НИ­КО­ЛАЙ РИМСКИЙ-КОР­СА­КОВ:

ЖИЗНЬ В ТО­НАЛЬ­НО­СТИ МИ-БЕ­МОЛЬ МА­ЖОР

Lichnosti - - Римский-корсаков - Оль­га Пе­ту­хо­ва

Де­лом жиз­ни це­лой ди­на­стии его пред­ков был мор­ской флот – и по дол­гу че­сти Ни­ко­лай на­дел офи­цер­ский мун­дир и от­пра­вил­ся в кру­го­свет­ное пла­ва­ние. Зна­ли бы то­гда его дру­зья-гар­де­ма­ри­ны, что за че­ло­век раз­вле­ка­ет их лег­ки­ми ме­ло­ди­я­ми в про­ку­рен­ной и про­пи­тан­ной вин­ны­ми па­ра­ми ка­ют-ком­па­нии!.. Ни­ко­лай Римский-кор­са­ков был ге­ни­ем му­зы­ки. Он слы­шал ее в шу­ме волн, в за­вы­ва­нии вет­ра, в по­ле­те шме­ля... Он об­ла­дал «цвет­ным» слу­хом: к при­ме­ру, то­наль­ность фа ма­жор бы­ла для него зе­ле­ной, ля ма­жор – ро­зо­вой, «сво­ей» же он счи­тал ми-бе­моль ма­жор – се­ро­си­ре­не­вую то­наль­ность «кре­по­стей и гра­дов». Ав­тор пят­на­дца­ти опер, пе­да­гог, вы­учив­ший бо­лее двух­сот ком­по­зи­то­ров, участ­ник ши­ро­ко из­вест­ной «Мо­гу­чей куч­ки», он стал од­ним из ве­ли­чай­ших клас­си­че­ских ком­по­зи­то­ров необы­чай­но му­зы­каль­но­го XIX ве­ка

Ди­зайн: Да­ни­ил Суг­ло­бов

ДЕТ­СТВО В ПРО­ВИН­ЦИИ

Ни­ка, как лас­ко­во в се­мье зва­ли вто­ро­го сы­ниш­ку, по­явил­ся на свет 6 мар­та 1844 го­да. Маль­чик был позд­ним и, по­хо­же, «неждан­ным» ре­бен­ком. От­цу, Ан­дрею Пет­ро­ви­чу, пе­ре­ва­ли­ло за 60, ма­те­ри, Со­фье Ва­си­льевне, шел 42-й год. Их стар­ший сын

Во­ин Ан­дре­евич уже слу­жил мор­ским офи­це­ром, а тут – неожи­дан­ное при­бав­ле­ние в се­мей­стве...

Отец бу­ду­ще­го ком­по­зи­то­ра, дво­ря­нин из дав­не­го офи­цер­ско­го чеш­ско-ли­тов­ско­го ро­да, в ту по­ру дав­но был в от­став­ке. В 43 го­да Ан­дрей Пет­ро­вич Римский-кор­са­ков по­лу­чил вы­со­кий чин вице-гу­бер­на­то­ра Нов­го­ро­да, а по­сле и граж­дан­ско­го гу­бер­на­то­ра Во­лы­ни. Но тут вспых­ну­ли вос­ста­ния по­ля­ков, и «мяг­кий» гу­бер­на­тор, от­ка­зав­ший­ся при­бег­нуть к ре­прес­си­ям, был уво­лен на ран­нюю пен­сию и вер­нул­ся в свою вот­чи­ну – се­вер­ный уезд­ный го­ро­док Тих­вин, что под Нов­го­ро­дом. Мать бу­ду­ще­го ком­по­зи­то­ра, Со­фья Ва­си­льев­на, бы­ла лишь от­ча­сти дво­рян­ско­го ро­да – она вос­пи­ты­ва­лась в до­ме сво­е­го от­ца, бо­га­то­го по­ме­щи­ка Ска­ря­ти­на, но бы­ла до­че­рью кре­пост­ной кре­стьян­ки. По­се­лив­шись в Тих­вине, Ан­дрей Пет­ро­вич до­воль­но ско­ро рас­тра­тил свое со­сто­я­ние, ссу­жая день­га­ми вся­ких про­си­те­лей, за­дол­го до цар­ско­го ука­за от­пу­стил на во­лю сво­их кре­пост­ных и жил бо­го­бо­яз­нен­но и скром­но.

В са­мом ран­нем дет­стве у Ни­ки про­яви­лась осо­бая ра­ни­мость и вос­при­им­чи­вость: слу­ча­лись и «ка­при­зы» с ка­та­ни­ем по по­лу, и при­пад­ки за­и­ка­ния, ко­то­рые со вре­ме­нем уда­лось по­бо­роть. Его му­зы­каль­ное да­ро­ва­ние так­же про­бу­ди­лось очень ра­но. Все на­ча­лось с за­бав­ных эпи­зо­дов: отец имел обык­но­ве­ние иг­рать на старом фор­те­пи­а­но и петь под него нра­во­учи­тель­ные сти­хи, а трех­лет­ний Ни­ка со­про­вож­дал эту иг­ру и пе­ние би­тьем в ба­ра­бан, иде­аль­но по­па­дая в тем­по-ритм. В шесть лет ему на­ня­ли учи­тель­ни­цу иг­ры на фор­те­пи­а­но, ста­руш­ку-со­сед­ку, ко­то­рая вско­ре от­ка­за­лась от не в ме­ру та­лант­ли­во­го уче­ни­ка, и его пе­ре­да­ли гу­вер­нант­ке из со­сед­ней се­мьи. Не слы­ша му­зы­ки, ко­то­рая тро­ну­ла бы серд­це, Ни­ка от­кро­вен­но ску­чал и с тру­дом тер­пел уро­ки. Раз­вить же его му­зы­каль­ный вкус в про­вин­ци­аль­ном Тих­вине бы­ло по­про­сту неко­му. Римский-кор­са­ков вспо­ми­нал: «Тих­вин­ский баль­ный ор­кестр со­сто­ял из скрип­ки, на ко­то­рой вы­пи­ли­вал поль­ки и кад­ри­ли некий Ни­ко­лай, и буб­на, в ко­то­рый ар­ти­сти­че­ски бил Кузь­ма, ма­ляр по про­фес­сии и боль­шой пья­ни­ца». Кра­си­во звучали лишь хо­ры Успен­ско­го и Вве­ден­ско­го мо­на­сты­рей Тих­ви­на, и немуд­ре­но, что имен­но ду­хов­ная му­зы­ка со­ста­ви­ла са­мое силь­ное впе­чат­ле­ние дет­ства бу­ду­ще­го ком­по­зи­то­ра. В 11 лет он со­чи­нил свое пер­вое про­из­ве­де­ние: дуэт для го­ло­сов «Ба­боч­ка» с ак­ком­па­не­мен­том фор­те­пи­а­но на сло­ва из дет­ской книж­ки. Му­зы­каль­ный де­бют имел неко­то­рый успех – его по­хваль­но оце­ни­ла ма­ма.

