зо­ва­ния ядер­но­го ору­жия и вой­ны во Вьет­на­ме, был из­бран пре­зи­ден­том «Со­ю­за за предот­вра­ще­ние Тре­тьей ми­ро­вой вой­ны» и со­труд­ни­чал со мно­ги­ми дру­ги­ми об­ще­ствен­ны­ми ор­га­ни­за­ци­я­ми. Все это от­ни­ма­ло нема­ло вре­ме­ни и сил, а меж­ду тем Стаут пи­сал не толь­ко тек­сты для пе­ре­дач и вы­ступ­ле­ний.

Прав­да, в 1941-м и 1943 го­дах не бы­ло опуб­ли­ко­ва­но ни од­но­го ро­ма­на о Ни­ро Вуль­фе, но в осталь­ное вре­мя ве­ли­кий сы­щик и его со­зда­тель по­чти не рас­ста­ва­лись.

НЕ БОЛЬ­ШЕ ПЯТИДЕСЯТИ ВОСЬ­МИ

Пять­де­сят во­семь, и ни го­дом боль­ше – та­кой пре­дел уста­но­вил Стаут для сво­е­го ге­роя, хо­тя, как и Ага­та Кри­сти, он по­ста­вил се­бя в не слиш­ком удоб­ное по­ло­же­ние, ибо вы­вел Ни­ро Вуль­фа на сце­ну уже со­ро­ка­лет­ним, а вре­ме­ни с тех пор про­шло нема­ло...

Се­бе же ав­тор уста­но­вил «пси­хо­ло­ги­че­скую необ­хо­ди­мость» быть не стар­ше сво­е­го ге­роя – по край­ней ме­ре, ду­шой не ста­рить­ся. Не усту­пать неиз­беж­ным в пре­клон­ном воз­расте бо­лез­ням. Не сда­вать­ся.

Пи­са­тель, обос­но­вав­ший­ся в лю­би­мом Вы­со­ком Лу­ге, дер­жал се­бя в ежо­вых ру­ка­ви­цах. Он во­зил­ся в са­ду, при­ни­мал по­се­ти­те­лей, вел увле­ка­тель­ные бе­се­ды с дру­зья­ми до­ма. Ему бы­ло не­лег­ко быть за­бот­ли­вым де­душ­кой, го­сте­при­им­ным хо­зя­и­ном и од­но­вре­мен­но ра­бо­тать, не по­кла­дая рук, – осо­бен­но, ко­гда при­бли­жал­ся его де­вя­но­сто­лет­ний юби­лей. Но да­же по­те­ряв со вре­ме­нем воз­мож­ность сво­бод­но пе­ре­дви­гать­ся, он ста­рал­ся не уны­вать: в кон­це кон­цов, Ни­ро Вульф то­же неча­сто вы­хо­дил из до­му.

Все­го за свою жизнь Стаут на­пи­сал 51 ро­ман и 75 но­велл и рас­ска­зов. В пе­ри­од с 1965-го по 1975 год у него бы­ло боль­ше из­дан­ных книг, чем у лю­бо­го дру­го­го аме­ри­кан­ско­го пи­са­те­ля. Он успел уви­деть, что его кни­ги пе­ре­ве­де­ны на 26 язы­ков ми­ра и что про­да­но бо­лее 100 мил­ли­о­нов их эк­зем­пля­ров.

По­след­ний ро­ман о ве­ли­ком сы­щи­ке вы­шел в 1975 го­ду, 27 ок­тяб­ря то­го же го­да на­все­гда от­ло­жил пе­ро его ав­тор.

Так что толь­ко смерть... Хо­тя и это невер­но: ко­неч­но, Рекс Стаут и Ни­ро Вульф оста­нут­ся в ли­те­ра­ту­ре и па­мя­ти чи­та­те­лей нераз­луч­ны­ми.

– Я слы­шал, один ум­ник од­на­жды ска­зал, что доб­ро­де­тель ни­как не хо­тят оста­вить в по­кое. – Где это ты слы­шал? – во­про­сил Вульф со сво­их по­ду­шек. – Это Кон­фу­ций. Я по­жал пле­ча­ми: – На­вер­ное, от него и слы­шал.

