СЕР­ГЕЙ ТРУБЕЦКОЙ: ЧЕСТЬ ИМЕЮ ОТСТУПИТЬ

О де­каб­ри­стах , пред­ва­рив­ших

Lichnosti - - СЕРГЕЙ ТРУБЕЦКОЙ: ИМЕЮ ЧЕСТЬ ОТСТУПИТЬ -

ПРОВИНЦИАЛ ЦАРСКИХ КРОВЕЙ

Не­яв­ка на Се­нат­скую пло­щадь не обе­ли­ла Тру­бец­ко­го пе­ред ли­цом но­во­го са­мо­держ­ца Ни­ко­лая: он по­пал в неми­лость как за­чин­щик и идео­лог вос­ста­ния, и дол­жен был раз­де­лить судь­бу про­чих за­го­вор­щи­ков. Од­на­ко от неми­ну­е­мой каз­ни кня­зя Сер­гея Пет­ро­ви­ча Тру­бец­ко­го спас­ло про­ис­хож­де­ние. Он при­над­ле­жал к ро­ду Ге­ди­ми­но­ви­чей, их ди­на­стия и ди­на­стия Рю­ри­ко­ви­чей со­став­ля­ли эли­ту рос­сий­ско­го дво­рян­ства. По пре­да­нию, еще в XIV ве­ке по­то­мок вла­ды­ки Лит­вы Ге­ди­ми­на князь Дмит­рий Оль­гер­до­вич в хо­де рус­ско-ли­тов­ской вой­ны доб­ро­воль­но пе­ре­шел на сто­ро­ну Мос­ко­вии и по­мог ру­си­чам одер­жать по­бе­ду над та­та­ра­ми на Ку­ли­ко­вом по­ле. С тех пор ли­тов­ские кня­зья счи­та­ли сво­ей вот­чи­ной Русь. А в 1613 го­ду князь Дмит­рий Ти­мо­фе­е­вич Трубецкой да­же пре­тен­до­вал на мос­ков­ский пре­стол. По­сле вой­ны с по­ля­ка­ми и низ­вер­же­ния по­том­ка Рю­ри­ко­ви­чей – кня­зя Ва­си­лия Шуй­ско­го – пре­стол оста­вал­ся ва­кант­ным. Од­на­ко ко­ро­ны Трубецкой так и не по­лу­чил: бо­яре на Зем­ском со­бо­ре из­бра­ли мо­нар­хом ме­нее вли­я­тель­но­го и бо­лее ло­яль­но­го им молодого кня­зя Ми­ха­и­ла Ро­ма­но­ва. Но фор­маль­но Ро­ма­но­вы и Тру­бец­кие оста­ва­лись ров­ней. Вто­рые вла­де­ли по­на­ча­лу об­шир­ным, а за­тем раз­дроб­лен­ным име­ни­ем в окрест­но­стях го­ро­да Труб­чевск (ныне Брян­ской об­ла­сти), от него и об­ра­зо­ва­ли ро­до­вую фа­ми­лию. Отец на­ше­го ге­роя, Петр Сер­ге­е­вич Трубецкой, был по­ме­щи­ком сред­ней ру­ки, в Ни­же­го­род­ской гу­бер­нии вла­дел име­ни­ем Лап­ши­ха. Бле­стя­щей ка­рье­ры он не сде­лал, вы­ше чи­на по­слан­ни­ка в Ту­рине не вы­слу­жил­ся, ра­но вы­шел в от­став­ку и жил боль­шей ча­стью в де­ревне. Же­нил­ся Петр Сер­ге­е­вич на Да­рье Алек­се­евне Гру­зин­ской – де­ви­це ис­тин­но царских кровей. Свет­лей­шая княж­на при­хо­ди­лась внуч­кой гру­зин­ско­му ца­рю Бак­ка­ру Тре­тье­му и пра­внуч­кой Алек­сан­дру Мен­ши­ко­ву – спо­движ­ни­ку Пет­ра Пер­во­го. Впро­чем, брак ока­зал­ся не слиш­ком дол­гим: Да­рья Алек­се­ев­на умер­ла оче­ред­ны­ми ро­да­ми, оси­ро­тив пя­те­рых де­тей, из ко­то­рых ше­сти­лет­ний Сер­гей был стар­шим. Он ро­дил­ся 29 ав­гу­ста 1790 го­да в Ниж­нем Нов­го­ро­де. До 17 лет, вп­лоть до отъ­ез­да в Моск­ву для уче­бы в уни­вер­си­те­те, Сер­гей рос и вос­пи­ты­вал­ся в име­нии от­ца, где по­лу­чил ти­пич­но про­вин­ци­аль­ное до­маш­нее об­ра­зо­ва­ние. «Дядь­кой» Се­ре­жи был жи­ву­щий в се­мье ан­гли­ча­нин Изен­вуд, фран­цуз­ско­му учил квар­ти­ру­ю­щий в их до­ме ка­пи­тан ко­ро­лев­ской служ­бы Стад­лер, а немец­кий, рус­ский и ма­те­ма­ти­ку маль­чи­ку пре­по­да­ва­ли при­хо­дя­щие учи­те­ля. На де­ле «бле­стя­щее» об­ра­зо­ва­ние Тру­бец­ко­го, о ко­то­ром ча­сто пи­шут в его био­гра­фи­ях, бы­ло, ско­рее, са­мо­об­ра­зо­ва­ни­ем, по­лу­чен­ным уже в со­зна­тель­ных ле­тах в Пе­тер­бур­ге и Па­ри­же.