Но о ка­рье­ре му­зы­кан­та ре­чи не шло: Рим­ские-кор­са­ко­вы бы­ли потом­ствен­ны­ми мор­ски­ми офи­це­ра­ми. Еще при Пет­ре I вице-ад­ми­рал Во­ин Яко­вле­вич Рим­ский­Кор­са­ков ко­ман­до­вал Крон­штадт­ской эс­кад­рой. Дя­дя Ни­ко­лай Пет­ро­вич так­же был в чине вице-ад­ми­ра­ла. Да и стар­ший брат Ни­ки, Во­ин Ан­дре­евич, ко­ман­до­вал шху­ной «Во­сток» в экс­пе­ди­ции Пу­тя­ти­на, со­вер­шив­шей пла­ва­ние у бе­ре­гов Китая и Япо­нии в 1852-1854 го­дах. Как го­во­рил ком­по­зи­тор, «обе­зьян­ни­чая стар­ше­го бра­та Во­и­на Ан­дре­еви­ча, я по­лю­бил море, при­стра­стил­ся к нему».

КАДЕТСКИЙ КОР­ПУС

В 1856-м отец от­дал Ни­ку в пе­тер­бурж­ский Мор­ской кадетский кор­пус. До­маш­ний маль­чик, ис­кренне меч­тав­ший о при­клю­че­ни­ях на море, по­пал в ка­зен­ную ка­дет­скую сре­ду. В худ­ших тра­ди­ци­ях ни­ко­ла­ев­ских вре­мен неуспе­ва­ю­щих по дис­ци­пли­нам кур­сан­тов по­ро­ли, в хо­ду бы­ло тра­ди­ци­он­ное в ар­мии «ста­ри­ка­ше­ство». Кор­са­ков вспо­ми­нал: «Не все­гда кра­си­вые ша­ло­сти, сквер­но­сло­вие в бе­се­дах, ци­нич­ное от­но­ше­ние к жен­ско­му по­лу, пре­зре­ние к на­уч­ным пред­ме­там, а ле­том в прак­ти­че­ских пла­ва­ни­ях и пьян­ство – вот ха­рак­те­ри­сти­ка учи­лищ­но­го ду­ха то­го вре­ме­ни».

Ни­ка силь­но тос­ко­вал по пат­ри­ар­халь­но­му укла­ду Тих­ви­на, а на му­зы­каль­ных за­ня­ти­ях по-преж­не­му ску­чал: по вос­кре­се­ньям в до­ме сво­их род­ствен­ни­ков Го­ло­ви­ных он брал уро­ки иг­ры на фор­те­пи­а­но у неко­е­го ви­о­лон­че­ли­ста Ули­ха, сквер­но­го пи­а­ни­ста и за­уряд­но­го пе­да­го­га. Но вско­ре он стал бы­вать в опе­ре – и про­из­ве­де­ния Рос­си­ни, Бет­хо­ве­на и осо­бен­но

Глин­ки про­бу­ди­ли в нем дре­мав­шую страсть к ис­тин­но хо­ро­шей му­зы­ке. Ни­ка ор­га­ни­зо­вал в сво­ем учи­ли­ще хор (что за­пре­ща­лось на­чаль­ством), и маль­чиш­ки, за­крыв­шись в клас­се, пе­ли арии из глин­ков­ской «Жиз­ни за ца­ря». Осе­нью 1860 го­да ему взя­ли в учи­те­ля луч­ше­го в Пе­тер­бур­ге пи­а­ни­ста Фе­до­ра Ка­нил­ле, тот мгно­вен­но оце­нил ода­рен­ность но­во­го уче­ни­ка и пред­ло­жил ему за­нять­ся со­чи­не­ни­ем му­зы­ки.

За­ме­тив, что Ни­ка иг­ра­ет от­лич­но, Во­ин Ан­дре­евич пре­кра­тил его уро­ки фор­те­пи­а­но. Огор­че­ние бра­та его ни­чуть не тро­га­ло: он был на­ме­рен вы­рас­тить из него на­сто­я­ще­го мо­ря­ка. В де­каб­ре 1861-го Римский-кор­са­ков-стар­ший был на­зна­чен ис­прав­ля­ю­щим должность ди­рек­то­ра Мор­ско­го ка­дет­ско­го кор­пу­са, а бу­дучи па­рал­лель­но ко­ман­ди­ром ар­тил­ле­рий­ско­го ко­раб­ля «Про­хор», он на ле­то за­би­рал млад­ше­го с со­бою в пла­ва­ние. Од­на­жды Ни­ка за­брал­ся на вант би­за­нь­мач­ты и, стоя на вы­со­те седь­мо­го эта­жа, как пи­сал Во­ин Ан­дре­евич, «за­меч­тал­ся».

И тут неожи­дан­но лоп­ну­ла снасть... По сча­стью, маль­чик упал не на па­лу­бу, а пря­мо в море, и мо­ря­ки по­до­спев­ше­го ка­те­ра вы­ло­ви­ли его из во­ды. Но это се­рьез­ное про­ис­ше­ствие, чуть не за­кон­чив­ше­е­ся тра­ги­че­ски, тем не ме­нее не от­ва­ди­ло бу­ду­ще­го ком­по­зи­то­ра от мо­ре­ход­но­го де­ла.

В УЧЕНИКАХ У БАЛАКИРЕВА

В 1862 го­ду Ка­нил­ле, с боль­шим вни­ма­ни­ем от­но­сив­ший­ся к та­лан­ту Ни­ко­лая, по­зна­ко­мил его с Ми­ли­ем Алек­се­е­ви­чем Ба­ла­ки­ре­вым, ком­по­зи­то­ром и ха­риз­ма­тич­ным главой тес­но­го круж­ка мо­ло­дых да­ро­ва­ний. Круж­ков­цы не на­зы­ва­ли се­бя «Мо­гу­чей куч­кой», но в ис­то­рию му­зы­ки впо­след­ствии во­шли имен­но под этим шут­ли­вым про­зва­ни­ем. В кру­жок, по­ми­мо Рим­ско­гоКор­са­ко­ва, вхо­ди­ли Кюи, Му­сорг­ский и при­ня­тый дву­мя го­да­ми поз­же Бо­ро­дин. Ми­лию Ба­ла­ки­ре­ву в ту по­ру бы­ло все­го лишь 25 лет, но 18-лет­не­му Ни­ко­лаю он ка­зал­ся до­стой­ным по­кло­не­ния идо­лом ком­по­зи­ции: «Та­лант его в мо­их гла­зах пре­вос­хо­дил вся­кую гра­ни­цу воз­мож­но­го, а каж­дое его сло­во и суж­де­ние бы­ли для ме­ня без­услов­ной ис­ти­ной».

Но, по прав­де ска­зать, Ба­ла­ки­рев зло­упо­треб­лял пре­кло­не­ни­ем сво­их уче­ни­ков. В вос­по­ми­на­ни­ях, на­пи­сан­ных уже в зре­лом воз­расте, Римский-кор­са­ков с неко­то­рой го­ре­чью от­ме­чал и дес­по­тич­ный ха­рак­тер сво­е­го на­став­ни­ка, и его дик­та­тор­скую ма­не­ру за­став­лять уче­ни­ков по мно­гу раз пе­ре­пи­сы­вать «под Балакирева» це­лые кус­ки сво­их про­из­ве­де­ний. Ком­по­зи­тор вспо­ми­нал: «Ма­лей­шее укло­не­ние от на­прав­ле­ния его вку­са же­сто­ко по­ри­ца­лось им; с по­мо­щью на­смеш­ки, сыг­ран­ной им па­ро­дии или ка­ри­ка­ту­ры уни­жа­лось то, что не со­от­вет­ство­ва­ло его вку­су в дан­ную ми­ну­ту, – и уче­ник крас­нел за вы­ска­зан­ное свое мне­ние и на­все­гда или на­дол­го от него от­ре­кал­ся».