Мы к это­му де­лу при­ло­жи­ли столь­ко же сил, сколь­ко при­ла­га­ют к де­лу на­род­но­го об­ра­зо­ва­ния ка­мен­ные львы пе­ред пуб­лич­ной биб­лио­те­кой.

Упрям­ство и глу­пость – де­ло, кaк го­во­рит­ся, лич­ное, но не до тaкой же сте­пе­ни.

– Зна­е­те, ми­стер Гу­двин, весь ваш дом – это во­пи­ю­щее про­яв­ле­ние же­но­не­на­вист­ни­че­ства. Он про­сто от­ри­ца­ет пра­во жен­щин на су­ще­ство­ва­ние. По­ря­док вез­де иде­аль­ный, еда ве­ли­ко­леп­ная, ни­ка­ких сле­дов пы­ли, и при этом нет да­же на­ме­ка на жен­ское при­сут­ствие. Ни­ко­гда не бы­ла до­мо­хо­зяй­кой, но чув­ствую во всем этом вы­зов мо­е­му са­мо­лю­бию.

Мне не под си­лу пе­ре­де­лать этот мир, а зна­чит, при­дет­ся тер­петь все, что в нем есть, вклю­чая те­бя.

Со­весть шту­ка хо­ро­шая, но рас­пус­кать ее нель­зя.

В ми­ре при­чи­ны и след­ствия лю­бые сов­па­де­ния крайне по­до­зри­тель­ны.

Ге­ний хо­рош в ка­че­стве све­чи за­жи­га­ния, да­ю­щей ис­кру, но кто-то дол­жен про­ве­рить, не те­чет ли ра­ди­а­тор и в по­ряд­ке ли ре­зи­на.

Он утвер­ждал, что гео­гра­фи­че­ское по­ло­же­ние Ка­та­ло­нии и ее рас­по­ло­же­ние по от­но­ше­нию к солн­цу глу­бо­ко сим­во­лич­ны: «Ме­сто доб­ро­де­те­ли – се­ре­ди­на; Сре­ди­зем­ное мо­ре ле­жит в цен­тре зем­ли. На его бе­ре­гах с их сред­ним осве­ще­ни­ем сол­неч­ные лу­чи па­да­ют

о под уг­лом 45 , что наи­луч­шим об­ра­зом очер­чи­ва­ет пред­ме­ты и рас­кры­ва­ет их фор­му, рас­цве­ли ве­ли­кие ху­до­же­ствен­ные куль­ту­ры имен­но бла­го­да­ря это­му сба­лан­си­ро­ван­но­му све­ту, не слиш­ком яр­ко­му и не слиш­ком туск­ло­му. Эти две край­но­сти ослеп­ля­ют, а сле­пой че­ло­век не спо­со­бен ви­деть. В рай­оне Сре­ди­зем­но­го мо­ря об­ре­та­ет­ся та яс­ность ви­де­ния, ко­то­рая свой­ствен­на ис­тин­но­му ис­кус­ству. На­ша пла­сти­че­ская си­ла за­клю­че­на в ба­лан­се меж­ду чув­ства­ми и ло­ги­кой; се­вер­ные ра­сы обу­ре­ва­е­мы чув­ства­ми, ко­то­рые ду­шат их, а недо­ста­ток яс­но­сти по­рож­да­ет фан­та­зии; в то же вре­мя юж­ные на­ро­ды из-за из­быт­ка све­та пре­не­бре­га­ют ра­зу­мом и по­рож­да­ют чу­до­вищ. Как недо­ста­ток яс­но­сти, так и осле­пи­тель­ный свет не да­ют лю­дям хо­ро­шо ви­деть, и их дух аб­страк­тен. Сре­ди­зем­но­мор­ское искус­ство все­гда бу­дет пре­вос­хо­дить нор­ди­че­ское, по­то­му что оно по­свя­ти­ло се­бя на­блю­де­нию за при­ро­дой; се­вер­ные на­ро­ды со­зда­ют в луч­шем слу­чае ми­лые, но незна­чи­тель­ные ра­бо­ты, и имен­но по­это­му они по­ку­па­ют сре­ди­зем­но­мор­ские про­из­ве­де­ния; вза­мен же они на­де­ле­ны ана­ли­ти­че­ски­ми спо­соб­но­стя­ми, тя­го­те­ют к на­у­кам и про­мыш­лен­но­сти».

