НИ­КО­ЛАЙ КИ­БАЛЬ­ЧИЧ: УЧЕ­НЫЙ И ТЕР­РО­РИСТ

Lichnosti - - НИКОЛАЙ КИБАЛЬЧИЧ: УЧЕНЫЙ И ТЕРРОРИСТ - ИДЕА ЛИСТ

ИЗ ГАЙДУКОВ – В БАТЮШКИ В на­ча­ле XVII ве­ка в Ко­со­во и Ме­то­хии, этих двух ре­ги­о­нах серб­ских Бал­кан, про­жи­ва­ло нема­ло лю­дей, но­сив­ших фа­ми­лию «Ки­баль­чич». Сре­ди них был и Гре­гор Ки­баль­чич, да­ле­кий пра­пра­дед на­ше­го ге­роя. Эт­ни­че­ский серб, бун­тарь и пат­ри­от, Гре­гор во­е­вал в от­ря­де гайдуков. Еще в 1483 го­ду Осман­ская им­пе­рия за­хва­ти­ла Сер­бию и об­ра­ти­ла ее в свою про­вин­цию, и гай­ду­ки до­са­жда­ли за­во­е­ва­те­лям, ве­дя пар­ти­зан­скую вой­ну и про­во­ци­руя кре­стьян на вос­ста­ния.

Од­на­жды из рис­ко­ван­ной вы­лаз­ки не вер­ну­лась по­чти вся гай­дукская че­та (от­ряд). Гре­го­ру уда­лось укрыть­ся в го­рах, а за­тем бе­жать на Ле­во­бе­реж­ную Укра­и­ну: он был во­е­во­дой, и за его го­ло­ву бы­ла обе­ща­на боль­шая на­гра­да. При­юти­ли бег­ле­ца близ се­ла Сос­ни­цы на Чер­ни­гов­щине, в пу­сты­ни, ос­но­ван­ной серб­ским епи­ско­пом Ру­ви­мом. От­ту­да Гре­гор уехал в Ки­ев, где окон­чил Ки­е­во-мо­ги­лян­скую ака­де­мию, и в 1709 го­ду был ру­ко­по­ло­жен в свя­щен­ни­ки хра­ма Рож­де­ства Хри­сто­ва в се­ле Ста­ро­ду­бе Чер­ни­гов­ской гу­бер­нии (ныне Брян­ская об­ласть). Он ско­ро об­жил­ся на но­вой ро­дине, об­за­вел­ся боль­шой се­мьей, и его мно­го­чис­лен­ные сы­но­вья и вну­ки уже не по­мыш­ля­ли во­е­вать на ро­дине пред­ков, а до­воль­ство­ва­лись по­ло­же­ни­ем ма­ло­рос­сий­ских сель­ских ба­тю­шек, по­лу­чая скром­ные при­хо­ды в Ста­ро­дуб­ском, По­гар­ском, Мглин­ском и Кро­ле­вец­ком уез­дах. Так воз­ник боль­шой свя­щен­ни­че­ский род Ки­баль­чи­чей.

Отец на­ше­го ге­роя Иван Ио­си­фо­вич Ки­баль­чич во­семь лет учи­тель­ство­вал в се­лах Кро­ле­вец­ко­го уез­да, а ко­гда же­нил­ся, по­лу­чил при­ход в неболь­шом (все­го че­ты­ре с по­ло­ви­ной ты­ся­чи жи­те­лей) го­род­ке Ко­роп Чер­ни­гов­ской гу­бер­нии. Там он и по­се­лил­ся со сво­ей же­ной Вар­ва­рой Мак­си­мов­ной Ива­ниц­кой. До бра­ка его из­бран­ни­ца слу­жи­ла гу­вер­нант­кой в се­мье чер­ни­гов­ско­го по­ме­щи­ка Пет­ра Силь­чев­ско­го, учи­ла его де­тей фран­цуз­ско­му и немец­ко­му язы­кам. Иван и Вар­ва­ра сбли­зи­лись, чи­тая од­ни и те же кни­ги из биб­лио­те­ки Силь­чев­ско­го: оба ис­ка­ли в ли­те­ра­ту­ре от­ду­ши­ны от обы­ва­тель­ских нра­вов про­вин­ции. Впро­чем, им пред­сто­я­ло про­ве­сти жизнь в той же глу­бин­ке – по­сле сва­дьбы они от­стро­и­ли нека­зи­стый с ви­ду де­ре­вян­ный дом в Ко­ро­пе, ро­ди­ли трех до­че­рей и тро­их сы­но­вей и до по­ры до вре­ме­ни су­ще­ство­ва­ли ти­хо и да­же без­бед­но.

Ни­ко­лай был ше­стым, са­мым млад­шим из де­тей. Он по­явил­ся на свет 19 ок­тяб­ря 1853 го­да, од­на­ко в том же го­ду слу­чи­лась бе­да: Вар­ва­ра Мак­си­мов­на за­бо­ле­ла ско­ро­теч­ной ча­хот­кой. Опа­са­ясь за­ра­зить до­маш­них, она по­ста­ра­лась изо­ли­ро­вать се­бя от них, и де­ти оста­лись без ма­те­рин­ской лас­ки и опе­ки. Од­на­жды (Ко­ле то­гда ед­ва ис­пол­ни­лось три го­да) он ока­зал­ся сви­де­те­лем по­жа­ра: го­рел со­сед­ский дом. Ис­пуг маль­чи­ка при­вел к силь­ней­ше­му за­и­ка­нию. Уси­лия чер­ни­гов­ских вра­чей при­ве­ли к по­ло­жи­тель­но­му ре­зуль­та­ту, но непри­ят­ная для слу­ха со­бе­сед­ни­ка ма­не­ра рас­тя­ги­вать сло­ва у Ни­ко­лая так и оста­лась. Впро­чем, к этой его осо­бен­но­сти близ­кие лю­ди ско­ро при­вы­ка­ли и пе­ре­ста­ва­ли ее за­ме­чать. Да и страх пе­ред ог­нем Ни­ко­лай су­мел пре­одо­леть и уже школь­ни­ком увлек­ся пи­ро­тех­ни­кой.

Ко­ле бы­ло че­ты­ре го­да, ко­гда умер­ла мать. Ов­до­вев­ший отец стар­ших от­пра­вил учить­ся в Чер­ни­гов и Нов­го­род-се­вер­ский, а млад­шую дочь, Та­тья­ну, от­дал на вос­пи­та­ние в Пе­тер­бург, в се­мью по­ме­щи­цы кня­ги­ни Го­ли­цы­ной. Ни­ко­лая за­брал дед по ма­те­рин­ской ли­нии – Мак­сим Ива­ниц­кий. Он был в сво­ем ро­де ори­ги­нал: еще в юно­сти, окон­чив ду­хов­ное учи­ли­ще, по­дал­ся в «ко­ме­ди­ан­ты» и с бро­дя­чей труп­пой ушел в Пол­та­ву. Од­на­ко позд­нее под дав­ле­ни­ем род­ни вер­нул­ся до­мой, по­лу­чил чин пса­лом­щи­ка в церк­ви по­сел­ка Ме­зин (в 30 км от Ко­ро­па), и за­жил там, оста­ва­ясь в веч­ной неми­ло­сти у цер­ков­ных вла­стей. Дед осо­бо не та­ил сво­е­го скеп­си­са по от­но­ше­нию к цер­ков­но­му бла­го­че­стию, и Ни­ко­лай при нем рос в ат­мо­сфе­ре неяр­ко­го, ско­рее под­спуд­но­го, ду­хов­но­го ни­ги­лиз­ма. Дед был для вну­ка наи­боль­шим ав­то­ри­те­том и до са­мо­го от­ро­че­ства Ни­ко­лая оста­вал­ся, по су­ти, един­ствен­ным близ­ким ему че­ло­ве­ком.

Пер­вые же го­ды уче­бы Ни­ко­лая в сель­ской на­чаль­ной шко­ле в Ко­ня­тине и Ме­зине по­ка­за­ли, что уче­ник в сво­их по­зна­ни­ях спо­со­бен пре­взой­ти учи­те­лей. Ариф­ме­ти­ку он осва­и­вал бле­стя­ще, но школь­ной про­грам­мы ему бы­ло яв­но недо­ста­точ­но: друг дет­ства Дмит­рий Силь­чев­ский вспо­ми­нал, что с вось­ми лет Ни­ко­лай имел «необы­чай­ную, непре­одо­ли­мую страсть к чте­нию. Чи­тал все кни­ги, ка­кие толь­ко мог до­стать в Ко­ро­пе». В ав­гу­сте 1864 го­да, по окон­ча­нии на­чаль­ной школы отец от­вез Ни­ко­лая в Нов­го­род-се­вер­ский, где тот учил­ся по­на­ча­лу в ду­хов­ном учи­ли­ще, а за­тем и в мест­ной гим­на­зии. Пред­по­ла­га­лось, что Ни­ко­лай, как и отец, ста­нет свя­щен­ни­ком. Но тот в гим­на­зии про­явил неза­у­ряд­ный та­лант к ма­те­ма­ти­ке, страст­но увлек­ся изу­че­ни­ем хи­мии, пре­успел в немец­ком и фран­цуз­ском. Са­мо­сто­я­тель­но изу­чил ан­глий­ский язык, но чи­тать в ори­ги­на­ле

­ан­глий­ских ав­то­ров воз­мож­но­сти не имел: в мест­ных биб­лио­те­ках их по­про­сту не бы­ло. При вы­пус­ке он был на­граж­ден се­реб­ря­ной ме­да­лью. Од­на­ко пер­спек­ти­ва остать­ся в уезд­ном го­ро­де или стать сель­ским ба­тюш­кой не пре­льща­ла ода­рен­но­го юно­шу. Отец его пла­нов не одоб­рил, что при­ве­ло к ссо­ре, и Ни­ко­лай са­мо­воль­но по­дал­ся в сто­ли­цу им­пе­рии, в Пе­тер­бург.

Пе­тер­бург­ский ин­сти­тут ин­же­не­ров пу­тей со­об­ще­ния был эли­тар­ным ву­зом – на 180 мест в тот год пре­тен­до­ва­ли око­ло 300 мо­ло­дых лю­дей. По­сту­па­ли ту­да сын­ки ари­сто­кра­тов и бо­га­тых чи­нов­ни­ков, окон­чив­шие столичные гим­на­зии, имев­шие част­ных ре­пе­ти­то­ров и гу­вер­не­ров. И тем не ме­нее, в сен­тяб­ре 1871 го­да сын про­вин­ци­аль­но­го свя­щен­ни­ка Ни­ко­лай Ки­баль­чич стал сту­ден­том пер­во­го кур­са это­го за­ве­де­ния. Ин­сти­тут имел силь­ней­ший со­став про­фес­су­ры и поль­зо­вал­ся по­кро­ви­тель­ством цар­ско­го дво­ра. Столь при­ви­ле­ги­ро­ван­ное по­ло­же­ние объ­яс­ня­лось но­ва­тор­ством от­рас­ли: пер­вые же­лез­ные до­ро­ги в Рос­сии по­яви­лись лишь в 1851-м, то есть за два го­да до рож­де­ния Ки­баль­чи­ча. Ни­ко­лай, де­лая вы­бор, смот­рел в бу­ду­щее с на­ив­ным иде­а­лиз­мом: «...По­кро­ет­ся Рос­сия частой и непре­рыв­ной се­тью же­лез­ных до­рог, и мы про­цве­тем. С ро­стом тор­гов­ли, про­мыш­лен­но­сти бу­дут рас­ти и раз­ви­вать­ся про­све­ще­ние и бла­го­со­сто­я­ние на­ро­да. Вот по­че­му я по­сту­паю в Ин­сти­тут ин­же­не­ров пу­тей со­об­ще­ния, что­бы иметь по­том пра­во ска­зать, ко­гда рас­цве­тет на­ша стра­на: “И мо­е­го тут кап­ля ме­да есть!”».

Учил­ся Ки­баль­чич ве­ли­ко­леп­но, фи­зи­ка и ма­те­ма­ти­ка да­ва­лись ему с небы­ва­лой лег­ко­стью. Как луч­ше­го сту­ден­та его осво­бо­ди­ли от пла­ты за обу­че­ние и не еди­но­жды пре­ми­ро­ва­ли. Но, пе­рей­дя на тре­тий курс, луч­ший сту­дент неожи­дан­но для всех бро­сил ин­сти­тут: на­смот­рев­шись на из­ба­ло­ван­ных бо­га­ты­ми ро­ди­те­ля­ми од­но­каш­ни­ков, он с от­вра­ще­ни­ем от­вер­нул­ся от по­доб­ной «эли­ты», и в мыс­лях не имев­шей во­пло­щать в жизнь про­грес­сив­ные иде­а­лы. «У нас в ин­сти­ту­те те­перь толь­ко од­ни ка­рье­ри­сты, бу­ду­щие хищ­ни­ки, во­ры, гра­би­те­ли на­ро­да. У маль­чиш­ки еще ма­те­рин­ское мо­ло­ко не об­сох­ло на гу­бах, а он ри­су­ет се­бе, как бу­дет на­жи­вать до­хо­ды на по­строй­ках же­лез­ных до­рог, устро­ит се­бе рос­кош­ную квар­ти­ру и – тьфу! – за­ве­дет се­бе лю­бов­ни­цу из ба­ле­та, так что ему бу­дут за­ви­до­вать дру­гие, ме­нее его пре­успев­шие в ка­рье­ре до­бы­ва­ния де­нег вся­ки­ми прав­да­ми и неправ­да­ми».