Это по­дав­ля­ло са­мо­быт­ность та­лан­та мо­ло­дых ав­то­ров, но Римский-кор­са­ков, все­це­ло по­пав­ший под оба­я­ние силь­ной

лич­но­сти Балакирева, на пер­вых ­по­рах по­кор­но при­нял его «ме­то­ду». Ми­лий Алек­се­евич по­тре­бо­вал от Ни­ко­лая, что­бы он на­пи­сал сим­фо­нию, и тот не без эн­ту­зи­аз­ма взял­ся за пе­ро. «Ба­ла­ки­ре­ву сле­до­ва­ло дать мне несколь­ко уро­ков по гар­мо­нии и кон­тра­пунк­ту и объ­яс­нить син­так­сис му­зы­каль­ных форм», – пи­сал впо­след­ствии Римский-кор­са­ков, но Ми­лий Алек­се­е­вич не сде­лал это­го. Преж­де все­го по­то­му, что и сам был са­мо­уч­кой. Он не имел си­стем­но­го му­зы­каль­но­го об­ра­зо­ва­ния: окон­чил лишь гим­на­зи­че­ский курс, в Ка­зан­ском уни­вер­си­те­те не до­учил­ся и страст­но нена­ви­дел кон­сер­ва­то­рию как «убий­цу» живой на­ци­о­наль­ной ком­по­зи­тор­ской мыс­ли. Усерд­но тру­дясь над пе­ре­дел­кой под во­ди­тель­ством Балакирева сво­ей Пер­вой сим­фо­нии, Ни­ко­лай все же к маю 1862 го­да до­вел до фи­на­ла первую часть и «кое-как» (по соб­ствен­ным сло­вам) ор­кест­ро­вал ее.

ЭКСПЕДИЦИЯ НА «АЛМАЗЕ»

Ме­ся­цем ра­нее Римский-кор­са­ков окон­чил Мор­ское учи­ли­ще и, как по­ла­га­лось гар­де­ма­ри­ну, стал го­то­вить­ся к двух­го­дич­но­му пла­ва­нию, непре­мен­но­му усло­вию по­лу­че­ния офи­цер­ско­го чи­на. Слу­жить пред­сто­я­ло на кли­пе­ре «Ал­маз», ко­то­рый тут же и от­был к бе­ре­гам Ан­глии. В 1863-м раз­го­ре­лось поль­ское вос­ста­ние, и кли­пер пе­ре­на­пра­ви­ли в Бал­тий­ское море, где он крей­си­ро­вал, что­бы не до­пу­стить по­ста­вок ору­жия мя­теж­ни­кам. К че­сти Ни­ко­лая он, как и его отец, с от­вра­ще­ни­ем от­но­сил­ся к по­доб­ным за­да­чам, а дух «ше­сти­де­сят­ни­ков» XIX ве­ка – Алек­сандра Гер­це­на и Ни­ко­лая Ога­ре­ва – был бли­зок ему. Но хо­тя и он, и не­ко­то­рые офи­це­ры на ко­раб­ле и чи­та­ли опаль­ный «Ко­ло­кол», об­щая ат­мо­сфе­ра на «Алмазе» бы­ла убий­ствен­ной для воль­но­го ду­ха: «То бы­ло вре­мя линь­ков и би­тья по мор­де. Мне несколь­ко раз, во­лею-нево­лею, при­хо­ди­лось при­сут­ство­вать при на­ка­за­нии мат­ро­сов 200-300 уда­ра­ми линь­ков по об­на­жен­ной спине и слу­шать, как на­ка­зу­е­мый умо­ля­ю­ще кри­чал: “Ва­ше вы­со­ко­бла­го­ро­дие, по­ща­ди­те!”» Это шо­ки­ро­ва­ло мо­ло­до­го офи­це­ра и вы­зва­ло от­вра­ще­ние к мор­ской служ­бе. К то­му же «...во вре­мя пла­ва­ния, ока­за­лось, что я со­вер­шен­но не в со­сто­я­нии при­ка­зы­вать по-во­ен­но­му, по­кри­ки­вать, ру­гать­ся, взыс­ки­вать, го­во­рить на­чаль­ни­че­ским то­ном с под­чи­нен­ны­ми».

Еще в по­хо­де Рим­ско­му-кор­са­ко­ву уда­лось окон­чить Andante сво­ей Пер­вой сим­фо­нии. На ко­раб­ле не бы­ло фор­те­пи­а­но, и он со­чи­нял му­зы­ку в уме, лишь па­ру раз имея воз­мож­ность про­иг­рать на­пи­сан­ное в пор­то­вом ре­сто­ране. На удив­ле­ние, Andante Ба­ла­ки­ре­ву по­нра­ви­лось, и в от­вет­ном пись­ме он при­знал его за луч­шую часть сим­фо­нии. Од­на­ко ни­че­го бо­лее гар­де­ма­рин Рим­ский­Кор­са­ков в пла­ва­нии не на­пи­сал, служ­ба по­гло­ща­ла все боль­ше вре­ме­ни, а вы­нуж­ден­ное су­ще­ство­ва­ние в мат­рос­ской сре­де за­мет­но огруб­ля­ло: «Боль­ших ку­те­жей меж­ду на­ми не бы­ло, но из­лиш­нее ко­ли-

че­ство ви­на ста­ло по­треб­лять­ся ча­стень­ко. Я то­же в этих слу­ча­ях не от­ста­вал от дру­гих. Ино­гда по­доб­ные по­пой­ки окан­чи­ва­лись по­езд­кой к про­даж­ным жен­щи­нам... Низ­мен­но и гряз­но...»

По­сле че­ты­рех­ме­сяч­ной вах­ты в Бал­тий­ском море кли­пер «Ал­маз» от­был к бе­ре­гам Аме­ри­ки и при­швар­то­вал­ся в НьюЙор­ке, а от­ту­да от­пра­вил­ся в кру­го­свет­ку. «Ал­ма­зу» пред­сто­я­ло прой­ти Ти­хим оке­а­ном и обо­гнуть мыс Горн. Ни­ко­лай со­всем за­бро­сил му­зы­ку, и толь­ко вре­мя от вре­ме­ни иг­рал «на гар­мо­ни­флю­те для уве­се­ле­ния гар­де­ма­рин­ской ка­ют-ком­па­нии». Пе­ре­пис­ка с Ба­ла­ки­ре­вым со­шла на нет, те­перь его ма­ни­ли да­ле­кие стра­ны.