Гауди – ав­тор во­сем­на­дца­ти со­ору­же­ний. Ни од­но­го за пре­де­ла­ми Ис­па­нии, в род­ной Ка­та­ло­нии – че­тыр­на­дцать, в лю­би­мой Бар­се­лоне – две­на­дцать. За каж­дым из его тво­ре­ний тя­нет­ся шлейф ми­фов и ле­генд, но ре­аль­ные до­ма, сто­я­щие на ули­цах ре­аль­ной Бар­се­ло­ны, вы­зы­ва­ют силь­ные и про­ти­во­ре­чи­вые чув­ства – не толь­ко вос­торг, но и удив­ле­ние, не толь­ко вос­хи­ще­ние, но и недо­уме­ние... И мо­роз по ко­же – как та­кое мож­но при­ду­мать и по­стро­ить? В каж­дом стро­е­нии – немыс­ли­мое со­че­та­ние рас­че­та и по­ры­ва, ро­ман­тиз­ма и ути­ли­тар­но­сти, па­фо­са и иро­нии, бо­же­ствен­но­го и де­мо­ни­че­ско­го. Это зда­ния-ре­бу­сы, скры­тый смысл ко­то­рых хо­чет­ся раз­га­ды­вать.

Этот ве­ли­кий че­ло­век по­явил­ся на свет в Ре­усе. Маль­чи­ка, ро­див­ше­го­ся 25 июня 1852 го­да, кре­сти­ли на сле­ду­ю­щий день, о чем есть за­пись в кни­ге ре­ус­ско­го СанПе­ре – со­бо­ра Свя­то­го Пет­ра. Имя да­ли в честь ма­те­ри – Ан­то­нии. То­ро­пи­лись по­то­му, что хо­те­ли спа­сти ду­шу мла­ден­ца, бо­я­лись, не вы­жи­вет: бе­ре­мен­ность бы­ла тя­же­лой, ро­ды труд­ны­ми, к то­му же не­за­дол­го до это­го се­мья уже опла­ка­ла двух ма­лы­шей. Кто же риск­нет вез­ти сла­бень­ко­го но­во­рож­ден­но­го аж за несколь­ко де­сят­ков ки­ло­мет­ров? По­нят­но, что об­ряд со­вер­ши­ли непо­да­ле­ку от до­ма. Со­вре­мен­ные ге­не­ти­ки на­вер­ня­ка разо­бра­лись бы – что-то в этой се­мье бы­ло не так. Все бра­тья и се­ст­ры Гауди умер­ли в мо­ло­до­сти, един­ствен­ный ре­бе­нок се­ст­ры – дочь Ро­са – то­же уш­ла из жиз­ни ра­но. Од­на­жды в дет­стве маль­чик под­слу­шал раз­го­вор ро­ди­те­лей с вра­чом, ко­то­рый пред­ре­кал ма­лень­ко­му па­ци­ен­ту неиз­беж­ную ско­рую смерть. Ан­то­нио от­ре­а­ги­ро­вал на эти сло­ва свое­об­раз­но: ре­шил вы­жить, несмот­ря ни на что. И вы­жил, хо­тя бо­лез­ни из­во­ди­ли его всю жизнь, в трид­цать он вы­гля­дел вдвое стар­ше ро­вес­ни­ков, а в пять­де­сят – дрях­лым ста­ри­ком. Он все­гда ис­кал ка­кие-то зна­ки, ука­за­ния свы­ше.