Не­со­сто­яв­ший­ся ин­же­нер ре­шил про­дол­жить об­ра­зо­ва­ние в Ме­ди­ко-хи­рур­ги­че­ской ака­де­мии. Те­перь он меч­тал стать вра­чом, уехать в де­рев­ню, и «не рвать кус­ки от жир­но­го рос­сий­ско­го пи­ро­га», а ле­чить на­род, про­све­щать его в ги­ги­ене, раз­ру­шать суе­ве­рия и неве­же­ство. Его пыл­кий иде­а­лизм в ко­то­рый раз ис­кал прак­ти­че­ско­го при­ме­не­ния, но в же­ла­нии

«ид­ти в на­род» уже чи­та­лись сле­ды про­па­ган­ды на­род­ни­ков, столь по­пу­ляр­ных в те го­ды в сту­ден­че­ской сре­де.

Еще в 1861 го­ду еди­но­мыш­лен­ни­ки ре­во­лю­ци­о­не­ро­в­де­мо­кра­тов Чер­ны­шев­ско­го, Гер­це­на и Ога­ре­ва со­зда­ли тай­ное об­ще­ство «Зем­ля и во­ля». Его участ­ни­ки меч­та­ли слу­жить на­ро­ду и спо­ри­ли о том, как вер­но: учить­ся у на­ро­да (как пред­ла­гал Ба­ку­нин) или са­мим учить его?

В Ака­де­мии боль­шин­ство сту­ден­тов бед­ство­ва­ло, про­тестные на­стро­е­ния и вли­я­ние на­род­ни­ков бы­ли не в при­мер силь­нее, чем сре­ди за­жи­точ­ных транс­порт­ни­ков. Ки­баль­чич, ока­зав­шись в этой сре­де, с азар­том оку­нул­ся в об­ще­ствен­ную жизнь и предо­ста­вил свою квар­ти­ру на Крон­верк­ском про­спек­те для чет­вер­го­вых и вос­крес­ных встреч сту­ден­тов. На них за­си­жи­ва­лись за пол­ночь, спо­ри­ли до хри­по­ты, об­суж­дая при­ве­зен­ную из-за гра­ни­цы со­ци­а­ли­сти­че­скую га­зе­ту «Впе­ред!». Меч­та­ли, что по­мо­гут на­ро­ду «вы­рвать­ся из хро­ни­че­ской ни­ще­ты и хро­ни­че­ско­го го­ло­да­ния».

Ни­ко­лай ка­зал­ся при­рож­ден­ным со­ци­а­ли­стом, об­щин­ные иде­а­лы лег­ко при­ни­мал за свои. Его друг и од­но­каш­ник Дмит­рий Силь­чев­ский вспо­ми­нал: «Он бук­валь­но все от­да­вал нуж­да­ю­щим­ся то­ва­ри­щам, свой по­след­ний рубль, а сам си­дел по­сле то­го без хле­ба, без чаю, без са­ха­ра, по­ка я или С.А. То­ма­шев­ский, или дру­гой кто-ни­будь из то­ва­ри­щей не вы­ру­ча­ли его из бе­ды. Как же это, Ни­ко­лай, – бы­ва­ло, го­во­ришь ему с уко­ром, – от­дал по­след­ний грош, а сам остал­ся на го­ло­дов­ку? Да, ко­гда

че­ло­век нуж­да­ет­ся, так уж тут нече­го рас­суж­дать – был его от­вет». Близ­ко не свя­зан­ный с на­род­ни­ка­ми, он, тем не ме­нее, был все­рьез го­тов оста­вить Ме­ди­цин­скую ака­де­мию и та­к­же пой­ти по де­рев­ням для про­па­ган­ды со­ци­а­ли­сти­че­ских идей. То бы­ло вре­мя са­мо­го пи­ка мас­со­во­го «хож­де­ния в на­род». Ты­ся­чи мо­ло­дых ин­тел­ли­ген­тов из Ки­е­ва, Моск­вы, Пе­тер­бур­га от­прав­ля­лись по де­рев­ням, чи­та­ли кре­стья­нам вслух, раз­да­ва­ли бро­шю­ры с при­зы­ва­ми осво­бо­дить­ся от по­ме­щи­чье­го и цар­ско­го гне­та. Впро­чем, те с опас­кой смот­ре­ли на чу­жа­ков, оста­ва­ясь при­вер­жен­ца­ми ве­ка­ми усто­яв­шей­ся в на­ро­де ис­крен­ней ве­ры в ца­ря и Бо­га.

Ле­том 1875 го­да Ни­ко­лай от­пра­вил­ся на каникулы к родне – он имел обык­но­ве­ние каж­дое ле­то про­во­дить ву кра­ине. В тот раз оста­но­вил­ся в Жор­ни­щах, у бра­та Сте­па­на, слу­жив­ше­го там вра­чом в стре­лец­ком ба­та­льоне. С со­бой при­вез неле­галь­ную кни­жи­цу с вполне без­обид­ным на­зва­ни­ем «Сказ­ка о че­ты­рех бра­тьях и их при­клю­че­ни­ях». Сказ­ку дал по­чи­тать лю­дям, по­ка­зав­шим­ся на­деж­ны­ми: ден­щи­ку бра­та, мест­но­му пи­са­рю да на­род­но­му учи­те­лю. А уез­жая, оста­вил бро­шю­ру, и та хо­ди­ла по ру­кам, по­ка не по­па­ла к по­но­ма­рю жор­ни­щев­ской церк­ви. Он-то и дал ход по­ли­цей­ско­му де­лу, на­стро­чив на за­ез­же­го сту­ден­та до­нос.

Тем вре­ме­нем Ни­ко­лай вер­нул­ся в Пе­тер­бург, где на но­вый курс снял квар­ти­ру на на­бе­реж­ной Боль­шой Не­вы. Ве­ро­ят­но, он не имел опа­се­ний на­счет по­след­ствий сво­ей лет­ней про­па­ган-

дист­ской де­я­тель­но­сти, так как 10 ок­тяб­ря взял­ся по­дер­жать у се­бя тюк с за­пре­щен­ной ли­те­ра­ту­рой. А на сле­ду­ю­щий день к нему на­гря­ну­ли го­сти из Пер­во­го по­ли­цей­ско­го участ­ка Вы­борг­ской ча­сти. Под­хо­дя к до­му, Ки­баль­чич ви­дел сну­ю­щих жан­дар­мов, но в квар­ти­ру во­шел. Впо­след­ствии по­яс­нил это так: опа­сал­ся, что ес­ли скро­ет­ся, аре­сту­ют непри­част­но­го к де­лу то­ва­ри­ща, с ко­то­рым они со­об­ща сни­ма­ли жи­лье. На квар­ти­ре по­ли­ция об­на­ру­жи­ла бо­лее 700 эк­зем­пля­ров га­зе­ты «Впе­ред!», 90 бро­шюр «В па­мять Пу­га­чев­щи­ны», ста­тьи Чер­ны­шев­ско­го и Лас­са­ля и лич­но пе­ре­ве­ден­ный Ки­баль­чи­чем, на­пи­сан­ный от ру­ки «Ма­ни­фест ком­му­ни­сти­че­ской пар­тии» Кар­ла Марк­са. Ком­про­ме­ти­ру­ю­ще­го ма­те­ри­а­ла с лих­вой хва­ти­ло для аре­ста.

Дозна­ние про­из­во­ди­ли в Тре­тьем от­де­ле­нии, пе­чаль­но из­вест­ном сво­и­ми жест­ки­ми ме­ра­ми. Сту­дент Тют­чев, имев­ший по это­му де­лу оч­ную став­ку с Ки­баль­чи­чем, вспо­ми­нал: «Этот урав­но­ве­шен­ный че­ло­век, ни­чем невоз­му­ти­мый хо­хол, был бле­ден, как по­лот­но, гла­за его блуж­да­ли, и по ли­цу его спа­да­ли круп­ные ка­п­ли по­та; оче­вид­но, его до­пра­ши­ва­ли уже не один час, не да­вая ни ми­ну­ты опом­нить­ся». Од­на­ко Ни­ко­лай ни сло­вом не об­мол­вил­ся о том, кто при­нес ему ли­те­ра­ту­ру и от­ри­цал, что знал ис­тин­ное со­дер­жа­ние от­дан­ной кре­стья­нам сказ­ки. Вско­ре Ки­баль­чи­ча пре­про­во­ди­ли в Ки­ев, в Лу­кья­нов­скую тюрь­му.

Обык­но­вен­но аре­стан­ты про­во­ди­ли вре­мя, ва­ля­ясь на на­рах и пре­да­ва­ясь апа­тии. Се­рьез­ный по­вод впасть в уны­ние был и у Ни­ко­лая: сле­до­ва­тель уве­рял, что он по­лу­чит от че­ты­рех до де­ся­ти лет ка­тор­ги. Но Ки­баль­чич оста­вал­ся невоз­му­тим, ка­за­лось, ни­что внеш­нее не тро­га­ло его. По­сто­рон­ним лю­дям он пред­став­лял­ся че­ло­ве­ком флег­ма­тич­ным, но сто­и­ло за­ве­сти речь о вол­ну­ю­щем его во­про­се – и он по­ра­жал ско­ро­стью мыш­ле­ния и бес­ком­про­мисс­ной ло­ги­кой. Вре­мя за­клю­че­ния быв­ший сту­дент тра­тил с умом: про­дол­жал изу­чать ан­глий­ский язык и ме­ди­ци­ну, все вре­мя про­во­дил за чте­ни­ем книг.

Спу­стя по­чти два го­да след­ствен­ной во­ло­ки­ты Ки­баль­чич пред­при­нял несколь­ко по­пы­ток уско­рить ре­ше­ние сво­е­го де­ла: сна­ча­ла изъ­явил же­ла­ние от­пра­вить­ся фельд­ше­ром на рус­ско-ту­рец­кую вой­ну, а не дож­дав­шись от­ве­та, ис­про­сил раз­ре­ше­ния всту­пить в брак. Еще во вре­ме­на сту­ден­че­ства у него по­яви­лась не­ве­ста – Ка­тень­ка Зень­ко­ва. Де­вуш­ка жи­ла в се­ле Пе­чи под Ко­ро­пом, бы­ла хо­ро­ша со­бой и на­чи­тан­на, пер­вой уче­ни­цей окон­чи­ла Чер­ни­гов­ское епар­хи­аль­ное учи­ли­ще. Она несколь­ко раз при­ез­жа­ла на­ве­стить сво­е­го же­ни­ха в тюрь­ме. Од­на­ко их цер­ков­ный брак ока­зал­ся невоз­мож­ным: Ка­тень­ка бы­ла до­че­рью крест­но­го от­ца Ни­ко­лая, а ду­хов­ное род­ство бы­ло та­ким же пре­пят­стви­ем, как и кров­ное.

Но­вой невестой (по слу­хам, фик­тив­ной) Ки­баль­чи­ча ста­ла Еле­на Ка­стель­ман. В июне 1877 го­да Ни­ко­лай хо­да­тай­ство­вал о раз­ре­ше­нии на брак уже с ней – и спу­стя семь ме­ся­цев по­лу­чил вы­со­чай­ший от­каз.

14 фев­ра­ля 1878-го он на­пи­сал сво­ей несо­сто­яв­шей­ся жене пись­мо: «Итак, все на­ши хло­по­ты по­шли пра­хом. Ну да ни­че­го, же­нить­ся все­гда успе­ем, бы­ла бы охо­та. До­сад­но толь­ко, что все это сто­и­ло мно­го хло­пот и су­ет­ни и при том не да­ло ни­ка­ких ре­зуль­та­тов...» Еле­на Ка­стель­ман свя­зи с ре­во­лю­ци­он­но на­стро­ен­ны­ми дру­зья­ми не по­ры­ва­ла и вско­ре ста­ла невестой Лео­на Мир­ско­го.

В мар­те то­го же го­да Ни­ко­лая от­пра­ви­ли в Дом пред­ва­ри­тель­но­го за­клю­че­ния в Пе­тер­бур­ге. Эта срав­ни­тель­но недав­но вы­стро­ен­ная тюрьма со­сто­я­ла из крайне тес­ных оди­но­чек, боль­ше по­хо­жих на ка­мен­ные гро­бы, но име­ла од­но неоспо­ри­мое до­сто­ин­ство: вер­ти­каль­ные ка­на­ли­за­ци­он­ные ка­на­лы, че­рез ко­то­рые аре­стан­ты мог­ли сво­бод­но пе­ре­го­ва­ри­вать­ся с пер­во­го по ше­стой эта­жи. В тюрь­ме бы­ло око­ло трех­сот по­ли­ти­че­ских за­клю­чен­ных (шел про­цесс по из­вест­но­му «де­лу 193-х»), и аре­стан­ты, пре­не­бре­гая зло­во­ни­ем, ча­са­ми об­ща­лись друг с дру­гом.

На­ко­нец, 1 мая со­сто­ял­ся суд по де­лу Ки­баль­чи­ча при Осо­бом при­сут­ствии Сената. Суд от­верг об­ви­не­ние жан­дар­ме­рии в про­па­ган­де ре­во­лю­ци­он­ной ли­те­ра­ту­ры и при­го­во­рил Ни­ко­лая... к од­но­му ме­ся­цу за­клю­че­ния в тюрь­ме, мно­го­крат­но к то­му мо­мен­ту им от­бы­то­му.