В Мос­ков­ском уни­вер­си­те­те, вспо­ми­нал Трубецкой, он слу­шал «неко­то­рые лек­ции и на дом при­хо­ди­ли учи­те­ля фор­ти­фи­ка­ции и ма­те­ма­ти­ки». В ту по­ру Мос­ков­ский уни­вер­си­тет не ко­ти­ро­вал­ся сре­ди выс­шей зна­ти: ту­да по­сту­па­ли раз­но­чин­цы и де­ти дво­рян по­бед­нее. Ге­не­раль­ские от­прыс­ки, на­це­лен­ные на ско­рую ка­рье­ру при дворе, шли в Па­же­ский кор­пус, от­ку­да по окон­ча­нии их опре­де­ля­ли под­по­ру­чи­ка­ми в при­ви­ле­ги­ро­ван­ные гвар­дей­ские полки. Наш ге­рой, ре­шив­ший­ся на во­ен­ную ка­рье­ру, хоть и по­сту­пил в лейб-гвар­дии Се­ме­нов­ский полк, но на­чал с низ­ше­го чи­на – под­пра­пор­щи­ка.

ПОД ФРАНЦУЗСКИМИ ПУЛЯМИ

Гра­фи­ня Блу­до­ва, вспо­ми­ная Сер­гея 18-лет­ним, пи­са­ла: «В пер­вой мо­ло­до­сти он был необы­чай­но кра­сив, бли­ста­те­лен, ло­вок, с ка­ким-то ухар­ством, ко­то­рое гра­ни­чит с от­ва­гой». Но од­но де­ло – бли­стать на ба­лу, а иное – от­ли­чать­ся в бо­ях. Уже в ле­то 1812 го­да в со­ста­ве сво­е­го пол­ка 22-лет­ний князь вы­сту­пил против фран­цу­зов: шла вой­на с На­по­лео­ном. В ав­гу­сте, в пе­ре­лом­ном Бо­ро­дин­ском сра­же­нии, Се­ме­нов­ский полк два дня про­сто­ял

Свер­ху вниз: вид на зда­ние Мос­ков­ско­го университета во вре­ме­на, ко­гда там учил­ся наш ге­рой; Да­рья Алек­се­ев­на Тру­бец­кая, урож­ден­ная Гру­зин­ская

в ре­зер­ве, и лишь на тре­тий, 26 ав­гу­ста, был вы­ве­ден на по­ле боя. Од­но­пол­ча­нин Тру­бец­ко­го Иван Якуш­кин вспо­ми­нал о про­яв­лен­ном его дру­гом хлад­но­кро­вии: «Под Бо­ро­ди­ном он про­сто­ял 14 ча­сов под яд­ра­ми и кар­те­чью с та­ким же спо­кой­стви­ем, с ка­ким он си­дит, иг­рая в шах­ма­ты. Под Куль­мом две ро­ты Се­ме­нов­ско­го пол­ка, не имея ни па­тро­на в кар­мане, бы­ли по­сла­ны на­чаль­ством с од­ним хо­лод­ным ору­жи­ем и гром­ким рус­ским “ура” про­гнать фран­цу­зов, стре­ляв­ших с опуш­ки ле­са. Трубецкой, несмотря на сви­стя­щие непри­я­тель­ские пу­ли, шел спо­кой­но впе­ре­ди сол­дат, раз­ма­хи­вая шпа­гой над го­ло­вой». Князь не еди­но­жды был на пе­ре­до­вой: во­е­вал под Та­ру­ти­ном, Ма­лым Яро­слав­цем, с вой­ска­ми пе­ре­прав­лял­ся че­рез Не­ман, Вис­лу, Одер и Эль­бу, но с по­бе­ди­те­ля­ми до Па­ри­жа так и не до­шел: был ра­нен в бед­ро под Лейп­ци­гом и от­прав­лен в ла­за­рет. За лич­ную храб­рость и от­ва­гу был на­граж­ден ор­де­на­ми св. Ан­ны 2-й и 4-й сте­пе­ней и св. Вла­ди­ми­ра. Ве­ро­ят­но, вой­на, как пер­вое се­рьез­ное ис­пы­та­ние, из­ле­чи­ла его от по­каз­ной уда­ли – он стал осмот­ри­те­лен, осто­ро­жен, тес­но­го во­ин­ско­го бра­та­ния сто­ро­нил­ся. Од­но­пол­чане от­ме­ча­ли, что он «не ли­шен спо­соб­но­сти к силь­ным и глу­бо­ким чув­ствам», но при­том крайне сдер­жан. 30 июля 1814 го­да Се­ме­нов­ский полк рас­квар­ти­ро­ва­ли в Пе­тер­бур­ге. Трубецкой и его од­но­каш­ни­ки вер­ну­лись ге­ро­я­ми сра­же­ний, по­ви­дав­ши­ми Ев­ро­пу и во мно­гом оза­да­чен­ные от­ста­ло­стью и кос­но­стью сво­ей по­бе­ди­тель­ни­цы-от­чиз­ны.