Мать вспо­ми­на­ла, что сын-под­ро­сток не раз с гор­до­стью го­во­рил: «Я су­мел вы­жить, по­то­му что из­бран для ка­кой-то выс­шей це­ли».

Выс­шая цель по­яви­лась очень ра­но. В дет­стве Ан­то­нио мог ча­са­ми рас­смат­ри­вать цве­ты, де­ре­вья, кам­ни, ра­ко­ви­ны, на­блю­дать за до­маш­ни­ми жи­вот­ны­ми, плы­ву­щи­ми об­ла­ка­ми, те­ку­щей во­дой. Его ин­те­ре­со­ва­ло, как устро­ен цве­ток, как ли­стья об­ра­зу­ют кро­ну, как во­да об­та­чи­ва­ет ка­мень, по­че­му де­ре­во не па­да­ет под по­ры­ва­ми вет­ра. По­том его за­во­ро­жи­ла ма­стер­ская от­ца. Там каж­дый день со­вер­ша­лись чу­де­са – из плос­ких мед­ных ли­стов по­лу­ча­лись бле­стя­щие со­су­ды. «Хо­ро­шим про­стран­ствен­ным во­об­ра­же­ни­ем я обя­зан то­му, что я сын, внук и пра­внук ко­тель­щи­ка. Мой отец был куз­не­цом, и мой дед был куз­не­цом. Со сто­ро­ны ма­те­ри в се­мье то­же бы­ли куз­не­цы; один ее дед бон­дарь, дру­гой мо­ряк – а это то­же лю­ди про­стран­ства и рас­по­ло­же­ния. Все эти по­ко­ле­ния да­ли мне необ­хо­ди­мую под­го­тов­ку», – объ­яс­нял Гауди свое по­ра­зи­тель­ное уме­ние мыс­лить и чув­ство­вать в трех из­ме­ре­ни­ях. Бле­стя­щим уче­ни­ком в мо­на­стыр­ской шко­ле – Кол­ле­же де лос Эско­ла­пиос в Ре­усе – сын куз­не­ца не был. Един­ствен­ный ко­нек – гео­мет­рия, лю­би­мое за­ня­тие – ри­со­ва­ние, увле­че­ние – ис­сле­до­вать с при­я­те­ля­ми окрест­ные ар­хи­тек­тур­ные до­сто­при­ме­ча­тель­но­сти, осо­бен­но по­лу­раз­ру­шен­ные древ­ние мо­на­сты­ри.

Сей­час ис­кать сле­ды Гауди в Ре­усе бес­по­лез­но, сплош­ные разо­ча­ро­ва­ния – таб­лич­ки на без­ли­ких офис­ных зда­ни­ях: «Ко­гда-то на этом ме­сте сто­ял дом...», невнят­ное стро­е­ние, за­тя­ну­тое зе­ле­ной стро­и­тель­ной сет­кой... Вни­ма­ния за­слу­жи­ва­ет ат­мо­сфе­ра ста­ро­го го­ро­да – пыш­ные ба­роч­ные особ­ня­ки, стро­гий го­ти­че­ский Сан-пе­ре и осо­бен­но его со­ро­ка­мет­ро­вая ко­ло­коль­ня. Мощ­ную вин­то­вую лест­ни­цу этой ко­ло­коль­ни Ма­стер по­чти точ­но вос­про­из­вел в баш­нях со­бо­ра Са­гра­да Фа­ми­лиа.

На за­щи­те ди­плом­но­го про­ек­та в бар­се­лон­ской Про­вин­ци­аль­ной шко­ле ар­хи­тек­ту­ры кое-кто из пре­по­да­ва­те­лей го­ло­со­вал