Обре­тя сво­бо­ду, Ки­баль­чич два­жды по­да­вал про­ше­ние о вос­ста­нов­ле­нии в Ме­ди­цин­ской ака­де­мии, но оба ра­за ему от­ве­ти­ли от­ка­зом. Что­бы за­ра­бо­тать де­нег, он за­нял­ся ли­те­ра­тур­ным тру­дом, что бле­стя­ще де­лал и пре­жде, ко­гда в сту­ден­че­ские го­ды кор­мил­ся пе­ре­во­да­ми с ан­глий­ско­го и ста­тья­ми для жур­на­ла «Здо­ро­вье». Он стал со­труд­ни­чать с жур­на­лом «Но­вое обо­зре­ние», где пе­ча­тал­ся под псев­до­ни­мом Са­мой­лов. Вспо­ми­ная о «Са­мой­ло­ве» то­го вре­ме­ни, его кол­ле­га, жур­на­лист И.Я син­ский пи­сал: «Он но­сил чер­ный сюр­тук, крах­маль­ное бе­лье, гал­стук и во­об­ще имел вид ев­ро­пей­ский. Был не ще­го­ле­ват, очень опря­тен, веж­лив и скро­мен, но, я бы ска­зал, гор­де­ли­во скро­мен. От него ве­я­ло хо­лод­ком. Он рас­по­ла­гал к се­бе, чем-то при­тя­ги­вал, но как буд­то и от­тал­ки­вал. Ли­цо очень блед­ное,

а на блед­ном ли­це два чер­ных брил­ли­ан­ти­ка – свер­ка­ю­щие, се­рьез­ные, спо­кой­но гля­дя­щие пе­ред со­бой гла­за».

Пред­став­ляя со­бою тип уче­но­го, ни­ги­ли­ста, Ки­баль­чич не мог и не умел жить обы­ва­тель­ской жиз­нью. Не имея шан­сов ле­чить лю­дей и быть им по­лез­ным, не бу­дучи зна­ко­мым с людь­ми на­у­ки, он ис­кал са­мо­ре­а­ли­за­ции в ином. И – на­шел. Впо­след­ствии на су­де Ни­ко­лай от­кры­то за­яв­лял, что он сам пред­ло­жил свою друж­бу на­ро­до­воль­цам Алек­сан­дру Квят­ков­ско­му, Ни­ко­лаю Мо­ро­зо­ву и Ти­мо­фею Ми­хай­ло­ву, а во­все не был саги­ти­ро­ван кем-то из них. В 1878 го­ду, еще оста­ва­ясь в ка­ме­ре, он сде­лал за­пись: « Даю сло­во, что все мое вре­мя, все мои си­лы я упо­треб­лю на слу­же­ние ре­во­лю­ции по­сред­ством тер­ро­ра. Я зай­мусь та­кой на­у­кой, ко­то­рая по­мог­ла бы мне и то­ва­ри­щам при­ло­жить свои си­лы са­мым вы­год­ным для ре­во­лю­ции об­ра­зом». Впро­чем, сто­рон­ни­ков идеи тер­ро­ра в чис­ле но­вых зна­ко­мых Ки­баль­чи­ча бы­ло нема­ло: они та­к­же от­бы­ли трех­лет­нее за­клю­че­ние за ни­чтож­но ма­лые гре­хи пе­ред за­ко­ном и вы­шли на сво­бо­ду, жаж­дая ре­ван­ша.

Под след­стви­ем по де­лу «хож­де­ния в на­род» ока­за­лось до по­лу­то­ра ты­сяч че­ло­век. Око­ло сот­ни из аре­сто­ван­ных не вы­дер­жа­ли тю­рем­но­го за­клю­че­ния – со­шли с ума или по­кон­чи­ли с со­бой. А с на­род­ни­ка­ми, при­знан­ны­ми ви­нов­ны­ми, са­мо­дер­жа­вие рас­пра­ви­лось же­сто­ко: их при­го­во­ри­ли к ка­тор­ге и ссыл­ке. Уже в 1876 го­ду пре­жде мир­ные круж­ков­цы-со­ци­а­ли­сты от­кры­то при­зна­ли, что их жерт­вен­ное «хож­де­ние в на­род» при­нес­ло ни­чтож­ные пло­ды и нуж­но ис­кать но­вые, бо­лее ра­ди­каль­ные и жест­кие ме­то­ды борь­бы. В ян­ва­ре 1878-го на­род­ни­ца Ве­ра За­су­лич тя­же­ло ра­ни­ла пе­тер­бурж­ско­го гу­бер­на­то­ра Тре­по­ва за на­ка­за­ние роз­га­ми в тюрь­ме сту­ден­та Еме­лья­но­ва. В фев­ра­ле ре­во­лю­ци­о­нер Ва­ле­ри­ан Осин­ский в Ки­е­ве со­вер­шил по­ку­ше­ние на из­вест­но­го сво­ей же­сто­ко­стью за­ме­сти­те­ля ­про­ку­ро­ра

окруж­но­го су­да Ми­ха­и­ла Кот­ля­рев­ско­го, в мае Гри­го­рий Поп­ко убил в Ки­е­ве жан­дарм­ско­го пол­ков­ни­ка Г.Э. Гей­кин­га.

Ле­том 1879 го­да в ор­га­ни­за­ции «Зем­ля и во­ля», этом опло­те на­род­ни­че­ско­го дви­же­ния, про­изо­шел рас­кол: де­ре­вен­щи­ки­на­род­ни­ки мир­но­го тол­ка от­де­ли­лись от во­ин­ству­ю­щих ра­ди­ка­лов; так воз­ник­ли «Чер­ный пе­ре­дел» и «На­род­ная во­ля». Де­ви­зом «На­род­ной во­ли» стал ло­зунг «Те­перь или ни­ко­гда!», ре­во­лю­ци­о­не­ры за­оч­но су­ди­ли Алек­сандра Вто­ро­го и при­го­во­ри­ли «ве­ро­лом­но­го ти­ра­на и кро­ва­во­го па­ла­ча» к смер­ти. В гла­зах на­ро­до­воль­цев царь-ре­фор­ма­тор, фор­маль­но от­дав­ший кре­стья­нам зем­лю, оста­вал­ся узур­па­то­ром и ве­ша­те­лем: за два с по­ло­ви­ной го­да бы­ли каз­не­ны 22 тер­ро­ри­ста. Огла­сив при­го­вор са­мо­держ­цу, уже осе­нью на­ро­до­воль­цы от­кры­ли на него на­сто­я­щую охо­ту.

То­ва­ри­щи Ни­ко­лая Ки­баль­чи­ча уве­ря­ли, что он был доб­ро­душ­ней­шим из лю­дей: так, на­род­ник Лев Дейч вспо­ми­нал, что Ни­ко­лай со все­ми «жил в ми­ре», и что он «ре­ши­тель­но не пом­нит слу­чая, ко­гда тот с кем-ли­бо по­спо­рил, по­ру­гал­ся. За всю его жизнь с ним не бы­ло та­ко­го слу­чая». Он был «один из са­мых се­рьез­но-об­ра­зо­ван­ных лю­дей пар­тии... Я знал, что он по­ме­ща­ет ре­цен­зии по фи­ло­со­фии и об­ще­ствен­ным на­у­кам...» И все же с ле­та 1879-го этот ми­ро­лю­би­вый фи­ло­соф с за­дат­ка­ми ге­ни­аль­но­го уче­но­го с ис­крен­ним рве­ни­ем по­гру­зил­ся в на­ро­до­воль­че­скую тер­ро­ри­сти­че­скую де­я­тель­ность.

Что­бы не быть вы­слан­ным из Пе­тер­бур­га, Ни­ко­лай пе­ре­шел на неле­галь­ное по­ло­же­ние, по­се­лил­ся в квар­ти­ре из­да­те­ля под­поль­ной га­зе­ты «На­ча­ло» И. Го­ло­ви­на под име­нем Ва­си­лия Ага­теску­ло­ва. В сре­де на­род­ни­ков не хва­та­ло спе­ци­а­ли­стов в по­ли­гра­фии, и все­сто­ронне ода­рен­ный Ки­баль­чич ока­зал­ся на­сто­я­щей на­ход­кой. Он при­ду­мал но­вый со­став для ли­тья де­фи­цит­ных ва­ли­ков для на­не­се­ния крас­ки и со­здал ре­цепт стой­кой быст­ро­сох­ну­щей крас­ки для пе­ча­ти. Ра­бо­тал Ки­баль­чич и в ка­че­стве ре­дак­то­ра под­поль­ной га­зе­ты: кор­рек­ти­ро­вал ру­ко­пи­си, впо­след­ствии и сам стал пи­сать. Его ста­тья «По­ли­ти­че­ская ре­во­лю­ция и эко­но­ми­че­ский во­прос» ста­ла ед­ва ли не про­грамм­ным про­из­ве­де­ни­ем на­род­ни­ков. Па­рал­лель­но с ра­бо­той в неле­галь­ной ти­по­гра­фии он увлек­ся пи­ро­тех­ни­че­ски­ми опы­та­ми, и это вы­зва­ло к нему еще боль­ший ин­те­рес но­вых то­ва­ри­щей. В их сре­де он по­лу­чил клич­ку «Техник».

Тем вре­ме­нем у ор­га­ни­за­ции по­яви­лась воз­мож­ность со­здать ла­бо­ра­то­рию и ма­стер­скую по про­из­вод­ству взрыв­ча­тых ве­ществ: день­ги на них да­ла на­ро­до­вол­ка За­це­пи­на, она фик­тив­но вы­шла за­муж, что­бы по­лу­чить от се­мьи приданое в сум­ме 20 ты­сяч руб­лей, и пе­ре­да­ла эти день­ги на пар­тий­ные нуж­ды. К про­из-

вод­ству ору­жия бы­ли при­вле­че­ны та­к­же Г. Иса­ев и С.Ш иря­ев, участ­ни­ки тер­ро­ри­сти­че­ской груп­пы «Сво­бо­да и смерть». Вме­сте с Ки­баль­чи­чем они со­ста­ви­ли трой­ку глав­ных тех­ни­ков ор­га­ни­за­ции. Сна­ча­ла но­вую ди­на­мит­ную ма­стер­скую обу­стро­и­ли в непри­мет­ном Тро­иц­ком пе­ре­ул­ке, а за­тем и во­все осме­ле­ли – пе­ре­нес­ли ее в са­мый центр Пе­тер­бур­га, в дом на уг­лу Нев­ско­го про­спек­та и Рож­де­ствен­ской ули­цы. Впро­чем, квар­ти­ра бы­ла вы­бра­на из це­лей кон­спи­ра­ции: в ее ок­на нель­зя бы­ло за­гля­нуть сна­ру­жи.

Од­на­ко свои пер­вые опы­ты с ди­на­ми­том Ки­баль­чич про­вел еще в кон­це 1878 го­да, за­дол­го до то­го, как пар­тия осу­ди­ла ца­ря на смерть. На Ох­тин­ском по­ро­хо­вом за­во­де ра­бо­тал обер-фей­ер­вер­ке­ром некто Фи­лип­пов, он-то и при­но­сил Ки­баль­чи­чу с за­во­да об­раз­цы взрыв­ча­тых ве­ществ, а та­к­же бро­шю­ры о но­вин­ках в об­ла­сти пи­ро­тех­ни­ки, бла­го на за­во­де име­лась и биб­лио­те­ка. Кни­ги, из­дан­ные в Гер­ма­нии, Ан­глии, Фран­ции, Шве­ции, Ни­ко­лай чи­тал в ори­ги­на­ле, а с об­раз­ца­ми за­те­ял про­во­дить соб­ствен­ные экс­пе­ри­мен­ты. В Рос­сии по ме­то­ди­ке хи­ми­ка Ни­ко­лая Зи­ни­на про­из- во­ди­ли ди­на­мит, ко­то­рый со­дер­жал 62% нит­ро­гли­це­ри­на, но на за­во­де фей­ер­вер­ков ис­поль­зо­ва­ли за­гра­нич­ный ди­на­мит, при­ве­зен­ный с за­во­дов Но­бе­ля. Он со­дер­жал все­го 25% нит­ро­гли­це­ри­на и имел от­но­си­тель­но сла­бый взрыв­ной эф­фект. Ни­ко­лай Ки­баль­чич экс­пе­ри­мен­ти­ро­вал с но­бе­лев­ским ди­на­ми­том и до­вел без­опас­ное со­дер­жа­ние нит­ро­гли­це­ри­на в нем до 68,8%. Те­перь его бомбы име­ли боль­шую раз­ру­ши­тель­ную мощь. Опро­бо­ва­ли их по­даль­ше от сто­ли­цы, ча­сто в Фин­лян­дии, где взры­ва­ли ска­лы. Уже к сен­тяб­рю 1879-го на во­ору­же­нии тер­ро­ри­стов име­лась сот­ня ки­ло­грам­мов ди­на­ми­та Ки­баль­чи­ча, и за­го­вор­щи­ки вплот­ную при­сту­пи­ли к ре­а­ли­за­ции пла­на уни­что­же­ния ца­ря.