А БЫЛ ЛИ МАСОНСКИЙ ЗАГОВОР?

В Пе­тер­бур­ге Трубецкой по­се­лил­ся в офи­цер­ском кор­пу­се Се­ме­нов­ско­го пол­ка, где жи­ли и его то­ва­ри­щи Иван Якуш­кин, Ни­ки­та Му­ра­вьев и Мат­вей Му­ра­вьев-апо­стол, Иван Щер­ба­тов.

Свер­ху вниз: Луи ­Фран­с­уа Ле­жен. «Сра­же­ние под Моск­вой 7 сен­тяб­ря 1812 го­да»; Сер­гей Му­ра­вьев-апо­стол; Па­вел Пе­стель

Уже в на­ча­ле 1815-го у них об­ра­зо­ва­лась «ар­тель», ин­те­ре­сы ко­то­рой да­ле­ко вы­хо­ди­ли за рам­ки тра­ди­ци­он­ных офи­цер­ских ку­те­жей. Дво­ря­нам взду­ма­лось при­гла­сить про­фес­со­ра Мос­ков­ско­го университета Кар­ла Гер­ма­на, что­бы тот чи­тал им лек­ции по за­ко­но­да­тель­ству, ста­ти­сти­ке и по­лит­эко­но­мии. По­доб­ное вре­мя­пре­про­вож­де­ние, не свой­ствен­ное во­ен­ным, по­бу­ди­ло вла­сти за­слать в их сре­ду до­нос­чи­ка, но тот не на­шел в этом лек­то­рии ни­че­го предо­су­ди­тель­но­го. Впро­чем, уже то­гда, срав­ни­вая уро­вень жиз­ни низ­ших со­сло­вий сво­ей стра­ны и Фран­ции, Трубецкой на­хо­дил, что «со­сто­я­ние России та­ко­во, что неми­ну­е­мо дол­жен по­сле­до­вать пе­ре­во­рот». Так воз­ник­ла идея сек­рет­ной ор­га­ни­за­ции. 9 фев­ра­ля 1816 го­да 14 офи­це­ров, сре­ди ко­то­рых бы­ли гвар­дей­ские офи­це­ры Сер­гей Трубецкой, Ни­ки­та Му­ра­вьев, Па­вел Пе­стель и дру­гие, на ба­зе «Свя­щен­ной ар­те­ли» и «Се­ме­нов­ской ар­те­ли» учре­ди­ли так на­зы­ва­е­мый «Со­юз спа­се­ния». Его чле­ны со­сто­я­ли так­же и в ма­сон­ской ло­же «Трех доб­ро­де­те­лей» (Трубецкой имел чин на­мест­но­го ма­сте­ра) и, по су­ти, ко­пи­ро­ва­ли ее устав для сво­е­го но­во­го со­об­ще­ства. Впо­след­ствии этот факт дал по­вод ис­тол­ко­вать де­каб­рист­ское вос­ста­ние как масонский заговор. Но это едва ли вер­но, ибо и сре­ди об­ви­ни­те­лей де­каб­ри­стов то­же бы­ли ма­со­ны, к при­ме­ру, Бен­кен­дорф и Спе­ран­ский. «На ма­со­нов, – пи­сал со­вре­мен­ник, – у нас смот­рят как на лю­дей выс­шей ин­тел­ли­ген­ции, как на лю­дей “пе­ре­до­вых”». Ины­ми сло­ва­ми, быть ма­со­ном в дво­рян­ской сре­де и про­по­ве­до­вать их иде­а­лы сво­бо­ды, ра­вен­ства и брат­ства бы­ло мод­но. Чле­ны Со­ю­за спа­се­ния об­суж­да­ли кон­сти­ту­ци­он­ное огра­ни­че­ние мо­нар­хии, су­деб­ную ре­фор­му и осво­бож­де­ние кре­стьян. Од­на­ко уже в сен­тяб­ре 1817-го в Москве об­на­ру­жи­лись тре­вож­ные «симп­то­мы»: про­знав о пла­нах Алек­сандра І вер­нуть под