при­го­род, Гауди об­на­ру­жил огром­ную цве­ту­щую паль­му, окру­жен­ную ков­ром жел­тых цве­тов. И де­ре­во, и рас­ти­тель­ность он со­хра­нил: паль­мо­вые ли­стья – в узо­ре ре­шет­ки, жел­тые с зе­ле­нью цве­ты – на об­ли­цо­воч­ной плит­ке. По­го­ва­ри­ва­ли, что за­каз­чик чуть не ра­зо­рил­ся, опла­чи­вая фан­та­зии ар­хи­тек­то­ра. Сей­час Ка­са Ви­сенс – ма­лень­кий дво­рец из во­сточ­ной сказ­ки – стис­нут со­сед­ни­ми до­ма­ми, с бли­жай­шей ули­цы взгляд цеп­ля­ет толь­ко ба­шен­ка. Плот­ные жа­лю­зи опу­ще­ны, сна­ру­жи – смот­ри­те, внутрь – из­ви­ни­те. Что по­де­ла­ешь, част­ное вла­де­ние.

Экс­тра­ва­гант­ный де­бют про­из­вел на бар­се­лон­цев силь­ное впе­чат­ле­ние. А са­мое глав­ное, по­явил­ся иде­аль­ный по­кро­ви­тель – дон Эу­се­би Гу­эль. Это бы­ло на­сто­я­щее ве­зе­ние: ме­це­нат об­ла­дал без­упреч­ным вку­сом, лю­бил рис­ко­ван­ные экс­пе­ри­мен­ты, не на­вя­зы­вал сво­е­го мне­ния, сме­ты под­пи­сы­вал не гля­дя. К то­му же – зем­ляк и от сво­их кре­стьян­ских кор­ней не от­кре­щи­вал­ся. На его гер­бе кра­со­вал­ся де­виз: «Вче­ра – пас­тух, се­год­ня – дво­ря­нин». По­сте­пен­но Гауди пре­вра­тил­ся в се­мей­но-

сер­ви­за. Дво­рец от­крыт для пуб­ли­ки, охот­ни­ков за су­ве­ни­ра­ми до­ста­точ­но, по­это­му об­ли­цов­ку вре­мя от вре­ме­ни при­хо­дит­ся об­нов­лять.

От­ко­луп­нуть на па­мять ку­со­чек от зна­ме­ни­той «ска­мьи-змеи» в Пар­ке Гу­эль по­труд­нее. Бе­тон, зна­е­те ли... За­то си­деть на ней – од­но удо­воль­ствие. Под­ряд­чик рас­ска­зы­вал, что Гауди ве­лел ра­бо­чим снять с се­бя одеж­ду и усесть­ся как мож­но удоб­нее на све­жий слой рас­тво­ра, что­бы по­лу­чить со­вер­шен­ную фор­му си­де­ния, по­ка ма­те­ри­ал за­сты­ва­ет. (Пре­да­ние по­нра­ви­лось, при­жи­лось и оста­лось в ис­то­рии, хо­тя на гла­зок сле­дов при­сев­ших не за­мет­но.)

Бе­гу­щий узор из бле­стя­щей раз­но­цвет­ной ке­ра­ми­ки толь­ко по­на­ча­лу ка­жет­ся слу­чай­ным. На са­мом де­ле это ги­гант­ская го­ло­во­лом­ка. По всей длине раз­бро­са­ны ма­ги­че­ские фор­му­лы, та­ин­ствен­ные зна­ки, за­шиф­ро­ван­ные по­сла­ния, за­га­доч­ные ри­сун­ки, со­став­ные кар­тин­ки, ря­ды чи­сел. Есть мно­го ис­то­рий о том, как лю­ди, си­дев­шие на ска­мье, вдруг раз­ли­ча­ли про­сту­па­ю­щие сло­ва мо­литв, над­пи­си, име­на, да­ты. Ска­мья – са­мый, на­вер­ное, из­вест­ный фраг­мент ком­плек­са.