По­ку­ше­ния на Алек­сандра Вто­ро­го име­ли ме­сто и до то­таль­ной охо­ты за ним на­ро­до­воль­цев. Три­жды – в 1866 го­ду (Д. Ка­ра­ко­зов в Лет­нем са­ду), в 1867-м (А. Бе­ре­зов­ский в Па­ри­же) и в 1879-м (А. Со­ло­вьев у Зим­не­го двор­ца) в ца­ря стре­ля­ли, три­жды неудач­но, и до по­ры до вре­ме­ни хра­ни­ло мо­нар­ха от ги­бе­ли толь­ко

про­ви­де­ние, а уж ни­как не ста­ра­ния по­ли­ции. Ле­том 1879 го­да царь от­ды­хал в Ли­ва­дии, и тер­ро­ри­сты, изу­чив воз­мож­ные пу­ти его воз­вра­ще­ния в Пе­тер­бург, опре­де­ли­ли три пунк­та, год­ные для со­вер­ше­ния тер­ак­тов. Наи­бо­лее ве­ро­ят­ной пред­по­ла­га­лась Одес­са, ку­да Алек­сандр мог при­быть из Ли­ва­дии на ях­те. Ме­нее пер­спек­тив­ны­ми ка­за­лись Харь­ков и Москва, че­рез ко­то­рые царь дол­жен был про­сле­до­вать на по­ез­де в Пе­тер­бург.

Ни­ко­лай Ки­баль­чич и Ве­ра Фиг­нер, при­хва­тив с со­бой 18 ки­ло­грам­мов ди­на­ми­та, на­пра­ви­лись в Одес­су. В ожи­да­нии сро­ка они сня­ли квар­ти­ру на Мол­да­ван­ке (под име­нем су­пру­гов Ива­ниц­ких) и вы­хло­по­та­ли на­ро­до­воль­цу Ми­ха­и­лу Фро­лен­ко долж­ность сто­ро­жа-об­ход­чи­ка на же­лез­но­до­рож­ной стан­ции в 14 вер­стах от Одес­сы. По­ка Ки­баль­чич и Фиг­нер аги­ти­ро­ва­ли сту­ден­тов и мо­ло­дых ра­бо­чих-одес­си­тов со­здать на­ро­до­воль­че­скую ячей­ку, Фро­лен­ко рыл под­коп под же­лез­но­до­рож­ное по­лот­но. Оста­ва­лось лишь за­ло­жить ми­ну, ко­гда ста­ло из­вест­но, что царь в Одес­су не при­бу­дет: его ях­та во вре­мя про­гул­ки на­ско­чи­ла на мель, и Алек­сандр Вто­рой из­ме­нил пла­ны, ре­шив даль­ше сле­до­вать по­су­ху. Оста­ва­лись Харь­ков и Москва.

На харь­ков­ском на­прав­ле­нии (под Алек­сан­дров­ском) тер­ак­том ве­дал Ан­дрей Же­ля­бов. У него ни­как не по­лу­ча­лось за­ло­жить вто­рую ми­ну в под­коп, и он по­про­сил тех­ни­че­ской по­мо­щи у Ки­баль­чи­ча. Тот, при­хва­тив часть ди­на­ми­та и ин­дук­ци­он­ную ка­туш­ку, по­ехал. Он не спал чет­ве­ро су­ток и бук­валь­но сва­лил­ся с ног в за­ле ожи­да­ния харь­ков­ско­го вок­за­ла. Бу­дучи неле­га­лом, Ки­баль­чич силь­но рис­ко­вал: его фо­то уже име­лись у по­ли­ции. Од­на­ко стра­жи по­ряд­ка про­смот­ре­ли мир­но спя­ще­го на вок­за­ле тер­ро­ри­ста с че­мо­да­ном, пол­ным ди­на­ми­та.

А ми­на под Алек­сан­дров­ском так и не сра­бо­та­ла: сколь­ко ни со­еди­нял Же­ля­бов ба­та­рею с ин­дук­ци­он­ной ка­туш­кой, взры­ва не по­сле­до­ва­ло, по­езд бла­го­по­луч­но про­сле­до­вал к ме­сту на­зна­че­ния. При­чи­ной осеч­ки со­чли по­вре­жде­ние про­во­дов. Не­уда­ча по­стиг­ла и Со­фью Пе­ров­скую под Москвой: цар­ский по­езд шел, не укра­шен­ный фла­га­ми, в за­тем­не­нии, и тер­ро­рист­ка про­пу­сти­ла его, а под от­кос пу­сти­ла иду­щий сле­дом ба­гаж­ный со­став. К сча­стью, ни­кто в тот раз не по­стра­дал, толь­ко взры­вом уни­что­жи­ло при­па­сы для цар­ской кух­ни.

Уже бу­дучи аре­сто­ван­ным, на до­про­се 20 мар­та 1881 го­да Ни­ко­лай Ки­баль­чич да­вал по­ка­за­ния: «Я участ­во­вал вся­кий раз в при­го­тов­ле­нии ди­на­ми­та, ко­гда это пред­став­ля­лось нуж­ным в ин­те­ре­сах пар­тии, хо­тя и не все­гда знал, в ка­кой фор­ме со­вер­ша­ет­ся за­мыш­ля­е­мое по­ку­ше­ние: от­но­си­тель­но де­ла 5 фев­ра­ля я узнал толь­ко из га­зет». По­ку­ше­ние, о ко­то­ром он

го­во­рил, ока­за­лось са­мым кро­во­про­лит­ным и от­вер­ну­ло от на­ро­до­воль­цев мно­гих со­чув­ству­ю­щих.

Его ис­пол­ни­тель Степан Хал­ту­рин устро­ил­ся сто­ля­ром-крас­но­де­рев­щи­ком в Зим­ний дво­рец, по­се­лил­ся в по­лу­под­валь­ном по­ме­ще­нии пря­мо под цар­ской сто­ло­вой и в ме­шоч­ках под одеж­дой стал но­сить во дво­рец ди­на­мит. Его он скла­ды­вал в сун­дук, при­дви­ну­тый к двум несу­щим сте­нам, что­бы при взры­ве по­лу­чить наи­боль­ший раз­ру­ши­тель­ный эф­фект. Но тща­тель­но спла­ни­ро­ван­ный тер­акт вновь не до­стиг це­ли: Алек­сандр в тот ве­чер при­ни­мал бол­гар­ско­го кня­зя, гость за­дер­жал­ся, ужин от­ло­жи­ли на пол­ча­са, и это спас­ло жизнь мо­нар­ху. Ко­гда про­гре­мел взрыв, царь с го­стя­ми был лишь на пу­ти в сто­ло­вую, од­на­ко по­гиб­ли 11 и бы­ли ра­не­ны 56 двор­цо­вых слу­жи­те­лей и ка­ра­уль­ных. Взрыв во двор­це имел небы­ва­лый об­ще­ствен­ный ре­зо­нанс, и в от­вет вла­сти мгно­вен­но уве­ли­чи­ли шта­ты жан­дар­ме­рии и по­ли­ции, взя­ли под уси­лен­ную охра­ну пра­ви­тель­ствен­ные учре­жде­ния и же­лез­но­до­рож­ные пу­ти.

Ле­том 1880 го­да в Одес­су, на при­езд в ко­то­рую вновь воз­ла­га­ли на­деж­ды тер­ро­ри­сты, царь из-за бо­лез­ни же­ны не по­ехал, и Ис­пол­ни­тель­ный ко­ми­тет пар­тии по­про­сил Ки­баль­чи­ча рас­смот­реть идею тер­ак­та в са­мом Пе­тер­бур­ге. «Техник» пред­ло­жил взо­рвать Ка­мен­ный мост: по нему цар­ский кор­теж обык­но­вен­но сле­до­вал к Зим­не­му двор­цу. Взрыв­чат­ку пла­ни­ро­ва­лось за­ло­жить под опо­ры мо­ста, пря­мо под во­дой. 87 пу­дов ди­на­ми­та, необ­хо­ди­мые для взры­ва, по­ме­сти­ли в непро­мо­ка­е­мые гут­та­пер­че­вые по­душ­ки. Од­на­ко на пол­пу­ти к ре­а­ли­за­ции за­мыс­ла на­ро­до­воль­цы все же от­ка­за­лись от него: по­счи­та­ли, что жертв сре­ди слу­чай­ных про­хо­жих ока­жет­ся мно­го, и вер­ну­лись к идее под­ко­па. Под­коп ры­ли на Ма­лой Са­до­вой ули­це (опять-та­ки на пу­ти

сле­до­ва­ния кор­те­жа) и под­стра­хо­ва­лись груп­пой ме­таль­щи­ков.

Ки­баль­чич изоб­рел и соб­ствен­но­руч­но из­го­то­вил для руч­ных бомб осо­бо­го ви­да взры­ва­те­ли, ко­то­рые, несо­мнен­но, яв­ля­лись нов­ше­ством. Взры­ва­тель со­сто­ял из несколь­ких стек­лян­ных тру­бок с сер­ной кис­ло­той, лег­ко раз­би­ва­ю­щих­ся от уда­ра и вос­пла­ме­няв­ших взрыв­ча­тую смесь: гре­му­чую ртуть, пи­рок­си­лин и нит­ро­гли­це­рин. Как с гор­до­стью пи­сал сам ав­тор изоб­ре­те­ния, «ка­кой бы сто­ро­ной ни упал сна­ряд, огонь пе­ре­да­ет­ся мо­мен­таль­но, и взрыв дол­жен про­изой­ти в то мгно­ве­ние, как толь­ко сна­ряд уда­рит­ся о пре­пят­ствие». Опро­бо­ва­ли но­вин­ку тут же, в Пе­тер­бур­ге, на огром­ном пу­сты­ре за Смоль­ным мо­на­сты­рем. Что­бы не на­де­лать шу­му, вме­сто гре­му­че­го студ­ня бом­бу на­чи­ни­ли пес­ком, но и с ним взры­ва­тель без­от­каз­но сра­бо­тал, и то­гда в ночь с 28 фев­ра­ля на 1 мар­та 1881 го­да тер­ро­ри­сты под ру­ко­вод­ством Ки­баль­чи­ча из­го­то­ви­ли че­ты­ре бомбы.

Все свер­ши­лось в тот же день в 15.35 воз­ле Ека­те­ри­нин­ско­го ка­на­ла. Пер­вая бомба, бро­шен­ная сту­ден­том Ни­ко­ла­ем Ры­са­ко­вым, раз­во­ро­ти­ла ка­ре­ту ца­ря, вто­рая, ко­то­рую мет­нул сту­дент Иг­на­тий Гри­не­виц­кий, смер­тель­но ра­ни­ла мо­нар­ха и са­мо­го бом­бо­ме­та­те­ля. Спу­стя во­семь ча­сов Алек­сандр Вто­рой умер – на­ро­до­воль­цы ис­пол­ни­ли свой при­го­вор. Бу­дучи схва­чен, два­дца­ти­лет­ний Ни­ко­лай Ры­са­ков од­но­го за дру­гим сдал сво­их то­ва­ри­щей по ор­га­ни­за­ции. Пер­вы­ми аре­сто­ва­ли Пе­ров­скую и Ми­хай­ло­ва. Ки­баль­чич до 17 мар­та еще оста­вал­ся на сво­бо­де. Ре­во­лю­ци­о­нер Ар­ка­дий Тыр­ков, ви­дев­ший его не­за­дол­го до аре­ста, пе­ре­дал их раз­го­вор, про­изо­шед­ший при слу­чай­ной встре­че: «Я спро­сил его о раз­ру­ши­тель­ном дей­ствии ми­ны, т. е. мог­ла ли по­стра­дать пуб­ли­ка на тро­туа­рах и в до­мах. Он ска­зал, что по его рас­че­ту, си­ла взры­ва не мог­ла рас­про­стра­нить­ся на тро­туа­ры. При про­ща­нье он за­дал мне та­кой во­прос: “За­ме­ти­ли ли вы, что на­ши жен­щи­ны же­сто­че нас, муж­чин?” (ви­ди­мо, имея в ви­ду Со­фью Пе­ров­скую – ор­га­ни­за­то­ра взры­ва). Не пом­ню, что я ему от­ве­тил: мы рас­про­ща­лись с ним... и уже на­все­гда».

В зал су­да над ца­ре­убий­ца­ми на­гна­ли столь­ко во­ору­жен­ной охра­ны, что, как мрач­но по­шу­тил один из при­сут­ству­ю­щих, «недо­ста­ва­ло толь­ко ар­тил­ле­рии». Впро­чем, боль­шой на­доб­но­сти в том не бы­ло: ор­га­ни­за­ция бы­ла обез­глав­ле­на, а на­род, о бла­ге ко­то­ро­го так пек­лись тер­ро­ри­сты, осуж­дал сво­их «осво­бо­ди­те­лей» и горь­ко со­жа­лел об уби­ен­ном ца­ре.

Ан­дрей Же­ля­бов, Со­фья Пе­ров­ская, Ни­ко­лай Ки­баль­чич, Ни­ко­лай Ры­са­ков, Ти­мо­фей Ми­хай­лов ожи­да­ли смер­тель­но­го при­го­во­ра и в за­ле су­да го­во­ри­ли, по су­ти, каж­дый свое про­щаль­ное сло­во. Ни­ко­лай Ки­баль­чич на су­де был энер­ги­чен, вы­ка­зал необык­но­вен­ную вы­держ­ку и по­ра­зи­тель­ное спо­кой­ствие. Он про­чел лек­цию о ди­на­ми­те, не обой­дя при этом и ис­то­рию его со­зда­ния, и с гор­до­стью за­явил, что гре­му­чий сту­день был из­го­тов­лен им лич­но в до­маш­них усло­ви­ях. Он го­во­рил ис­клю­чи­тель­но с по­зи­ций уче­но­го и при­знал­ся, что не по­вре­ди са­мо­дер­жа­вие «хож­де­нию в на­род», он ни за что бы не встал на путь кро­ви и тер­ро­ра. «Ту изоб­ре­та­тель­ность, – ска­зал Ки­баль­чич, – ко­то­рую я про­явил по от­но­ше­нию к ме­та­тель­ным сна­ря­дам, я, ко­неч­но, упо­тре­бил бы на изу­че­ние ку­стар­но­го про­из­вод­ства, на улуч­ше­ние спо­со­ба об­ра­бот­ки зем­ли, на улуч­ше­ние сель­ско­хо­зяй­ствен­ных ору­дий».