Пла­ва­ние под па­ру­са­ми от Нью-йор­ка до Рио-де-жа­ней­ро со­про­вож­да­лось ча­сты­ми шква­ла­ми, на го­ри­зон­те вид­не­лись мрач­ные смер­чи в ви­де во­ро­нок. Ни­ко­лай Ан­дре­евич жад­но впи­ты­вал крас­ки, зву­ки, на­стро­е­ния мор­ской сти­хии, по­ка и сам не ве­дая, что этим впе­чат­ле­ни­ям суж­де­но пре­об­ра­зить­ся в его му­зы­ку. На ши­ро­те ост­ро­ва Св. Ека­те­ри­ны на­ча­лась силь­ней­шая бу­ря, в дни­ще суд­на об­ра­зо­ва­лась течь. Ка­пи­тан, на де­ле не же­лав­ший ид­ти в кру­го­свет­ку, на­пи­сал на­чаль­ству ра­порт и, к разо­ча­ро­ва­нию Рим­ско­го-кор­са­ко­ва, по­вер­нул об­рат­но. По­сле по­чин­ки вр ио «Ал­маз» вер­нул­ся в Се­вер­ное по­лу­ша­рие

и че­рез Ита­лию, Фран­цию, Ис­па­нию, а за­тем и Но­р­ве­гию ушел в Крон­штадт. За­гра­нич­ное пла­ва­ние окон­чи­лось. Ни­ко­лай Ан­дре­евич вспо­ми­нал: «Я сам стал офи­це­ром-ди­ле­тан­том, ко­то­рый не прочь ино­гда по­иг­рать или по­слу­шать му­зы­ку; меч­ты же о ху­до­же­ствен­ной де­я­тель­но­сти раз­ле­те­лись со­вер­шен­но, и не бы­ло мне жаль тех раз­ле­тев­ших­ся меч­та­ний».

КОМ­ПО­ЗИ­ТОР В ОФИЦЕРСКОМ МУНДИРЕ

Служ­ба от­ни­ма­ла ур им­ско­го-кор­са­ко­ва все­го два-три ча­са в день, он сбли­зил­ся с Ба­ла­ки­рев­ским круж­ком и стал за­но­во при­вы­кать к му­зы­ке. Ока­за­лось, что в его от­сут­ствие бы­ла ос­но­ва­на Бес­плат­ная му­зы­каль­ная шко­ла, а к круж­ку при­со­еди­ни­лись кон­суль­тант ху­до­же­ствен­ный кри­тик

Вла­ди­мир Ста­сов и по­да­ю­щий на­деж­ды но­ви­чок, про­фес­сор хи­мии в Ме­ди­цин­ской ака­де­мии А.П. Бо­ро­дин.

По на­сто­я­нию Балакирева Ни­ко­лай Ан­дре­евич до­со­чи­нил трио и скер­цо к сво­ей Пер­вой сим­фо­нии, и Ба­ла­ки­рев ис­пол­нил ее, лич­но ди­ри­жи­руя ор­кест­ром Бес­плат­ной му­зы­каль­ной шко­лы. Прав­да, оде­тый в во­ен­ный мун­дир ав­тор сим­фо­нии вы­звал неко­то­рое недо­уме­ние, но в це­лом пуб­ли­ка приняла про­из­ве­де­ние теп­ло. В то же вре­мя втайне от Балакирева мо­ло­дой ком­по­зи­тор до­ма иг­рал гам­мы и да­же учил шо­пе­нов­ские этю­ды: Ми­лий Алек­се­е­вич дав­но «от­пел» его как пи­а­ни­ста, а на­пи­сан­ное Ни­ко­ла­ем ис­пол­нял сам. В круж­ке за Рим­ским-кор­са­ко­вым на­деж­но за­кре­пи­лось ам­плуа «ком­по­зи­тор­ско­го та­лан­та», «сла­бо­го ис­пол­ни­те­ля» и «ми­ло­го и неда­ле­ко­го офи­це­ри­ка».

Под­ра­жая Ба­ла­ки­ре­ву, ко­то­рый в то вре­мя со­чи­нял увер­тю­ры на рус­ские на­род­ные мо­ти­вы, ком­по­зи­тор ис­кренне увлек­ся ко­ло­рит­ны­ми кав­каз­ски­ми и сла­вян­ски­ми на­род­ны­ми пес­ня­ми и пляс­ка­ми. Это бы­ла

­на­сто­я­щая страсть к об­ря­до­вой на­ци­о­наль­ной му­зы­ке. Она от­ве­ча­ла внут­рен­ней, в чем­то язы­че­ской, фи­ло­со­фии ком­по­зи­то­ра и со вре­ме­нем ста­ла глав­ной те­мой его ска­зоч­ных му­зы­каль­ных тво­ре­ний, та­ких как «Сад­ко», «Сне­гу­роч­ка», «Ше­хе­ра­за­да», «Сказ­ка о ца­ре Сал­тане»...

В 1867-1868 го­дах Римский-кор­са­ков со­здал свои пер­вые му­зы­каль­ные сказ­ки, от­ли­чав­ши­е­ся са­мо­быт­ным ха­рак­те­ром: кар­ти­ну «Сад­ко» и сим­фо­ни­че­скую сю­и­ту «Ан­тар». Но та­лант­ли­вые ра­бо­ты аук­ну­лись раз­ла­дом с Ба­ла­ки­ре­вым. Утвер­ждав­ший преж­де, что «со­чи­ни­тель­ская при­ро­да Ни­ко­лая име­ет жен­скую суть и нуж­да­ет­ся в опло­до­тво­ре­нии чу­жи­ми му­зы­каль­ны­ми мыс­ля­ми», тот не же­лал ми­рить­ся с его неза­ви­си­мой ком­по­зи­тор­ской ма­не­рой и охла­дел к преж­де лю­би­мо­му уче­ни­ку. Да и сам 25-лет­ний Рим­ский­Кор­са­ков ощу­щал, что из их от­но­ше­ний ушла бы­лая ис­крен­ность, и стал реже ви­деть­ся с Ба­ла­ки­ре­вым. «Ан­тар» по­на­сто­я­ще­му про­сла­вил Ни­ко­лая Ан­дре­еви­ча, и ди­рек­ция Рус­ско­го му­зы­каль­но­го об­ще­ства ре­ши­ла при­гла­сить его лич­но ди­ри­жи­ро­вать сво­ей сю­и­той. Как офи­цер, он ис­про­сил раз­ре­ше­ния у мор­ско­го ми­ни­стра и по­лу­чил от­по­ведь: «Го­су­да­рю им­пе­ра­то­ру не бла­го­угод­но, что­бы гос­по­да офи­це­ры во­об­ще яв­ля­лись пуб­лич­но участ­ни­ка­ми в ис­пол­не­нии как в кон­цер­тах, так и в те­ат­раль­ных пред­став­ле­ни­ях». При­шлось под­чи­нить­ся...

Впро­чем, «Ан­та­ра» с неиз­мен­ным успе­хом да­ва­ли и в Пе­тер­бур­ге, и в Москве. Ху­дож­ник Илья Ре­пин, слу­шав­ший сю­и­ту в Москве, рас­ска­зы­вал: «Ее пер­вая часть “Месть” про­из­ве­ла на ме­ня неот­ра­зи­мое впе­чат­ле­ние. Эти зву­ки за­вла­де­ли мною, и я по­ду­мал, нель­зя ли во­пло­тить в жи­во­пи­си то настро­е­ние, ко­то­рое со­зда­лось у ме­ня под вли­я­ни­ем этой му­зы­ки. Я вс­пом­нил о ца­ре Иване...» Так ро­ди­лась за­дум­ка кар­ти­ны «Иван Гроз­ный уби­ва­ет сво­е­го сы­на»...