в­ра­бо­ту, ста­но­вил­ся все бо­лее ре­ли­ги­о­зен. Из цен­тра Бар­се­ло­ны пе­ре­брал­ся в Парк Гу­эль, по­даль­ше от су­е­ты. Ма­сте­ра ува­жа­ли и по­ба­и­ва­лись – ре­зок, экс­цен­три­чен, за­мкнут, весь в се­бе. От бы­ло­го ще­голь­ства ни­че­го не оста­лось, глав­ное, что­бы бы­ло удоб­но: бес­фор­мен­ный ко­стюм и туфли на за­каз – из кор­ней ка­бач­ка. Уже два­дцать с лиш­ним лет он со­блю­дал все по­сты и при­дер­жи­вал­ся жест­кой ве­ге­та­ри­ан­ской ди­е­ты: сы­рые ово­щи, олив­ко­вое мас­ло, оре­хи, мед с хле­бом и мно­го род­ни­ко­вой во­ды.

В раз­гар ка­рье­ры, на взле­те он за­явил, что от­ныне бу­дет ра­бо­тать толь­ко над ре­ли­ги­оз­ны­ми за­ка­за­ми, а ес­ли пред­ло­жат свет­ский про­ект, то сна­ча­ла спро­сит поз­во­ле­ния у Ма­дон­ны из Мон­сер­ра­та.

сте­ны изо­гну­ты, буд­то под ко­жей­об­ли­цов­кой иг­ра­ет мыш­ца­ми неве­до­мое мор­ское чу­до­ви­ще. Ори­ги­наль­ную идею быст­ро уло­ви­ли го­ро­жане, про­звав­шие Ка­са Бат­ло «До­мом ко­стей». Ко­лон­ны­ко­сти и бал­ко­ны-че­ре­па – остан­ки жертв дра­ко­на, но они уже ото­мще­ны: над кры­шей под­ни­ма­ет­ся баш­ня с кре­стом – это по­бед­но вски­ну­тый меч свя­то­го Геор­гия, небес­но­го по­кро­ви­те­ля Ка­та­ло­нии, а зуб­ча­тый гре­бень кры­ши – хре­бет по­вер­жен­но­го яще­ра.

От «До­ма ко­стей» до Ка­са Ми­ла – де­сять ми­нут неско­рым ша­гом. Гауди сно­ва на­ру­шил за­рок – взял­ся за про­ек­ти­ро­ва­ние боль­шо­го мно­го­квар­тир­но­го до­ма со все­ми со­вре­мен­ны­ми удоб­ства­ми: мик­ро­кли­мат, го­ря­чая во­да, га­ра­жи... Он хо­тел да­же устро­ить пан­дус, что­бы каж­дый жи­лец мог до­ез­жать до две­рей сво­ей квар­ти­ры – на лю­бом эта­же – пря­мо на ав­то. По срав­не­нию с изящ­ной иг­руш­кой Бат­ло, эта су­ро­вая гро­ма­да вы­рас­та­ет из зем­ли, как древ­ний бао­баб или вы­вет­рен­ные ска­лы, или утес с ла­сточ­ки­ны­ми гнез­да­ми, или остов по­гиб­ше­го ко­раб­ля, или вул­кан, ис­те­ка­ю­щий ла­вой. На­род и тут не удер­жал­ся, на­гра­дил зда­ние мас­сой про­звищ – от «же­лез­но­до­рож­ной ка­та­стро­фы», «де­по для ди­ри­жаб­лей», «жерт­вы зем­ле­тря­се­ния» до «пи­том­ни­ка для змей» и «оси­но­го гнез­да». За­кре­пи­лось «Ла Пед­ре­ра» – ка­ме­но­лом­ня. По кры­ше мож­но гу­лять, как по пар­ку: подъ­емы, спус­ки, ле­сен­ки, ар­ки. А ды­мо­хо­ды, ка­мин­ные и вен­ти­ля­ци­он­ные тру­бы, шах­ты лиф­тов уже не ба­шен­ки – на­сто­я­щие скульп­ту­ры, жут­ко­ва­тое сюр­ре­а­ли­сти­че­ское во­ин­ство. В ар­хи­тек­ту­ре скан­да­лы слу­ча­ют­ся ред­ко, но Ка­са Ми­ла яви­лась на­сто­я­щим скан­да­лом, по­во­дом для бра­ни и об­раз­цом для под­ра­жа­ния. Кри­ти­ки и кол­ле­ги пуб­лич­но об­суж­да­ли: «Мо­жет, это при­зна­ки су­ма­сше­ствия?» Жиль­цы ста­ли ми­ше­нью для на­сме­шек все­го го­ро­да, вот это – уж точ­но из за­ви­сти, квар­ти­ры-то удоб­ные, уют­ные. В Ла Пед­ре­ре мож­но снять квар­ти­ру и сей­час, за­пла­тил – и по­жа­луй­ста. Прав­да, при­дет­ся ми­рить­ся с бес­ко­неч­ны­ми тол­па­ми ту­ри­стов.