Казнь на­ро­до­воль­цев на­зна­чи­ли на 3 ап­ре­ля 1881 го­да. Остав­ши­е­ся до это­го

сро­ка несколь­ко дней жиз­ни Ни­ко­лай Ки­баль­чич про­вел, то­ро­пясь за­пи­сать мыс­ли и со­об­ра­же­ния, ко­то­рые хо­тел оста­вить че­ло­ве­че­ству. По­на­ча­лу в ка­ме­ре у него не бы­ло бу­ма­ги, и он ца­ра­пал ри­сун­ки и де­лал за­пи­си об­лом­ком пу­го­ви­цы на стене. Бу­ма­гу и пе­ро мо­ло­до­му изоб­ре­та­те­лю все же при­нес­ли, и 21 мар­та он из­ло­жил свой за­мы­сел: то бы­ла тео­рия ре­ак­тив­но­го по­ле­та. Ис­сле­дуя взрыв­ча­тые ве­ще­ства, Ни­ко­лай Ки­баль­чич об­ра­тил вни­ма­ние, что по­рох го­рит, вы­де­ляя мас­су га­за вы­со­кой тем­пе­ра­ту­ры, и при­шел к вы­во­ду, что си­лу ре­ак­ции, об­ра­зу­е­мую при ис­те­че­нии га­зов, мож­но ис­поль­зо­вать для даль­них полетов в воз­душ­ное про­стран­ство. 23 мар­та он за­пи­сал в об­щих чер­тах еще од­но свое про­вид­че­ское от­кры­тие: идею воз­ду­хо­пла­ва­тель­но­го ап­па­ра­та на ре­ак­тив­ной тя­ге.

«Ес­ли моя идея... бу­дет при­зна­на ис­пол­ни­мой, то я бу­ду счаст­лив тем, что ока­жу гро­мад­ную услу­гу Ро­дине и че­ло­ве­че­ству. Я спо­кой­но то­гда встре­чу смерть, зная, что моя идея не по­гиб­нет вме­сте со мной, а бу­дет су­ще­ство­вать сре­ди че­ло­ве­че­ства, для ко­то­ро­го я го­тов был по­жерт­во­вать сво­ей жиз­нью», – на­пи­сал он и по­про­сил пе­ре­дать ру­ко­пись в Ака­де­мию на­ук. Но след­ствен­ная ко­мис­сия ру­ко­пи­си то­гда так и не пе­ре­да­ла, и она дол­гих 37 лет ле­жа­ла мерт­вым гру­зом в по­ли­цей­ских ар­хи­вах. Толь­ко в мае 1918 го­да на стра­ни­цах жур­на­ла «Былое» опуб­ли­ко­ва­ли про­ект 27-лет­не­го уче­но­го.

В 1903 го­ду вы­шла ста­тья Циол­ков­ско­го «Ис­сле­до­ва­ние ми­ро­вых про­странств ре­ак­тив­ны­ми при­бо­ра­ми», за уче­ным при­зна­ли при­о­ри­тет в раз­ра­бот­ке идей осво­е­ния кос­ми­че­ско­го про­стран­ства. Но ко­гда об­на­ро­до­ва­ли ру­ко­пись Ки­баль­чи­ча, сам Кон­стан­тин Эду­ар­до­вич при­знал Ни­ко­лая Ива­но­ви­ча пер­во­от­кры­ва­те­лем ре­ак­тив­ной кос­мо­нав­ти­ки и за­пи­сал: «Тро­га­тель­но, что че­ло­век пе­ред страш­ной каз­нью име­ет си­лы ду­мать о че­ло­ве­че­стве».

Впро­чем, о гу­ма­низ­ме и луч­шем бу­ду­щем на­ро­да Ки­баль­чич ду­мал, и го­то­вя ору­дия убий­ства.

Свои ра­бо­ты он под­пи­сы­вал, об­ры­вая длин­ную фа­ми­лию на про­из­воль­ном ме­сте: «Пи­ро­сма­на­шв», «Пи­ро­сма­наш», «Пи­ро­сма­на», «Пи­ро­сман», «Пи­рос». С ошиб­ка­ми вос­про­из­во­ди­ли ее в рос­сий­ской прес­се, ошиб­ся в бук­ве да­же Па­у­стов­ский, пред­по­чи­тая, впро­чем, по­э­тич­ное со­кра­ще­ние «Пи­ро­сман». А в ка­ноне утвер­ди­лось «Пи­ро­сма­ни» – так ху­дож­ни­ка и вправ­ду на­зы­ва­ли дру­зья, он от­кли­кал­ся на это имя.

На са­мом де­ле его зва­ли Ни­ко­лай Асла­но­вич Пи­ро­сма­на­шви­ли. Год его рож­де­ния – 1862 – вы­счи­та­ли зад­ним чис­лом, ос­но­вы­ва­ясь на ан­ке­те, за­пол­нен­ной им во вре­мя при­е­ма на ра­бо­ту кон­дук­то­ром же­лез­ной до­ро­ги в 28 лет. А да­та – 5 мая – не ос­но­ва­на во­об­ще ни на чем, кро­ме ле­ген­ды об ак­три­се Мар­га­ри­те, буд­то бы по­лу­чив­шей цар­ский по­да­рок не на свой, а в его день рож­де­ния, позд­ней вес­ной, ко­гда цве­тов в Гру­зии бы­ло мно­го. Био­гра­фы на­зы­ва­ли и дру­гие да­ты, в раз­бро­се от 1851 до 1867 го­дов.

Бо­лее точ­но из­вест­но ме­сто его рож­де­ния – се­ло Мир­за­ани в Ка­хе­тии, на во­сто­ке Гру­зии. От­цом Ни­ко был Аслан Пи­ро­сма­на­шви­ли, са­дов­ник и ви­но­гра­дарь, мать зва­ли Тек­ле, в де­ви­че­стве То­кли­ка­шви­ли, а де­тей у них бы­ло чет­ве­ро: сын Геор­гий, до­че­ри Ма­ри­ам и Пе­пу­ца и млад­ший сын Ни­ко.

Ко­гда бра­тья Зда­не­ви­чи на­ча­ли вос­ста­нав­ли­вать био­гра­фию Пи­ро­сма­ни, вы­яс­ни­лось, что да­же род­ствен­ни­ки и од­но­сель­чане рас­ска­зы­ва­ют о го­дах его дет­ства по-раз­но­му: в ка­ком воз­расте он оси­ро­тел, ко­гда был уве­зен из род­ной де­рев­ни Мир­за­ани в со­сед­нюю Шу­ла­ве­ри, как ока­зал­ся в Ти­фли­се. Схо­дит­ся об­щая кан­ва: Ни­ко был еще ре­бен­ком, ко­гда по­те­рял от­ца и стар­ше­го бра­та, а за­тем мать и стар­шую сест­ру. У него оста­лась толь­ко сест­ра Пе­пу­ца, ко­то­рой Ни­ко со вре­ме­нем стал по­мо­гать ма­те­ри­аль­но и да­же по­стро­ил дом; при этом ее соб­ствен­ные рас­ска­зы о бра­те, буд­то бы ски­тав­шем­ся несколь­ко лет где-то за гра­ни­цей, не вы­зы­ва­ли у био­гра­фов ни­ка­ко­го до­ве­рия и не сви­де­тель­ство­ва­ли о род­ствен­ной бли­зо­сти.

Жизнь под­рост­ка-си­ро­ты Ни­ко Пи­ро­сма­на­шви­ли бы­ла свя­за­на с се­мьей Ка­лан­та­ро­вых, ти­флис­ских ар­мян, на ви­но­град­ни­ке ко­то­рых вш ула­ве­ри ра­бо­тал его отец. В Ти­фли­се у Ка­лан­та­ро­вых он жил до 1882 го­да – око­ло пят­на­дца­ти лет, воз­мож­но, ино­гда бы­вая в де­ревне. На ка­ких пра­вах он там жил – непо­нят­но: то ли слу­га, то ли вос­пи­тан­ник. Его на­учи­ли чи­тать и пи­сать по-гру­зин­ски и по-рус­ски, бра­ли с со­бой в те­атр, да­ва­ли кар­ман­ные день­ги, по­ку­па­ли ри­со­валь­ные при­над­леж­но­сти. До­мо­чад­цы вспо­ми­на­ли Ни­ко как маль­чи­ка меч­та­тель­но­го, ино­гда ка­приз­но­го, не все­гда

адек­ват­но­го – од­ной из за­муж­них до­че­рей Ка­лан­та­ро­вых за­пом­ни­лось, как он од­на­жды смер­тель­но оби­дел­ся на эпи­тет «без­от­каз­ный», хо­тя ему и по­яс­ня­ли, что в этом сло­ве нет ни­че­го пло­хо­го.

В до­ме Ка­лан­та­ро­вых про­яви­лось глав­ное увле­че­ние Ни­ко: «Его ин­те­ре­со­ва­ло толь­ко ри­со­ва­ние».

Ко­гда Ни­ко Пи­ро­сма­на­шви­ли ис­пол­ни­лось два­дцать лет, Ка­лан­та­ро­вы сфо­то­гра­фи­ро­ва­ли его в ате­лье – это од­на из счи­тан­ных фо­то­гра­фий ху­дож­ни­ка, и хра­ни­лась она вме­сте со сним­ка­ми чле­нов се­мьи. К то­му вре­ме­ни он уже был у Ка­лан­та­ро­вых кро­ме про­че­го и «до­маш­ним ху­дож­ни­ком», его ра­бо­ты – порт­ре­ты до­мо­чад­цев, ви­ды окрест­но­стей, ба­таль­ные сце­ны из рус­ско­ту­рец­кой кам­па­нии, укра­ше­ния к празд­ни­кам – ви­се­ли по все­му до­му, их по­ка­зы­ва­ли гостям. В 1883 го­ду в Ти­флис при­е­хал на­сто­я­щий жи­во­пи­сец – Ге­ворк Ба­шин­джа­гян, окон­чив­ший Пе­тер­бург­скую Ака­де­мию ис­кусств. Из­вест­но, что Ни­ко по­ка­зы­вал ему свои ра­бо­ты, они по­нра­ви­лись, но по­мочь ему кол­ле­га, стар­ший все­го на пять лет, не мог ни­чем.

Ес­ли у Ни­ко Пи­ро­сма­на­шви­ли и бы­ли мыс­ли учить­ся жи­во­пи­си про­фес­си­о­наль­но, поз­во­лить он се­бе это­го не мог – де­нег на обу­че­ние не бы­ло, на­о­бо­рот, ему сле­до­ва­ло по­лу­чить про­фес­сию, ко­то­рая мог­ла бы про­кор­мить. Око­ло го­да он про­вел в ти­по­гра­фии Мил­ле­ра, зна­ко­мо­го Ка­лан­та­ро­вых, од­на­ко там по­че­му-то не пре­успел. В 1884-м Ни­ко по­се­лил­ся в квар­ти­ре

Эли­са­бед Хан­ка­ла­мо­вой, млад­шей до­че­ри Ка­лан­та­ро­вых, мо­ло­дой вдо­вы с ре­бен­ком.

В эту жен­щи­ну, ко­то­рая бы­ла стар­ше него на де­сять лет, Ни­ко влю­бил­ся. И, встре­ча­ясь с ней каж­дый день, все-та­ки объ­яс­нил­ся в чув­ствах в пись­ме.

Со­дер­жа­ние это­го пись­ма из­вест­но со слов Со­ло­мо­на Хан­ка­ла­мо­ва, Со­ли­ко, сы­на Эли­са­бед, то есть кол­ли­зию об­суж­да­ли в до­ме при ре­бен­ке. Ни­ко пи­сал лю­би­мой, что по­ни­ма­ет со­ци­аль­ную и иму­ще­ствен­ную раз­ни­цу меж­ду ни­ми, но все же рис­ку­ет пред­ло­жить ей стать его же­ной. Эли­са­бед от­но­си­лась к нему как к сы­ну и не при­ня­ла пись­мо все­рьез. Но оста­вать­ся в ее до­ме для него ста­ло немыс­ли­мо, и Пи­ро­сма­на­шви­ли пе­ре­брал­ся к ее бра­ту, Ка­лан­та­ру Ка­лан­та­ро­ву.

Здесь он про­жил несколь­ко лет опять же на зыб­ких пра­вах при­жи­ва­ла без про­фес­сии и де­нег. Он умел толь­ко ри­со­вать – пус­кай и ни­ко­гда это­му не учил­ся. И од­на­жды риск­нул от­крыть соб­ствен­ное де­ло.