ВРЕ­МЯ ПЕ­РЕ­МЕН

Осе­нью 1871 го­да Ни­ко­лай Ан­дре­евич, преж­де сни­мав­ший скром­ную меб­ли­ро­ван­ную ком­на­ту, уго­во­рил­ся с Мо­де­стом Му­сорг­ским арен­до­вать об­щую квар­ти­ру. Ужи­лись они от­мен­но и да­же по­лю­бов­но по­де­ли­ли ро­яль: до по­лу­дня на нем иг­рал Му­сорг­ский, а с по­лу­дня до ве­че­ра – Римский-кор­са­ков. Как пи­сал Бо­ро­дин: «...Мо­динь­ка с Кор­синь­кой, с тех пор как жи­вут со­об­ща, силь­но раз­ви­лись оба. Мо­дест усо­вер­шен­ство­вал ре­чи­та­тив­ную сто­ро­ну у Кор­синь­ки; а тот, в свою оче­редь, уни­что­жил стрем­ле­ние Мо­де­ста к ко­ря­во­му ори­ги­наль­ни­ча­нию...»

Но на этом пе­ре­ме­ны в жиз­ни ком­по­зи­то­ра не окон­чи­лись: той же осе­нью, не остав­ляя по­ка мор­ской служ­бы, он стал про­фес­со­ром кон­сер­ва­то­рии. И это при том, что ба­ла­ки­рев­цы пре­зи­ра­ли кон­сер­ва­тор­ский ака­де­мизм в искусстве! Впро­чем, про­бле­ма бы­ла в ином – Рим­ский­Кор­са­ков не знал азов ком­по­зи­тор­ской на­у­ки, он вспо­ми­нал: «Я не пи­сал ни­ко­гда в жиз­ни ни од­но­го кон­тра­пунк­та, имел са­мое смут­ное по­ня­тие о стро­е­нии фу­ги, не знал да­же на­зва­ний уве­ли­чен­ных и умень­шен­ных ин­тер­ва­лов, ак­кор­дов...» Ужа­са­ясь соб­ствен­но­му неве­же­ству, он спер­ва как мог при­тво­рял­ся, на ле­ту хва­тая све­де­ния от са­мих уче­ни­ков. Но вско­ре все­рьез за­нял­ся изу­че­ни­ем тех­ни­че­ской сто­ро­ны ком­по­зи­ции, что спро­во­ци­ро­ва­ло по­ток на­сме­шек со сто­ро­ны как дру­зей-ба­ла­ки­рев­цев, так и кол­лег по кон­сер­ва­то­рии. Од­на­ко Ни­ко­лай Ан­дре­евич упор­но за­ни­мал­ся и, как пи­сал поз­же, «неза­слу­жен­но по­сту­пив в кон­сер­ва­то­рию про­фес­со­ром, вско­ре стал од­ним из луч­ших ее уче­ни­ков, – а мо­жет быть, и са­мым луч­шим».

Лич­но прой­дя кон­сер­ва­тор­скую шко­лу, он стал крайне тре­бо­ва­тель­но от­но­сить­ся к сту­ден­там, и Игорь Стра­вин­ский, учив­ший­ся у него ком­по­зи­ции, вспо­ми­нал: «Он был без­жа­лост­но су­ров в кри­ти­ке. Все за­ме­ча­ния де­ла­лись та­ким об­ра­зом,

что за­быть их бы­ло уже невоз­мож­но. Ни­ко­гда не хва­лил». Впро­чем, с по­доб­ной стро­го­стью Римский-кор­са­ков от­но­сил­ся и к са­мо­му се­бе: спу­стя 15 лет по­сле на­пи­са­ния Пер­вой сим­фо­нии он пе­ре­ра­бо­тал ее пар­ти­ту­ру, над­пи­сы­вая по­верх нот нелест­ные ком­мен­та­рии: «иди­от», «бол­ван». А прав­ле­ную ру­ко­пись пре­под­нес сво­е­му уче­ни­ку Алек­сан­дру Гла­зу­но­ву с над­пи­сью: «До­ро­го­му Са­шень­ке да­рю сию без­об­раз­ную ру­ко­пись, дабы он по­ка­зы­вал ко­му сле­ду­ет в на­зи­да­нье».

МУ­ЗЫ­КАЛЬ­НЫЙ РО­МАН

В ро­мане Ни­ко­лая Ан­дре­еви­ча с его неве­стой, длив­шем­ся к мо­мен­ту по­молв­ки уже че­ты­ре го­да, неиз­мен­но при­сут­ство­ва­ла тре­тья сто­ро­на – му­зы­ка... Они и по­зна­ко­ми­лись на ве­че­ре в до­ме Дар­го­мыж­ско­го, где На­деж­да Ни­ко­ла­ев­на Пур­гольд бле­стя­ще ак­ком­па­ни­ро­ва­ла на фор­те­пи­а­но свой сест­ре Алек­сан­дре, ис­пол­няв­шей ро­ман­сы. Ба­ла­ки­рев­цы вы­со­ко це­ни­ли му­зы­каль­ную ода­рен­ность се­стер Пур­гольд, а На­деж­ду зва­ли меж­ду со­бой «золотой рыб­кой»: од­на­жды де­вуш­ка уми­ли­ла их, сыг­рав од­но­имен­ный ро­манс, да и ее фа­ми­лия Пур­гольд с немец­ко­го пе­ре­во­ди­лась как «чи­стое золото». На­деж­да про­ис­хо­ди­ла из об­ру­сев­шей немецкой се­мьи, в воз­расте три­на­дца­ти лет ли­ши­лась от­ца и вос­пи­ты­ва­лась дя­дей, на ко­то­ро­го лег­ла за­бо­та о де­ся­те­рых де­тях бра­та. Му­зы­каль­ным опе­ку­ном та­лант­ли­вых се­стер Пур­гольд дол­гое вре­мя был друг се­мьи ком­по­зи­тор Дар­го­мыж­ский.

На­деж­да все­рьез изу­ча­ла му­зы­каль­ную тео­рию и са­ма про­бо­ва­ла со­чи­нять му­зы­ку, но, по­зна­ко­мив­шись с «Кор­синь­кой», спа­со­ва­ла пе­ред его ге­ни­ем и пол­но­стью по­свя­ти­ла се­бя слу­же­нию та­лан­ту лю­би­мо­го че­ло­ве­ка. Римский-кор­са­ков, в ту по­ру со­чи­няв­ший свою первую опе­ру «Пс­ко­ви­тян­ка», пи­сал, имея в ви­ду свою неве­сту: «Увер­тю­ра от пер­вой до по­след­ней нот­ки при­над­ле­жит нехо­ро­шей де­воч­ке, ко­то­рую я очень, очень люб­лю». Она же про­сто бла­го­го­ве­ла пе­ред ним: «Ко­гда

я слу­шаю не­ко­то­рые из мо­их лю­би­мых ве­щей Кор­синь­ки, то во мне про­ис­хо­дит та­кой внут­рен­ний вос­торг, что у ме­ня нет воз­мож­но­сти сдер­жать его в се­бе. Ты­ся­чи раз счаст­лив тот, кто та­ит в се­бе та­кую бо­же­ствен­ную ис­кру».