Ма­стер и его сту­дия за пол­ве­ка ра­бо­ты вы­пол­ни­ли семь­де­сят пять за­ка­зов. Неко­то­рые из них, как это ча­сто бы­ва­ет в ар­хи­тек­ту­ре, не про­дви­ну­лись даль­ше чер­теж­ной дос­ки, но да­же на­брос­ки про­из­во­дят фан­та­сти­че­ское впе­чат­ле­ние. На­при­мер, про­ект гран­ди­оз­но­го оте­ля в Нью-йор­ке – «го­сти­нич­но­го хра­ма» вы­со­той в три­ста мет­ров – ­вы­ра­зи­тель­но­го ­

сим­во­ла ве­ры Но­во­го Све­та в про­гресс ци­ви­ли­за­ции. Все это бы­ло за­дол­го до по­яв­ле­ния зна­ме­ни­то­го Эм­пайр-стейт-бил­динг, ко­то­рый по срав­не­нию с «го­сти­нич­ным хра­мом» вы­гля­дит при­ми­тив­ным дет­ским кон­струк­то­ром. На ри­сун­ках Гауди – при­чуд­ли­вый ком­плекс ба­шен – ги­брид Са­гра­да Фа­ми­лиа и ги­гант­ско­го тер­мит­ни­ка, он от­лич­но бы смот­рел­ся в окру­же­нии млад­ших бра­тьев-небо­скре­бов. Ар­хи­тек­тор еще в са­мом на­ча­ле ХХ ве­ка уло­вил бу­ду­щую ме­ло­дию нью-йорк­ско­го го­род­ско­го ланд­шаф­та.

Ка­са Ми­ла ста­ла по­след­ним боль­шим за­ка­зом, за ко­то­рый взял­ся Гауди. С 1910 го­да един­ствен­ная цель, боль, страсть и за­бо­та – Са­гра­да Фа­ми­лиа. Его и по­хо­ро­ни­ли здесь, в от­дель­ной крип­те – ма­лень­кой под­зем­ной ча­со­вен­ке, где вес­ной и осе­нью по ко­ле­но во­ды.

Со­бор по­лон скры­тых и яв­ных зна­ков. Две­на­дцать ба­шен по­свя­ще­ны апо­сто­лам, цен­траль­ная, с кре­стом – сим­вол ис­ку­пи­тель­ной жерт­вы Спа­си­те­ля. Внут­рен­нее про­стран­ство – сад: ко­лон­ны – ство­лы пла­та­нов, их смы­ка­ю­щи­е­ся кро­ны об­ра­зу­ют ку­пол, сквозь него вид­но звезд­ное не­бо. Зда­ние бы­ло спро­ек­ти­ро­ва­но с та­ким рас­че­том, что­бы ко­ло­ко­ла в нем зву­ча­ли точ­но гран­ди­оз­ный ор­ган. Пред­по­ла­га­лось, что ве­тер, про­хо­дя че­рез от­вер­стия ба­шен, бу­дет

ар­хи­тек­тур­ное стро­е­ние че­ло­ве­ка. Для сце­ны из­би­е­ния мла­ден­цев он сни­мал с мерт­во­рож­ден­ных де­тей гип­со­вые от­лив­ки, они дол­го ви­се­ли в его мастер­ской, пу­гая по­се­ти­те­лей. Пе­ред тем, как уста­но­вить, каж­дый ка­мень, каж­дую скульп­ту­ру под­ни­ма­ли и опус­ка­ли де­сят­ки раз. Стиль Гауди – раз­мыш­ле­ние и из­ме­не­ние, он непре­рыв­но до­ду­мы­вал, пе­ре­де­лы­вал, от­ме­нял, вновь ма­ке­ти­ро­вал раз­лич­ные де­та­ли. И так еже­днев­но. Неуди­ви­тель­но, что про­цесс за­тя­нул­ся.