Ком­па­ньо­ном Ни­ко Пи­ро­сма­ни стал Ги­го За­зи­а­шви­ли, то­же ху­дож­ник-са­мо­уч­ка, ко­то­рый был млад­ше него на пять-шесть лет. Вдво­ем дру­зья ор­га­ни­зо­ва­ли ма­стер­скую по из­го­тов­ле­нию вы­ве­сок. Од­ну из пер­вых ра­бот, вы­вес­ку, сде­лан­ную для тор­гов­ца ры­бой, ко­то­рый от­ка­зал­ся за­би­рать за­каз, они при­спо­со­би­ли для ре­кла­мы. Даль­ше де­ло пошло со­от­вет­ствен­но:

ма­стер­ская очень быст­ро ра­зо­ри­лась. Ги­го За­зиа­шви­ли поз­же по­лу­чил ака­де­ми­че­ское об­ра­зо­ва­ние, стал «на­сто­я­щим» ху­дож­ни­ком, и дру­зья вспо­ми­на­ли, буд­то Пи­ро­сма­ни как-то го­во­рил, что за­ви­ду­ет ему...

Ор­га­ни­за­цию ма­стер­ской био­гра­фы при­бли­зи­тель­но да­ти­ру­ют 1888-89 го­да­ми. А к сле­ду­ю­ще­му го­ду и трем по­сле­ду­ю­щим от­но­сят­ся прак­ти­че­ски един­ствен­ные офи­ци­аль­ные до­ку­мен­ты жиз­ни ху­дож­ни­ка. Пер­вый из них – подписка, дан­ная им при по­ступ­ле­нии на служ­бу кон­дук­то­ром на За­кав­каз­скую же­лез­ную до­ро­гу.

«Подписка. Даю сию Управ­ле­нию об­ще­ства За­кав­каз­ской же­лез­ной до­ро­ги в том, что я по­лу­чил, от­но­ся­щу­ю­ся до мо­ей обя­зан­но­сти, ин­струк­цию; при чем мне разъ­яс­не­ны все пунк­ты оной, ко­то­рые я по­ни­маю, и обя­зу­юсь в точ­но­сти вы­пол­нять все из­ло­жен­ные в ней пра­ви­ла. Та­к­же обя­зу­юсь под­чи­нять­ся де­неж­ным взыс­ка­ни­ям по служ­бе, ко­то­рые бу­дут на­ло­же­ны на ме­ня на­чаль­ством же­лез­ной до­ро­ги. Кон­дук­тор Ни­ко­лай Пи­ро­сма­на­шви­ли, 17 ап­ре­ля 1890 г.»

Ра­бо­та бы­ла неслож­ная, но фи­зи­че­ски тя­же­лая: стоя на тор­моз­ной пло­щад­ке за ва­го­ном, от­кры­той до­ждю и вет­ру, по сиг­на­лу глав­но­го кон­дук­то­ра пус­кать в ход руч­ной тор­моз. За по­чти че­ты­ре го­да служ­бы Пи­ро­сма­ни объ­ез­дил всю Гру­зию из кон­ца в ко­нец.

А взыс­ка­ний хва­та­ло. «За опоз­да­ние на де­жур­ство – 50 ко­пе­ек», «За про­езд без­би­лет­но­го пас­са­жи­ра – 3 руб­ля», «За неяв­ку к по­ез­ду – 2 руб­ля», «За неис­пол­не­ние при­ка­за­ний де­жур­но­го – 3 руб­ля», «За ослу­ша­ние глав­но­го кон­дук­то­ра – 3 руб­ля». При этом жа­ло­ва­нье тор­моз­но­го кон­дук­то­ра со­став­ля­ло все­го 15 руб­лей. Пи­ро­сма­ни пи­сал объ­яс­ни­тель­ные за­пис­ки, а вес­ной 1892 го­да, по-ви­ди­мо­му, за­бо­лел и неод­но­крат­но по­да­вал про­ше­ния об от­пус­ке. На­чаль­ник стан­ции, впро­чем, по­до­зре­вал си­му­ля­цию: «Не знаю, дей­стви­тель­но ли Пи­ро­сма­на­шви­ли бо­ле­ет на­смор­ком, но уволь­не­ние его крайне же­ла­тель­но, т. к. его по­сто­ян­ные бо­лез­ни слу­жат крайне пло­хим при­ме­ром для дру­гих слу­жа­щих...»

Осе­нью Пи­ро­сма­ни уже поз­во­лял се­бе от­лу­чать­ся с ра­бо­че­го ме­ста на неде­ли, ни­как не объ­яс­няя это на­чаль­ству, и с но­во­го го­да был уво­лен, а 17 ян­ва­ря 1894 го­да по­лу­чил пол­ный рас­чет с вы­ход­ным по­со­би­ем в раз­ме­ре трех окла­дов – 45 руб­лей.

Эти день­ги Ни­ко Пи­ро­сма­на­шви­ли, не­смот­ря на его за­пе­чат­лен­ный в ле­ген­де об­раз че­ло­ве­ка не от ми­ра се­го, непрак­тич­но­го и ото­рван­но­го от ре­аль­но­сти, со­хра­нил и вполне успеш­но вло­жил в биз­нес.

Он тор­го­вал мо­ло­ком и мо­лоч­ны­ми про­дук­та­ми: мас­лом, сы­ром, про­сто­ква­шей ма­цо­ни. По­на­ча­лу про­сто за сто­лом, вы­брав ме­сто на окра­ине го­ро­да. Кон­ку­рен­тов тут не бы­ло, а го­род стре­ми­тель­но рос, за­се­ля­лись но­вые квар­та­лы, и ме­сто ока­за­лось бой­ким.

Че­рез не­ко­то­рое вре­мя Пи­ро­сма­ни уже снял неболь­шое по­ме­ще­ние под лав­ку, сам на­ри­со­вал вы­вес­ку, а сте­ны укра­сил дву­мя изоб­ра­же­ни­я­ми чер­ной и бе­лой ко­ров. Еще че­рез ка­кой-то срок он рас­ши­рил де­ло на па­ях с ком­па­ньо­ном по име­ни Ди­мит­ра Алу­ги­шви­ли. Они за­ве­ли при­каз­чи­ка и арен­до­ва­ли ма­га­зин в ста­ром го­ро­де, на Сол­дат­ском рын­ке. По слу­хам, по­ло­жи­ли в банк ты­ся­чу руб­лей чи­стой при­бы­ли.

Оче­вид­цы вспо­ми­на­ли, что тор­го­вать Ни­ко не лю­бил – как пра­ви­ло, за при­лав­ком сто­ял ком­па­ньон, а ху­дож­ник под­пи­рал двер­ной про­ем, за­ри­со­вы­вал по­се­ти­те­лей, а ино­гда за­зы­вал ко­го-ни­будь к се­бе сде­лать порт­рет. Ри­сун­ки он по­ка­зы­вал всем, в том чис­ле по­чти на­силь­но (же­на Ди­мит­ры очень сму­ща­лась, бу­дучи вы­нуж­ден­ной раз­гля­ды­вать кар­ти­ны с об­на­жен­ны­ми жен­щи­на­ми), раз­да­ри­вал на­пра­во и на­ле­во. Он уже про­бо­вал пи­сать мас­лом, но ра­бот, да­ти­ро­ван­ных этим пе­ри­о­дом, не со­хра­ни­лось (впро­чем, да­ти­ров­ка кар­тин Пи­ро­сма­ни за­труд­не­на в прин­ци­пе). Дру­жил с со­сед­ски­ми детьми, ко­то­рым ле­пил из гли­ны сви­стуль­ки. Для от­ды­ха Пи­ро­сма­ни обо­ру­до­вал се­бе «ба­ла­ха­ну» – ма­лень­кую ка­мор­ку за лав­кой, где на­сы­пал на пол све­же­ско­шен­ную тра­ву (по-гру­зин­ски «ба­ла­хи»), куп­лен­ную «с двух иша­ков», и ле­жал, за­ры­ва­ясь в нее.

«Он не был рож­ден тор­гов­цем, – го­во­рил Со­ло­мон Хан­ка­ла­мов. – Он был та­кой доб­рый и чи­сто­сер­деч­ный, что не мог не до­ве­рять всем...»

Услы­шав о том, что ти­флис­ский род­ствен­ник креп­ко встал на но­ги и да­же раз­бо­га­тел, с ним воз­об­но­ви­ли от­но­ше­ния стар­шая сест­ра Пе­пу­ца и ее муж, жив­шие в Мир­за­ани. Зять пы­тал­ся уго­во­рить Ни­ко по­рвать с Ди­мит­рой и взять в ком­па­ньо­ны его, Ди­мит­ра ин­три­го­вал встреч­но. Вся эта си­ту­а­ция вспо­ми­на­ли оче­вид­цы огор­ча­ла доб­ря­ка-ни­ко.

Из­вест­но, что вес­ной 1898 го­да Ни­ко Пи­ро­сма­на­шви­ли от­пра­вил­ся в Мир­за­ани с дорогими по­дар­ка­ми для род­ствен­ни­ков (сест­ре он при­вез швей­ную ма­шин­ку) и на­чал стро­ить дом. Все ду­ма­ли, что Ни­ко со­би­ра­ет­ся же­нить­ся, но, как вы­яс­ни­лось поз­же, дом он стро­ил для сест­ры и ее се­мьи. Ко­гда стро­и­тель­ство за­вер­ши­лось, ор­га­ни­зо­ва­ли пир, и Пи­ро­сма­ни, по вос­по­ми­на­ни­ям оче­вид­цев, пря­мо там

на­пи­сал для сест­ры че­ты­ре кар­ти­ны – пи­ры он лю­бил изоб­ра­жать всю жизнь.

Зем­ля­ки по­го­ва­ри­ва­ли, буд­то в сле­ду­ю­щем го­ду Ни­ко все же по­пы­тал­ся со­здать се­мью – ез­дил сва­тать­ся из го­ро­да в Мир­за­ани, но сва­тов­ство не уда­лось. Поз­же ком­па­ньон подыс­кал ему неве­сту в Ти­фли­се, но на этот раз Пи­ро­сма­ни сва­тать­ся ка­те­го­ри­че­ски от­ка­зал­ся.

Непро­сто раз­ви­ва­лись и от­но­ше­ния с род­ствен­ни­ка­ми: Ди­мит­ра Алу­ги­шви­ли утвер­ждал, буд­то они огра­би­ли Пи­ро­сма­ни, и вско­ре по­сле по­езд­ки оскорб­лен­ный ху­дож­ник бро­сил­ся с кин­жа­лом на зя­тя, за­шед­ше­го в лав­ку. Имен­но Пе­пу­цу и ее му­жа ком­па­ньон ви­нил в ско­ром ра­зо­ре­нии Ни­ко; де­ре­вен­ские род­ствен­ни­ки, в свою оче­редь, утвер­жда­ли, что об­во­ро­вал и ра­зо­рил его Ди­мит­ра.

Ни­ко на­чал мно­го пить, про­па­дал в ти­флис­ских пи­тей­ных за­ве­де­ни­ях: трак­ти­рах, ду­ха­нах и «са­дах». Со­вре­мен­ни­ки рас­ска­зы­ва­ли о мас­се эпи­зо­дов, свя­зан­ных с его неадек­ват­но­стью – от вспы­шек бес­при­чин­ной агрес­сии до ми­сти­че­ских ви­де­ний. Же­на Алу­ги­шви­ли за­пом­ни­ла, как од­на­жды Ни­ко вбе­жал к ней с кри­ком: «По­мо­ги­те, по­мо­ги­те! Мой свя­той Геор­гий, мой ан­гел­хра­ни­тель сто­ит на­до мной с кнутом и кри­чит: не бой­ся!»

Пол­ное ра­зо­ре­ние Пи­ро­сма­на­шви­ли-ком­мер­сан­та бы­ло во­про­сом вре­ме­ни. Ле­том 1900 или 1901 го­да он уехал в дач­ное ме­стеч­ко Код­жо­ри под Ти­фли­сом, за­брав свою до­лю ка­пи­та­ла из лав­ки. По­тра­тив день­ги, он вер­нул­ся, и Ди­мит­ра не­ко­то­рое вре­мя вы­да­вал быв­ше­му ком­па­ньо­ну по руб­лю в день на рас­хо­ды, а за­тем пе­ре­стал это де­лать.

Од­на­ко ле­ген­да свя­зы­ва­ет ра­зо­ре­ние ху­дож­ни­ка с его ро­ман­ти­че­ской и без­от­вет­ной лю­бо­вью к ак­три­се Мар­га­ри­те.

«Пи­ро­сма­на­шви­ли встре­тил жен­щи­ну, ко­то­рую по­лю­бил на всю жизнь, – пи­сал пер­вый био­граф ху­дож­ни­ка Ки­рилл Зда­не­вич. – Пе­ви­ца и тан­цов­щи­ца из ка­фе­шан­та­на, фран­цу­жен­ка Мар­га­ри­та, кра­си­вая и изящ­ная, по­ра­зи­ла во­об­ра­же­ние Ни­ко. Он не мог прий­ти в се­бя от изум­ле­ния, Мар­го ка­за­лась ему “пре­крас­ным ан­ге­лом, спу­стив­шим­ся с неба”. Счаст­ли­вый Ни­ко с ра­до­стью от­дал свое серд­це и, не раз­ду­мы­вая, все свое со­сто­я­ние. И то­гда огром­ные чер­ные гла­за мадемуазель Мар­га­ри­ты по­след­ний раз взгля­ну­ли на Ни­ко; она на­все­гда ис­чез­ла, раз­бив жизнь ху­дож­ни­ку».