Они об­вен­ча­лись 30 июня 1872 го­да и про­жи­ли в люб­ви и со­гла­сии 37 лет. На­деж­да Ни­ко­ла­ев­на ро­ди­ла ком­по­зи­то­ру се­ме­рых де­тей. К со­жа­ле­нию, двое из них – Сла­вик и Ма­ша – умер­ли со­всем кро­ха­ми. Но су­пру­ги все­гда бы­ли вме­сте – и в го­ре, и в радости, и в ра­бо­те: да­же в ка­би­не­те Рим­ско­го-кор­са­ко­ва друг про­тив дру­га сто­я­ли два их ра­бо­чих сто­ла. Же­на пра­ви­ла кор­рек­ту­ры, пе­ре­кла­ды­ва­ла для фор­те­пи­а­но сим­фо­ни­че­скую и опер­ную му­зы­ку му­жа, бы­ла хо­зяй­кой их го­сте­при­им­ных му­зы­каль­ных ве­че­ров, ко­то­рые позд­нее ста­ли име­но­вать­ся «кор­са­ков­ски­ми сре­да­ми». На них в ав­тор­ском ис­пол­не­нии звучали про­из­ве­де­ния уче­ни­ков и дру­зей ком­по­зи­то­ра – Стра­вин­ско­го, Скря­би­на, Рах­ма­ни­но­ва и дру­гих, пел Фе­дор Ша­ля­пин.

Ле­том Ни­ко­лай Ан­дре­евич с се­мьей непре­мен­но вы­би­рал­ся из го­ро­да в де­рев­ню. Не­брос­кую при­ро­ду рус­ской глу­бин­ки он вос­при­ни­мал экс­та­ти­че­ски, впро­чем, он не ме­ди­ти­ро­вал, си­дя под де­ре­вом, а по­про­сту со­би­рал гри­бы, яго­ды, ва­рил с же- ной ва­ре­нье, да­же раз­во­дил цып­лят. Этот пат­ри­ар­халь­ный дач­ный уклад силь­нее все­го воз­буж­дал его му­зы­каль­ную мысль, а раз­би­тый и рас­стро­ен­ный ро­яль не был по­ме­хой со­чи­не­нию. Так, в 1880-м в де­ре­вень­ке Сте­ле­во ком­по­зи­тор на­пи­сал «Сне­гу­роч­ку», ве­ро­ят­но, са­мую силь­ную и тро­га­тель­ную из сво­их ска­зоч­ных опер.

НА СЛУЖ­БЕ МУ­ЗЫ­КЕ, ФЛОТУ И ЦАРЮ

В ян­ва­ре 1872 го­да Римский-кор­са­ков го­то­вил­ся по­ста­вить на сцене свою опе­ру «Пс­ко­ви­тян­ка». По за­ве­ден­ной си­сте­ме он пред­ста­вил цен­зо­ру либ­рет­то и в от­вет по­лу­чил спи­сок пра­вок: сло­ва «ве­че, воль­ни­ца» и то­му по­доб­ные изъ­яли, по­ре­ко­мен­до­вав убрать ма­лей­ший на­мек на рес­пуб­ли­кан­скую фор­му прав­ле­ния во Пс­ко­ве. Так­же не до­пус­кал­ся на сце­ну и сам царь Иван, цен­зу­ра ссы­ла­лась на ни­ко­ла­ев­ский указ 1837 го­да, доз­во­ляв­ший вы­во­дить ца­рей в тра­ге­ди­ях и дра­мах, но за­пре­щав­ший им по­яв­лять­ся в опе­рах: «а вдруг царь пе­сен­ку за­по­ет, нехо­ро­шо...» И все же ком­по­зи­тор, по­хло­по­тав че­рез ве­ли­ко­го кня­зя Кон­стан­ти­на, до­бил­ся то­го, что «его царь Иван» по­явил­ся на опер­ной сцене. Впро­чем, по­доб­ная ис­то­рия по­вто­ри­лась три­на­дца­тью го­да­ми поз­же с опе­рой

по го­го­лев­ской «Но­чи пе­ред Рож­де­ством». В тот раз на сце­ну не вы­пус­ка­ли опер­ную ца­ри­цу. Но и то­гда Римский-кор­са­ков от­сто­ял либ­рет­то.

По­сле «Пс­ко­ви­тян­ки» ком­по­зи­то­ру уда­лось, на­ко­нец, снять опо­сты­лев­ший во­ин­ский мун­дир. Мор­ское ми­ни­стер­ство, осо­знав, что дер­жит в под­чи­нен­ных при­знан­но­го му­зы­кан­та, пред­ло­жи­ло ему граж­дан­скую должность ин­спек­то­ра мор­ских хо­ров: «Ты спра­ши­ва­ешь, на ка­ком ин­стру­мен­те он те­перь иг­ра­ет, – пи­са­ла о му­же На­деж­да Ни­ко­ла­ев­на, – но луч­ше спро­сить, на ка­ких, по­то­му что в на­сто­я­щее вре­мя в на­шем до­ме на­хо­дят­ся тром­бон, ту­ба, вал­тор­на, кор­нет, тру­ба, флей­та и две ду­доч­ки...» Осво­ив ду­хо­вые ин­стру­мен­ты, Ни­ко­лай Ан­дре­евич ко­ле­сил по окра­ин­ным гар­ни­зо­нам им­пе­рии, са­мо­лич­но ста­но­вил­ся ди­ри­жи­ро­вать за­ху­да­лы­ми во­ен­ны­ми ор­кест­ра­ми, иг­рал по один­на­дцать ча­сов кря­ду, ра­зу­чи­вая с под­опеч­ны­ми но­вый ре­пер­ту­ар. Ста­сов, на­блю­дая ин­спек­тор­ский пыл Ни­ко­лая Ан­дре­еви­ча, пред­ре­кал, что быть ему ди­рек­то­ром при­двор­ной ка­пел­лой. Ока­за­лось, как в во­ду гля­дел: спу­стя де­сять лет, в 1883-м, управ­ля­ю­щим При­двор­ной ка­пел­лой был на­зна­чен Ба­ла­ки­рев, а его за­ме­сти­те­лем – Римский-кор­са­ков. То­гда, к сво­е­му ужа­су, ком­по­зи­тор вы­яс­нил, что без­ала­бер­ность и ха­ос, про­цве­та­ю­щие в во­ен­ных ор­кест­рах, жи­вы и в ка­пел­ле при цар­ском дво­ре. Ни­ко­лай Ан­дре­евич пи­сал: «Вз­рос­лые пев­чие бо­лее или ме­нее бла­го­ду­ше­ство­ва­ли. Без­гра­мот­ных же маль­чи­ков, за­би­тых и невос­пи­тан­ных, при спа­де­нии с го­ло­са уволь­ня­ли из ка­пел­лы на все че­ты­ре сто­ро­ны, неве­же­ствен­ных и не при­учен­ных к тру­ду. Мно­гие спи­ва­лись и про­па­да­ли». Римский-кор­са­ков ре­ши­тель­но взял­ся за ис­прав­ле­ние де­ла, от­крыв ин­стру­мен­таль­ный и ре­гент­ский клас­сы, что поз­во­ля­ло утра­тив­шим го­лос пев­чим по­лу­чить об­ра­зо­ва­ние и сме­нить род де­я­тель­но­сти.