Са­гра­да Фа­ми­лиа – Храм Свя­то­го Се­мей­ства – был за­ду­ман как ак­ция по­ка­я­ния при­хо­жан. А по­се­му стро­ил­ся (и сей­час стро­ит­ся) ис­клю­чи­тель­но на по­жерт­во­ва­ния. В труд­ные го­ды Гауди сам хо­дил по до­мам, со­би­рая сред­ства. В 1886-м он за­явил, что со­бор бу­дет за­вер­шен че­рез де­сять лет, ка­кое-то вре­мя уве­рен­но го­во­рил об окон­ча­нии стро­и­тель­ства, по­том все ча­ще срав­ни­вал свое де­ти­ще со зна­ме­ни­ты­ми со­бо­ра­ми Сред­не­ве­ко­вья, ко­то­рые воз­во­ди­лись ве­ка­ми. Ны­неш­ний ру­ко­во­ди­тель ра­бот Ра­мон Эспель-и-ро­селл, ко­то­рый вел нас по Са­гра­де, го­во­рил: «Ко­гда де­вять лет на­зад я на­чал здесь ра­бо­тать, да­же не ду­мал, что смо­гу уви­деть Храм за­вер­шен­ным. Те­перь по­яви­лась на­деж­да – по рас­че­там, нам по­тре­бу­ет­ся трид­цать лет» .

*

В по­не­дель­ник 7 июня 1926 го­да ров­но в 5 ча­сов 30 ми­нут по­по­лу­дни Гауди по­ки­нул Са­гра­да Фа­ми­лиа и, как все­гда, по­шел на ве­чер­нюю ис­по­ведь. Во­ди­тель трам­вая №30 по­том го­во­рил, что сбил пья­но­го бро­дя­гу. До­ку­мен­тов при несчаст­ном не бы­ло, в кар­ма­нах на­шли Еван­ге­лие и горсть оре­хов, каль­со­ны дер­жа­лись на ан­глий­ских бу­лав­ках. Че­рез трое су­ток он умер. Сла­ва Бо­гу, дру­зья успе­ли опо­знать. В по­след­ний путь его про­во­жа­ли как ко­ро­ля. «В Бар­се­лоне не ста­ло ге­ния! В Бар­се­лоне не ста­ло свя­то­го!» – кри­ча­ли га­зе­ты.

Кни­ги и ста­тьи о Гауди всем этим пе­ре­пол­не­ны. Че­рез сло­во – «ге­ний», че­рез строч­ку – «свя­той», на каж­дой стра­ни­це – «дух» и «во­пло­ще­ние». В прин­ци­пе при­драть­ся не к че­му. Дей­стви­тель­но – ге­ний. С ду­хом и во­пло­ще­ни­ем то­же не по­спо­ришь. И про свя­тость – по­чти прав­да. Ка­но­ни­за­ция – про­цесс дол­гий. По­чти как стро­и­тель­ство ве­ли­ко­го Хра­ма.

Свер­ху вниз: се­мья Би­че­ров. Гар­ри­ет си­дит пер­вая спра­ва. 1850; Кор­ней Чу­ков­ский – не толь­ко дет­ский пи­са­тель, но и ли­те­ра­ту­ро­вед, ав­тор ста­тьи «Би­черСтоу и ее кни­га»

Свер­ху вниз: Кэл­вин Эл­лис Стоу; То­мас Хикс. «Порт­рет Гар­ри­ет Бичер-стоу»

Newspapers in Russian

Newspapers from Ukraine

© PressReader. All rights reserved.