Ав­тор био­гра­фии ху­дож­ни­ка в се­рии ЖЗЛ Эраст Куз­не­цов под­ме­тил за­ко­но­мер­ность: «Имя Мар­га­ри­ты ча­сто фи­гу­ри­ру­ет у ав­то­ров, по­вест­ву­ю­щих про Пи­ро­сма­на­шви­ли с чу­жих слов, и ис­клю­чи­тель­но ред­ко у лю­дей, рас­ска­зы­вав­ших о нем, знав­ших его близ­ко, в том чис­ле и тех, кто пом­нил его в го­ды неудач­ной

тор­гов­ли, ви­дел его за при­лав­ком. Меж­ду тем ис­то­рия ро­ман­ти­че­ско­го ра­зо­ре­ния из-за ка­фе­шан­тан­ной пе­вич­ки долж­на бы­ла стать прит­чей во язы­цех и вре­зать­ся в па­мять...»

Сви­де­тельств ма­ло. О люб­ви хо­зя­и­на к фран­цу­жен­ке упо­ми­нал при­каз­чик мо­лоч­ной лав­ки, Пе­пу­ца го­во­ри­ла, что у бра­та в го­ро­де бы­ла лю­бов­ни­ца, а еще один оче­ви­дец, тор­го­вец цве­та­ми, рас­ска­зы­вал, буд­то ху­дож­ник квар­ти­ро­вал у него и рвал цве­ты в са­ду для Мар­га­ри­ты. Есть та­к­же сви­де­тель­ство, что кра­си­вую ле­ген­ду о по­воз­ках, пол­ных цве­тов, – куль­ми­на­цию глян­це­вых био­гра­фий Пи­ро­сма­ни, – впер­вые сым­про­ви­зи­ро­вал в дру­же­ском кру­гу ос­но­во­по­лож­ник гру­зин­ско­го те­ат­ра ре­жис­сер Кон­стан­тин Мар­джа­ни­шви­ли.

Но ак­три­са Мар­га­ри­та все-та­ки бы­ла – су­ще­ству­ет ее порт­рет ки­сти Пи­ро­сма­ни, под­пи­сан­ный его же ру­кой. Да­ти­ро­вать этот порт­рет, как и про­чие ра­бо­ты, слож­но. Ки­рилл Зда­не­вич от­но­сил его к 1909 го­ду, но при этом утвер­ждал, что ви­дел ра­бо­ту ху­дож­ни­ка над ним – а встре­ти­лись они толь­ко в 1912-м. Ес­ли же увя­зы­вать этот ги­по­те­ти­че­ский ро­ман ху­дож­ни­ка с его ра­зо­ре­ни­ем, то он имел ме­сто го­раз­до рань­ше – в са­мом на­ча­ле но­во­го ве­ка. Из­вест­но и о га­стро­лях в Гру­зии фран­цуз­ской пе­ви­цы Мар­га­ри­ты де Севр, со­хра­ни­лись от­крыт­ки с ее изоб­ра­же­ни­ем.

Неко­то­рые био­гра­фы ин­тер­пре­ти­ру­ют «Порт­рет ак­три­сы Мар­га­ри­ты» как месть ху­дож­ни­ка пре­не­брег­шей им кра­са­ви­це, при­во­дя в ка­че­стве ар­гу­мен­та тя­же­лые чер­ты ее ли­ца, двой­ной под­бо­ро­док и про­чие де­та­ли порт­ре­та, да­ле­кие от ны­неш­них ка­но­нов кра­со­ты. Од­на­ко для твор­че­ства Пи­ро­сма­ни этот порт­рет ор­га­ни­чен и по­лон неж­но­сти к мо­де­ли.

Жен­щин он во­об­ще пи­сал ред­ко, и обыч­но это бы­ли те, ко­го он встре­чал в раз­вле­ка­тель­ных за­ве­де­ни­ях – «са­дах» Ти­фли­са. «Ко­гда я пи­шу по­гиб­ших ор­та­чаль­ских кра­са­виц, – го­во­рил Ни­ко (в пе­ре­ска­зе Зда­не­ви­ча), – я их по­ме­щаю на чер­ном фоне чер­ной жиз­ни, но и у них есть лю­бовь к жиз­ни – это цве­ты, по­ме­щен­ные во­круг их фи­гур, и птич­ки у пле­ча. Я пи­шу их в бе­лых про­сты­нях, я их жа­лею, бе­лым цве­том я про­щаю их грех».

Ра­зо­рив­шись, Ни­ко Пи­ро­сма­на­шви­ли на­чал но­вую жизнь. Пер­вое вре­мя, по сви­де­тель­ствам оче­вид­цев, он но­че­вал на вок­за­ле, под­ра­ба­ты­вая груз­чи­ком, а за­тем за­де­лал­ся за­все­гда­та­ем при­вок­заль­ных ду­ха­нов, рас­пла­чи­ва­ясь за еду и вы­пив­ку неболь­ши­ми кар­ти­на­ми. От­дель­ное съем­ное жи­лье по­яв­ля­лось у него эпи­зо­ди­че­ски и толь­ко для но­че­вок – прак­ти­че­ски он жил в ду­ха­нах. Ду­ха­ны бы­ли до­сто­при­ме­ча­тель­но­стью Ти­фли­са – не про­сто пи­тей­ные за­ве­де­ния, а спе­ци­фи­че­ское про­стран­ство, в ко­то­рое Ни­ко, че­ло­век непри­ка­ян­ный и стран­ный, впи­сы­вал­ся ор­га­нич­но.

За­пом­нил­ся ти­флис­цам его ха­рак­тер­ный внеш­ний об­лик: Пи­ро­сма­на­шви­ли оде­вал­ся «по-рус­ски», то есть не в на­ци­о­наль­ный ко­стюм, а в пи­джак и брю­ки, по­чти все­гда но­сил фет­ро­вую шля­пу. «Одет он был про­сто, но чи­сто. Невер­но ду­мать, что это был жал­кий опу­стив­ший­ся че­ло­век, – пи­сал один из них, по­эт

Геор­гий Лео­нид­зе. – Нет, со­всем не так. Я от­чет­ли­во пом­ню неза­мут­нен­ную бе­лую по­лос­ку во­рот­ни­ка его блу­зы на смуг­лой шее. И кста­ти, очень хо­ро­шо пом­ню, что то­ва­ри­щи на­зы­ва­ли его “гра­фом” – по-мо­е­му, за гор­дость, за этот неза­ви­си­мый со­лид­ный тон, осо­бен­ность ко­то­ро­го хо­ро­шо вы­ра­жа­ет гру­зин­ское сло­во “дар­ба­и­се­ли”, за эту опрят­ность в одеж­де...»

Ни­ко Пи­ро­сма­ни стал «ду­хан­ным жи­во­пис­цем»: ему за­ка­зы­ва­ли вы­вес­ки и кар­ти­ны для оформ­ле­ния ин­те­рье­ров за­ве­де­ний. «Как пче­ла пьет утрен­нюю ро­су, так он утром об­хо­дил ду­ха­ны», – вспо­ми­нал со­вре­мен­ник-ви­но­тор­го­вец. Ху­дож­ник пред­ла­гал свои услу­ги и со­би­рал за­ка­зы. Пи­ро­сма­ни ни­ко­гда не тор­го­вал­ся: «Что да­ди­те – то да­ди­те», чем мно­гие за­каз­чи­ки без­за­стен­чи­во поль­зо­ва­лись.

Кро­ме то­го, на­зой­ли­во да­ва­ли со­ве­ты и уточ­не­ния по хо­ду ра­бо­ты, что ху­дож­ник пе­ре­но­сил с тру­дом. «Вот все мои ве­щи пор­тят, – жа­ло­вал­ся он Зда­не­ви­чу. – Вот, на­при­мер, эта кар­ти­на – на­ри­со­ван за­яц. Для че­го за­яц, ко­му он ну­жен, но про­си­ли за­каз­чи­ки: “На­ри­суй для мо­е­го ува­же­ния”. Ри­сую, что­бы не ссо­рить­ся. Так все кар­ти­ны пор­тят». Как пра­ви­ло, он шел на­встре­чу по­же­ла­ни­ям, но ино­гда и гнев­но сры­вал­ся, про­го­няя за­каз­чи­ка и про­чих зе­вак прочь.

Ра­бо­тал он очень быст­ро – на кар­ти­ну сред­них раз­ме­ров ухо­ди­ло па­ру ча­сов, и толь­ко на очень боль­шие – па­ру дней. И по­чти ни­ко­гда не пи­сал трез­вым. «Ра­бо­тал, что­бы пить, пил – что­бы ра­бо­тать», – го­во­рил мно­го­лет­ний по­кро­ви­тель, за­каз­чик и друг Ни­ко, ду­хан­щик Бе­го Як­си­ев.

Во­круг Пи­ро­сма­ни раз­рас­тал­ся миф о ни­щем бро­дя­чем ху­дож­ни­ке, по­сте­пен­но рас­тво­рив­ший в се­бе ре­аль­ную био­гра­фию.

«Часть за­ра­бот­ка он брал день­га­ми, что­бы по­ку­пать крас­ки и пла­тить за ноч­лег, – пи­сал Па­у­стов­ский. – Но на ма­те­ри­а­лы де­нег ни­ко­гда не хва­та­ло. (...) Пи­ро­сман на­чал пи­сать на том един­ствен­ном, что на­хо­ди­лось все­гда под ру­кой в каж­дом, да­же са­мом де­ше­вом ду­хане, – на про­стой кле­ен­ке, сня­той со сто­ли­ка. Кле­ен­ки бы­ли чер­ные и бе­лые. Пи­ро­сман пи­сал, остав­ляя там, где это бы­ло нуж­но, неза­кра­шен­ные кус­ки кле­ен­ки».

Кле­ен­ки, сдер­ну­тые со сто­лов – ле­ген­да. Пи­ро­сма­ни дей­стви­тель­но пред­по­чи­тал ра­бо­тать на чер­ной кле­ен­ке, вы­ра­бо­тав соб­ствен­ную уни­каль­ную тех­ни­ку: с по­мо­щью чер­но­го фо­на и гу­сто­ты маз­ков он мо­де­ли­ро­вал от­тен­ки цве­та, ис­поль­зуя все­го несколь­ко кра­сок, на­при­мер, бе­ли­ла, ох­ру, крас­ную и жел­тую. Но это бы­ла кле­ен­ка со­вер­шен­но дру­го­го ка­че­ства: тех­ни­че­ская, плот­ная, с зер­ни­стой фак­ту­рой, ху­дож­ник ее спе­ци­аль­но по­ку­пал, и сто­и­ла она не де­шев­ле, чем хол­сты. Не эко­но­мил Пи­ро­сма­ни и на крас­ках: хо­зя­ин ти­флис­ской лав­ки ху­до­же­ствен­ных ма­те­ри­а­лов вспо­ми­нал, что ху­дож­ник все­гда при­дир­чи­во вы­би­рал са­мые ка­че­ствен­ные. Толь­ко бла­го­да­ря это­му око­ло двух­сот его кар­тин со­хра­ни­лись – хо­тя на­пи­сал Пи­ро­сма­ни, по при­кид­кам био­гра­фов, не ме­нее двух ты­сяч.

Он де­лал вы­вес­ки для ду­ха­нов, трак­ти­ров, уве­се­ли­тель­ных са­дов, неболь­ших ла­вок, вин­ных по­гре­бов. «Вне­зап­ная» для его твор­че­ства вы­вес­ка мод­но­го ма­га­зи­на «Шан­тек­лер» – об­сто­я­тель­ства за­ка­за неиз­вест­ны, – по­ро­ди­ла еще од­ну ро­ман­ти­че­скую ле­ген­ду о ро­мане ху­дож­ни­ка с «ми­ло­вид­ной порт­ни­хой».

Ча­ще Пи­ро­сма­ни вы­пол­нял жи­во­пис­ные за­ка­зы. Как пра­ви­ло, это бы­ли порт­ре­ты вла­дель­цев или го­стей ду­ха­нов, пыш­ные на­тюр­мор­ты с фрук­та­ми и ви­ном, мно­го­фи­гур­ные сце­ны «ку­те­жей», ге­рои ко­то­рых об­ла­да­ли порт­рет­ным сход­ством; осо­бен­но из­ве­стен «Ку­теж пя­ти кня­зей», ко­то­рый за­каз­чи­ки от­ка­за­лись

брать – ма­не­ра изоб­ра­же­ния Пи­ро­сма­ни не со­от­вет­ство­ва­ла их пред­став­ле­нию о се­бе (по вер­сии Па­у­стов­ско­го, порт­рет стал бес­по­щад­ной са­ти­рой на за­каз­чи­ков, но ис­кус­ство­ве­ды с та­кой трак­тов­кой не со­глас­ны). За­ка­зы­ва­ли ис­то­ри­че­ские сю­же­ты: « Ца­ри­ца Та­мар», « Ш ота Руста­ве­ли», « Геор­гий Са­а­кад­зе»; или бы­то­вые – на­при­мер, «Сбор ви­но­гра­да» с при­вяз­кой к кон­крет­ной мест­но­сти, Име­ре­тии или Ала­за­ни.

Неко­то­рые сю­же­ты до­воль­но неожи­дан­ны для «ду­хан­но­го ху­дож­ни­ка»: «Жен­щи­на с детьми, иду­щие за во­дой», «Мил­ли­о­нер без­дет­ный и бед­ная с детьми», «Му­ша с бур­дю­ком», «Двор­ник», «Маль­чик – про­да­вец дров» – ско­рее все­го, они то­же бы­ли на­пи­са­ны на за­каз, но сфор­му­ли­ро­ван­ный без кон­кре­ти­ки, на усмот­ре­ние ху­дож­ни­ка. А еще Пи­ро­сма­ни ча­сто за­ка­зы­ва­ли изоб­ра­же­ния жи­вот­ных – оле­ней, ла­ней, тиг­ров, ль­вов, мед­ве­дей, баранов, лис или со­всем уж эк­зо­ти­че­ско­го жи­ра­фа. «Люб­лю пи­сать жи­вот­ных – это дру­зья мо­е­го серд­ца», – го­во­рил он.