Ком­по­зи­тор под­час жа­ло­вал­ся, что служ­ба от­ни­ма­ет чрез­мер­но мно­го вре­ме­ни, и все же имен­но в на­ча­ле вось­ми­де­ся­тых он на­пи­сал опе­ры «Сне­гу­роч­ка», «Май­ская ночь», сю­и­ты «Ше­хе­ра­за­да», «Ис­пан­ское ка­прич­чио»... И вновь цен­зо­ры не да­ли ему по­коя: ком­по­зи­то­ра об­ви­ни­ли в пла­ги­а­те на­род­ных ме­ло­дий. Преж­де Римский-кор­са­ков со­ста­вил ве­ли­ко­леп­ный сбор­ник пе­сен рус­ской глу­бин­ки, и те­перь эти на­пе­вы, ис­поль­зо­ван­ные в опе­рах, да­ли по­вод су­дить о нем как о «не спо­соб­ном к со­зда­нию соб­ствен­ных ме­ло­дий». Горь­ко бы­ло еще и от­то­го, что и близ­кий друг Му­сорг­ский остал­ся рав­но­ду­шен к «Май­ской но­чи». Но к то­му вре­ме­ни Мо­дест Пет­ро­вич был уже со­всем плох: его ра­зум вко­нец оту­ма­нил­ся ал­ко­го­лем, слу­ча­лись при­сту­пы бе­лой го­ряч­ки... Вес­ной 1881 го­да боль­но­го гос­пи­та­ли­зи­ро­ва­ли, но док­то­ра ока­за­лись бес­силь­ны: 16 мар­та Му­сорг­ский скон­чал­ся. По смер­ти ком­по­зи­то­ра Ни­ко­лай Ан­дре­евич за­брал к се­бе все его ру­ко­пи­си и на­брос­ки, что­бы ор­кест­ро­вать и пра­вить со­чи­не­ния по­кой­но­го дру­га: опе­ру «Хо­ван­щи­на», эс­ки­зы «Со­ро­чин­ской яр­мар­ки», мно­го­чис­лен­ные неокон­чен­ные ро­ман­сы и хо­ры. «Все это бы­ло в крайне несо­вер­шен­ном ви­де; встре­ча­лись неле­пые, бес­связ­ные гар­мо­нии, без­об­раз­ное го­ло­со­ве­де­ние... При всем том со­чи­не­ния бы­ли та­лант­ли­вы и свое­об­раз­ны». Два го­да Ни­ко­лай Ан­дре­евич пра­вил пар­ти­ту­ры Му­сорг­ско­го, и да­же пе­ре­ор­кест­ро­вал его «Бо­ри­са Го­ду­но­ва». Он пи­сал: «мне ка­жет­ся, что ме­ня да­же зо­вут Мо­де­стом Пет­ро­ви­чем, а не Ни­ко­ла­ем Ан­дре­еви­чем, и что я со­чи­нил “Хо­ван­щи­ну” и, по­жа­луй, да­же “Бо­ри­са”».

Со смер­тью Му­сорг­ско­го охла­жде­ние меж­ду Ба­ла­ки­ре­вым и про­чи­ми чле­на­ми «Мо­гу­чей куч­ки» усу­гу­би­лось. Преж­ние « пи­том­цы » Балакирева твор­че­ски воз­му­жа­ли, те­перь они яв­но ви­де­ли огре­хи в тех­ни­ке ди­ри­жи­ро­ва­ния и ком­по­зи­ции

сво­е­го ку­ми­ра. К то­му же пе­ре­ме­нил­ся и ха­рак­тер Балакирева, он стал фа­на­тич­но суе­ве­рен, был бо­лез­нен­но добр к жи­вот­ным и ча­сто озлоб­лял­ся на лю­дей.

В то же вре­мя в на­ча­ле 1880-х в Пе­тер­бур­ге во­круг ме­це­на­та, из­да­те­ля и устро­и­те­ля кон­цер­тов Бе­ля­е­ва об­ра­зо­вал­ся аль­тер­на­тив­ный му­зы­каль­ный кру­жок. В него вхо­ди­ли ком­по­зи­то­ры, ак­ком­па­ни­а­то­ры, пев­цы. Римский-кор­са­ков встал во гла­ве бе­ля­ев­ско­го круж­ка, что не мог­ло по­нра­вить­ся Ба­ла­ки­ре­ву. В 1887 го­ду, ко­гда из жиз­ни ушел и Бо­ро­дин (Ни­ко­лай Ан­дре­евич за­кон­чил за ним «Кня­зя Иго­ря»), «Мо­гу­чая куч­ка» рас­па­лась без­воз­врат­но. Римский-кор­са­ков пи­сал: «Кру­жок Балакирева со­от­вет­ство­вал пе­ри­о­ду бу­ри и на­тис­ка в раз­ви­тии рус­ской му­зы­ки, кру­жок Бе­ля­е­ва – пе­ри­о­ду спо­кой­но­го ше­ствия впе­ред. Все пя­те­ро чле­нов ба­ла­ки­рев­ско­го круж­ка бы­ли при­зна­ны впо­след­ствии за круп­ных пред­ста­ви­те­лей рус­ско­го му­зы­каль­но­го твор­че­ства; бе­ля­ев­ский по со­ста­ву был раз­но­об­ра­зен».

Ле­том 1889-го Бе­ля­ев устро­ил для Рим­ско­го-кор­са­ко­ва два кон­цер­та в Па­ри­же, но на рус­скую му­зы­ку в ту по­ру за гра­ни­цей мо­ды не бы­ло, а Бе­ля­ев по­ску­пил­ся на ре­кла­му, и кон­цер­ты про­шли без ан­шла­гов. Уте­ше­ние при­шло го­дом поз­же, ко­гда ком­по­зи­то­ра по­зва­ли ди­ри­жи­ро­вать кон­цер­та­ми рус­ской му­зы­ки в Брюс­сель. Там он по­зна­ко­мил­ся с Гри­гом, Хан­сом Рих­те­ром и дру­ги­ми ев­ро­пей­ски­ми му­зы­каль­ны­ми зна­ме­ни­то­стя­ми.

Но по воз­вра­ще­нии до­мой его ожи­да­ла че­ре­да пе­чаль­ных со­бы­тий: в один год умер­ла мать Рим­ско­го-кор­са­ко­ва, его сы­нок Сла­ва, за­хво­ра­ла ту­бер­ку­ле­зом ма­лень­кая Ма­ша... Семейные го­ре­сти, а воз­мож­но, и под­на­ко­пив­ша­я­ся уста­лость при­ве­ли к за­тяж­но­му пе­ри­о­ду твор­че­ской де­прес­сии. Ком­по­зи­тор пе­ре­ра­бо­тал свою «Пс­ко­ви­тян­ку», но «с уси­ли­ем и от­вра­ще­ни­ем». За­нял­ся изу­че­ни­ем фи­ло­со­фии и исто­рии му­зы­ки, на­пи­сал ста­тьи о Глин- ке и Мо­цар­те, тут же по­ка­зав­ши­е­ся ему незре­лы­ми. Од­на­жды он по­чув­ство­вал край­нее утом­ле­ние, мыш­ле­ние ста­ло спу­тан­ным, вско­ре тревожные симп­то­мы по­вто­ри­лись. Появились на­вяз­чи­вые идеи. Ком­по­зи­тор ис­пы­ты­вал острую по­треб­ность в пе­ре­ме­нах, и да­же по­ду­мы­вал о пе­ре­ез­де из Пе­тер­бур­га в Моск­ву, где, как ему ка­за­лось, к нему вер­нет­ся спо­соб­ность к со­чи­ни­тель­ству. Од­на­ко пе­ре­ез­да так и не по­сле­до­ва­ло. Твор­че­ский кри­зис про­длил­ся бо­лее пя­ти лет, но в ито­ге при­вел Ни­ко­лая Ан­дре­еви­ча к но­во­му крайне ин­тен­сив­но­му всплес­ку ком­по­зи­тор­ской мыс­ли – уже бу­дучи пя­ти­де­ся­ти­лет­ним, Римский-кор­са­ков од­но за дру­гим на­пи­сал про­из­ве­де­ния, при­знан­ные те­перь «про­грамм­ны­ми»: опе­ру по Го­го­лю «Ночь пе­ред Рож­де­ством», опе­ры «Сад­ко», «Царская неве­ста».