В 1912 го­ду, ко­гда Ни­ко Пи­ро­сма­ни ис­пол­ни­лось пять­де­сят, его вне­зап­но «от­кры­ли». Пер­во­от­кры­ва­те­ли бы­ли на­мно­го мо­ло­же него: бра­тья Зда­не­ви­чи, два­дца­ти­лет­ний Ки­рилл и во­сем­на­дца­ти­лет­ний Илья, ти­флис­цы, по­ля­ки по от­цу и гру­зи­ны по ма­те­ри, по­бор­ни­ки фу­ту­риз­ма, и при­е­хав­ший с ни­ми на каникулы сту­дент Ака­де­мии ху­до­жеств об­ру­сев­ший фран­цуз Ми­шель ЛеДан­тю. От­кры­тие ожи­да­ло их в неожи­дан­ном ме­сте – в трак­ти­ре «Ва­ряг», ку­да дру­зья за­шли по­обе­дать, а сте­ны ока­за­лись уве­ша­ны кар­ти­на­ми.

В сто­ли­це бур­ли­ли но­вые ве­я­ния в ис­кус­стве, в мо­де был при­ми­ти­визм, и кар­ти­ны Пи­ро­сма­ни по­тряс­ли мо­ло­дых лю­дей: «Это со­вре­мен­ный Дж­от­то!» Илья Зда­не­вич немед­лен­но, еще до встре­чи с ху­дож­ни­ком, за­вел тет­радь: «Ни­ко Пи­ро­сма­на­шви­ли. Кар­ти­ны ху­дож­ни­ка, его био­гра­фия». Они разыс­ки­ва­ли его несколь­ко дней, изум­ля­ясь все но­вым и но­вым кар­ти­нам в ду­ха­нах, и, на­ко­нец, за­ста­ли за ри­со­ва­ни­ем вы­вес­ки для мо­лоч­ной лав­ки. Ле-дан­тю с ме­ста в ка­рьер осве­до­мил­ся: «Зна­е­те ли вы, что яв­ля­е­тесь ве­ли­ким ху­дож­ни­ком?!»

По всей ви­ди­мо­сти, Пи­ро­сма­ни от­нес­ся к пы­лу юно­шей, ску­пав­ших его кар­ти­ны по все­му Ти­фли­су (ду­хан­щи­ки сори­ен­ти­ро­ва­лись быст­ро и вко­нец ра­зо­ри­ли сту­ден­тов), доб­ро­же­ла­тель­но, но скеп­ти­че­ски. Од­на­ко, вер­нув­шись в сто­ли­цы, они взя­лись за по­пу­ля­ри­за­цию твор­че­ства гру­зин­ско­го са­мо­род­ка весь­ма ак­тив­но. Ле-дан­тю опуб­ли­ко­вал ста­тью о Пи­ро­сма­ни в Па­ри­же, Зда­не­ви­чи ор­га­ни­зо­ва­ли экс­по­зи­цию его кар­тин на мос­ков­ской вы­став­ке «Ми­шень» в мар­те 1913 го­да, где их за­ме­ти­ли кри­ти­ки – фа­ми­лию, прав­да, немнож­ко пе­ре­вра­ли, а по­хва­лы про­зву­ча­ли снис­хо­ди­тель­но.

«Мно­гие зна­ли кар­ти­ны Пи­ро­сма­ни, – пи­сал Ки­рилл Зда­не­вич, – но по­ла­га­ли, что их нель­зя счи­тать за кар­ти­ны, так как они на­пи­са­ны на кле­ен­ках, не по­хо­жи на про­из­ве­де­ния, ви­ден­ные ими на ху­до­же­ствен­ных вы­став­ках и, кро­ме то­го, на­хо­дят­ся в низ­ших уве­се­ли­тель­ных за­ве­де­ни­ях и мо­гут быть при­рав­не­ны к мед­ве­дям из за­го­род­ных са­дов, раз­вле­ка­ю­щим го­стей».

Сам Ни­ко по­чти ни­че­го обо всем этом не знал, разве что про­чел в га­зе­те «За­кав­каз­ская речь» ста­тью о се­бе, то­же ор­га­ни­зо­ван­ную Зда­не­ви­ча­ми. Он ожи­дал ка­ких-то пе­ре­мен в жиз­ни.

Пе­ре­ме­ны при­шли – на­ча­лась вой­на.

В пер­вые же дни вой­ны в Ти­фли­се бы­ли за­кры­ты пи­тей­ные за­ве­де­ния, за­тем ду­ха­ны от­кры­лись сно­ва, но как сто­ло­вые, без

пра­ва раз­ли­вать ви­но. Спирт­ное про­да­ва­ли те­перь из-под по­лы, а Ни­ко Пи­ро­сма­на­шви­ли ли­шил­ся ра­бо­ты: те­перь до­бы­вать за­ка­зы при­хо­ди­лось с огром­ным тру­дом. В го­род пе­ре­ста­ли за­во­зить хо­ро­шие ху­до­же­ствен­ные ма­те­ри­а­лы и ту са­мую чер­ную кле­ен­ку – он пи­сал на кар­тоне, грун­туя его чер­ной крас­кой.

Ле­том 1915 го­да в Ти­флис нена­дол­го при­е­хал с фрон­та по­сле ра­не­ния Ки­рилл Зда­не­вич и ку­пил у од­но­го из ду­хан­щи­ков три­на­дцать кар­тин Пи­ро­сма­ни, ко­то­рые тот рань­ше от­ка­зы­вал­ся про­да­вать. Са­мо­го ху­дож­ни­ка Зда­не­вич не разыс­кал. Ни­ко не имел пред­став­ле­ния о том, что в мос­ков­ских ху­до­же­ствен­ных кру­гах его кар­ти­ны об­суж­да­ют со все боль­шим пы­лом, у них по­яви­лись сто­рон­ни­ки и про­тив­ни­ки – «пи­ро­сма­ни­сты» и «ан­ти­пи­ро­сма­ни­сты».

5 мая 1916-го Илья Зда­не­вич ор­га­ни­зо­вал од­но­днев­ную вы­став­ку ра­бот Пи­ро­сма­ни в Ти­фли­се. На это со­бы­тие от­клик­ну­лись га­зе­ты. Был ли на вы­став­ке сам ху­дож­ник, из пуб­ли­ка­ций непо­нят­но. По­сле вы­став­ки о Пи­ро­сма­ни за­го­во­ри­ли в кон­тек­сте воз­рож­де­ния на­род­ной гру­зин­ской куль­ту­ры. Ху­дож­ни­ка при­гла­си­ли на за­се­да­ние Гру­зин­ско­го ху­до­же­ствен­но­го об­ще­ства, в ко­то­ром со­сто­ял друг его мо­ло­до­сти Ги­го За­зи­а­шви­ли.

Чле­ны об­ще­ства ожи­да­ли уви­деть эпа­таж­ную лич­ность – ведь за Пи­ро­сма­ни ра­то­ва­ли фу­ту­ри­сты. Од­на­ко при­шел пожилой, скром­ный, бла­го­род­но-кра­си­вый че­ло­век – как вспо­ми­нал при­сут­ство­вав­ший там ре­жис­сер Ми­ха­ил Чи­а­у­ре­ли, он «на­по­ми­нал изоб­ра­же­ние с гру­зин­ских фре­сок». Пи­ро­сма­ни дол­го от­мал­чи­вал­ся, но за­тем все-та­ки взял сло­во:

«Вот что нам нуж­но, бра­тья. По­се­ре­дине го­ро­да, что­бы всем бы­ло близ­ко, нам нуж­но по­стро­ить боль­шой де­ре­вян­ный дом, где мы мог­ли бы со­би­рать­ся; ку­пим боль­шой стол, боль­шой са­мо­вар, бу­дем пить чай, мно­го пить, го­во­рить о жи­во­пи­си и об ис­кус­стве...»

Его идея не вы­зва­ла осо­бо­го эн­ту­зи­аз­ма, ху­дож­ник сму­тил­ся и умолк. По­сле за­се­да­ния Пи­ро­сма­ни от­ве­ли сфо­то­гра­фи­ро­вать­ся в мод­ное ате­лье Эду­ар­да Кла­ра – это вто­рая из его из­вест­ных фо­то­гра­фий, поз­же опуб­ли­ко­ван­ная в га­зе­те. Ху­дож­ни­ку вы­да­ли де­сять руб­лей по­мо­щи от Об­ще­ства, на ко­то­рые он по­обе­щал ку­пить кра­сок и на­пи­сать в по­да­рок Об­ще­ству кар­ти­ну, – и сло­во свое сдер­жал, при­не­ся ту­да вско­ре «Сва­дьбу в Гру­зии бы­лых вре­мен». 19 июня то­го же го­да гру­зин­ская га­зе­та «Са­хал­хо пур­це­ли» опуб­ли­ко­ва­ла очерк о Ни­ко Пи­ро­сма­ни с его фо­то­гра­фи­ей

и ре­про­дук­ци­ей «Сва­дьбы». Как вспо­ми­на­ли со­вре­мен­ни­ки, ху­дож­ник очень ра­до­вал­ся, но­сил га­зе­ту с со­бой и всем по­ка­зы­вал.

Но его ждал же­сто­кий удар. Че­рез ме­сяц та же га­зе­та по­ме­сти­ла гру­бую и обид­ную ка­ри­ка­ту­ру на Пи­ро­сма­ни, под­пи­сан­ную ини­ци­а­ла­ми З.Г. (есть вер­сия ав­тор­ства Ги­го За­зи­а­шви­ли, но она без­до­ка­за­тель­на). Ху­дож­ник был по­тря­сен и уже не опра­вил­ся от это­го уда­ра, сов­пав­ше­го и с его про­грес­си­ру­ю­щи­ми бо­лез­ня­ми, и со все бо­лее ка­та­стро­фи­че­ским по­ло­же­ни­ем в стране.

Вос­по­ми­на­ния оче­вид­цев, встре­чав­ших­ся с Пи­ро­сма­ни в его по­след­ние го­ды, – сплош­ная ис­то­рия бо­лез­ни, фи­зи­че­ской и ду­шев­ной, стре­ми­тель­но­го па­де­ния и бо­ли. В кон­це го­да к Пи­ро­сма­ни за­шел Ми­ха­ил Чи­а­у­ре­ли с дру­зья­ми­ху­дож­ни­ка­ми: они за­ста­ли его за из­го­тов­ле­ни­ем чер­ной крас­ки из са­жи, ле­тав­шей по­всю­ду. Ху­дож­ник очень сму­тил­ся: «В та­ком ви­де я се­бя чув­ствую по­след­ним че­ло­ве­ком». То­гда он еще ста­рал­ся дер­жать ли­цо.

В дни Февраль­ской ре­во­лю­ции Ни­ко по­явил­ся в ду­хане с крас­ной лен­той на гру­ди и ра­дост­но за­кри­чал: « До­лой Ни­ко­лая! Мо­е­го тез­ку сбро­си­ли!» Но ча­ще его ви­де­ли груст­ным и боль­ным. Все день­ги, ко­то­рые ему вы­де­ля­ло Ху­до­же­ствен­ное об­ще­ство, Пи­ро­сма­ни про­пи­вал.

В на­ча­ле 1918-го он про­пал – го­во­ри­ли, уехал из Ти­фли­са ку­да-то на за­ра­бот­ки. Ко­гда имен­но он вер­нул­ся, ни­кто не за­ме­тил. Ему уда­лось най­ти ра­бо­ту в ду­хане на Мо­ло­кан­ской ули­це – без опла­ты, за еду. На той же ули­це Пи­ро­сма­ни снял ка­мор­ку в под­ва­ле для ноч­ле­га. Здесь его об­на­ру­жил на Пас­ху со­сед-са­пож­ник – уже неспо­соб­ным встать. Ху­дож­ни­ка от­вез­ли в боль­ни­цу.

Со­хра­ни­лась за­пись, ко­то­рую био­гра­фы со­от­но­сят с его смер­тью: «7 ап­ре­ля 1918 го­да до­став­лен в при­ем­ный по­кой муж­чи­на неиз­вест­но­го зва­ния, бед­няк, на вид лет 60. До­ста­вил ми­ли­ци­о­нер Иван Ча­на­ди­рад­зе с Ан­то­нов­ской ули­цы... в тя­же­лом со­сто­я­нии, с оте­ка­ми все­го те­ла, со сла­бым пуль­сом, без со­зна­ния и че­рез несколь­ко ча­сов, не при­хо­дя в со­зна­ние, скон­чал­ся. Де­жур­ный врач Гве­ле­си­а­ни».

Ле­том то­го же го­да Ни­ко ис­ка­ли кол­ле­ги-ху­дож­ни­ки, что­бы вру­чить ему оче­ред­ное вспо­мо­ще­ство­ва­ние – три­ста руб­лей. Но ре­аль­но­го че­ло­ве­ка по име­ни Ни­ко­лай Пи­ро­сма­на­шви­ли боль­ше не су­ще­ство­ва­ло – толь­ко ле­ген­да.

Newspapers in Russian

Newspapers from Ukraine

© PressReader. All rights reserved.