БУРНЫЕ РЕВОЛЮЦИОННЫЕ

В 1905 го­ду преж­де да­ле­кий от по­ли­ти­ки ком­по­зи­тор ока­зал­ся в са­мой гу­ще по­ли­ти­че­ско­го скан­да­ла. Со дня зло­ве­ще­го 9 ян­ва­ря, ко­гда бы­ли рас­стре­ля­ны сот­ни лю­дей, иду­щих к царю с че­ло­бит­ной, в Пе­тер­бур­ге на­ча­лись вол­не­ния. Они за­тро­ну­ли да­же кон­сер­ва­то­рию: пе­ре­пу­ган­ная ди­рек­ция бы­ла го­то­ва при­бег­нуть к по­мо­щи по­ли­ции, что­бы усми­рить за­чин­щи­ков бес­по­ряд­ков в сте­нах учеб­но­го за­ве­де­ния. Ни­ко­лай Ан­дре­евич вы­сту­пил в за­щи­ту сту­ден­тов, а в га­зе­те «Русь» на­пе­ча­тал от­кры­тое пись­мо о необ­хо­ди­мо­сти сме­стить ре­ак­ци­он­ное ру­ко­вод­ство. Но вы­шло ина­че: са­мо­го Рим­ско­го-кор­са­ко­ва уво­ли­ли из про­фес­со­ров кон­сер­ва­то­рии без со­гла­сия на то ху­до­же­ствен­но­го со­ве­та. Вслед за ним доб­ро­воль­но уво­ли­лись Ля­дов, Гла­зу­нов и не­ко­то­рые дру­гие про­фес­со­ра, ком­по­зи­то­ру ста­ли при­хо­дить сот­ни пи­сем со­чув­ствия, га­зе­ты об­ру­ши­лись на кон­сер­ва­тор­скую ди­рек­цию. Его по­пу­ляр­ность в кру­гу воль­но­дум­цев рос­ла. В те­ат­ре Ко­мис­сар­жев­ской, по­сле по­ста-

нов­ки опе­ры «Ка­щей Бес­смерт­ный» ав­то­ра при­вет­ство­ва­ли на сцене, и тут в за­ле раз­да­лись кри­ки «До­лой са­мо­дер­жа­вие!», под­нял­ся шум и гам, по­ли­ция за­кры­ла концерт. По­сле ин­ци­ден­та ис­пол­не­ние со­чи­не­ний Рим­ско­го-кор­са­ко­ва в Пе­тер­бур­ге за­пре­ти­ли, при­ме­ру сто­ли­цы по­сле­до­ва­ли и про­вин­ци­аль­ные те­ат­ры.

Толь­ко к ок­тяб­рю, по­сле но­вых кро­во­про­лит­ных сты­чек ма­ни­фе­стан­тов с сол­да­та­ми, по­сле ре­прес­сий и сму­ты, про­изо­шло по­слаб­ле­ние ре­жи­ма, и ху­до­же­ствен­ный со­вет при­гла­сил всех опаль­ных про­фес­со­ров вер­нуть­ся на­зад. Римский-кор­са­ков пи­сал то­гда: «Я – боль­шой скеп­тик, а по­то­му де­ла вр ос­сии мне пред­став­ля­ют­ся весь­ма дрян­ны­ми. У нас нет со­гла­сия, един­ства, все враз­брод идет, по­это­му успе­ха нет... А сколь­ко кро­ви про­ли­то!»

Тем вре­ме­нем в Ев­ро­пе му­зы­ка Рим­ско­гоКор­са­ко­ва на­хо­ди­ла все но­вых по­чи­та­те­лей: в 1907 го­ду в Па­ри­же с вос­тор­гом при­ня­ли «Сне­гу­роч­ку», а «Бо­ри­са Го­ду­но­ва» да­ва­ли в ре­дак­ции Ни­ко­лая Ан­дре­еви­ча. Арию Бо­ри­са пел Фе­дор Ша­ля­пин, успех рус­ской му­зы­ки был оглу­ши­тель­ным. Но ком­по­зи­тор уже не вы­ез­жал за ру­беж, он чув­ство­вал се­бя все хуже, из­но­си­лось серд­це, на­сти­га­ли при­сту­пы уду­шья. В мае 1908-го се­мья увез­ла Ни­ко­лая Ан­дре­еви­ча по­пра­вить здо­ро­вье в де­рев­ню, в усадь­бу Лю­бенск. Здесь же скром­но, по-до­маш­не­му от­празд­но­ва­ли сва­дьбу млад­шей до­че­ри. В са­ду цве­ли яб­ло­ни, си­рень буй­ство­ва­ла ли­ло­вой ки­пе­нью, и ком­по­зи­тор, по­чув­ство­вав се­бя луч­ше, за­ду­мы­вал­ся о «но­вой спе­ци­аль­но во­каль­ной опе­ре». Од­на­ко в ночь на 8 июня 1908 го­да раз­ра­зи­лась силь­ней­шая гро­за, и ком­по­зи­то­ру вне­зап­но ста­ло хуже – слу­чил­ся по­след­ний, ро­ко­вой при­ступ уду­шья... Его по­хо­ро­ни­ли в Алек­сан­дро-нев­ской лав­ре, ря­дом с ушед­ши­ми преж­де учи­те­ля­ми и дру­зья­ми – Ба­ла­ки­ре­вым, Бо­ро­ди­ным, Му­сорг­ским, Чай­ков­ским.

Всю свою жизнь Рим­ско­му-кор­са­ко­ву при­шлось сра­жать­ся с по­сред­ствен­но­стью, ко­то­рая от­ка­зы­ва­ла ему в са­мо­быт­но­сти и та­лан­те. Мно­го­чис­лен­ные ху­ли­те­ли и цен­зо­ры ком­по­зи­то­ра так и не по­ня­ли глав­но­го: он не ко­пи­ро­вал зву­ков при­ро­ды и на­род­ных хо­ро­во­дов, он на­шел в них осо­бую, пер­во­быт­ную гар­мо­нию и ге­ни­аль­но пе­ре­ло­жил ее на чи­стый язык клас­си­че­ско­го ис­кус­ства. И тем обес­смер­тил свою му­зы­ку.

Newspapers in Russian

Newspapers from Ukraine

© PressReader. All rights reserved.