Свер­ху вниз: со­бра­ние ма­сон­ской ло­жи; Иван Якуш­кин; Сер­гей Трубецкой

­вла­ды­че­ство Поль­шу с ее зем­ля­ми Пра­во­бе­реж­ной Укра­и­ны и Бе­ло­рус­сии, чле­ны об­ще­ства из окру­же­ния ца­ря ста­ли са­мо­воль­но го­то­вить­ся к по­ку­ше­нию. Быв­ший в ту по­ру в Пе­тер­бур­ге Трубецкой немед­лен­но вы­ехал в Моск­ву, что­бы остановить за­чин­щи­ков. Впро­чем, к его при­ез­ду они и са­ми по­осты­ли, од­на­ко сам факт вы­явил несо­гла­со­ван­ность и незре­лость «тай­ных бра­тьев», что и по­слу­жи­ло при­чи­ной рас­па­да Со­ю­за спа­се­ния. В ян­ва­ре 1818 го­да в Москве те же офи­це­ры создали но­вое общество, на­зван­ное Со­ю­зом бла­го­ден­ствия. Пред­по­ла­га­лось, что оно бу­дет ме­нее кон­спи­ра­тив­ным и бо­лее мас­со­вым. Устав пи­са­ли, имея за об­ра­зец прин­ци­пы немец­кой ма­сон­ской ло­жи «Ту­генд­буд». Из но­во­го уста­ва ис­клю­чи­ли пе­сте­лев­ский пункт об «упо­треб­ле­нии кин­жа­ла и яда, ес­ли бы они по­на­до­би­лись». «Тай­ные бра­тья» кля­лись при­не­сти поль­зу Оте­че­ству в сфе­рах «Пра­во­су­дия», «Че­ло­ве­ко­лю­бия», «Про­све­ще­ния» и «На­род­но­го бо­гат­ства». Сам Трубецкой ак­тив­но аги­ти­ро­вал за вступ­ле­ние в Со­юз тех дво­рян, ко­то­рых по­ла­гал на­деж­ны­ми людь­ми, да­вал им чи­тать устав и го­во­рил о пла­нах от­пу­стить на во­лю соб­ствен­ных кре­стьян.

ДВА ГО­ДА В ПА­РИ­ЖЕ

В 1819-м Сер­гей Пет­ро­вич от­был в Ев­ро­пу, в Лон­дон и Па­риж. В его от­сут­ствие вновь обост­рив­ши­е­ся про­ти­во­ре­чия внут­ри Со­ю­за бла­го­ден­ствия до­стиг­ли апо­гея: из 29 чле­нов тай­но­го об­ще­ства лишь пя­те­ро бы­ли граж­дан­ски­ми ли­ца­ми, все про­чие – офи­це­ра­ми. Они про­ти­ви­лись ма­сон­ско­му тео­ре­ти­зи­ро­ва­нию и жаж­да­ли ре­аль­но­го пе­ре­во­ро­та, тем бо­лее что Ев­ро­па вски­па­ла бун­та­ми: в Ис­па­нии во­ен­ные без кро­во­про­ли­тия вве­ли кон­сти­ту­ци­он­ное прав­ле­ние, огра­ни­чив власть Бур­бо­нов, в Гре­ции шла осво­бо­ди­тель­ная вой­на против ту­рок, в Ита­лии ши­ри­лось дви­же­ние кар­бо­на­ри­ев против Ав­стрий­ской им­пе­рии. И по­всю­ду в го­ря­чих точ­ках дей­ство­ва­ли тай­ные офи­цер­ские со­об­ще­ства. За границей Трубецкой про­вел два го­да, а ко­гда вер­нул­ся на ро­ди­ну, ока­за­лось, что по­лу­чил по­вы­ше­ние по служ­бе: за вре­мя его от­сут­ствия в Се­ме­нов­ском пол­ку про­изо­шел мя­теж, все офи­це­ры стро­е­вой служ­бы бы­ли раз­жа­ло­ва­ны, а наш ге­рой не толь­ко остал­ся в сто­роне от за­го­вор­щиц­ко­го де­ла, но и по­лу­чил чин пол­ков­ни­ка. Злые язы­ки утвер­жда­ли, что во Фран­ции князь вовсе не от­ды­хал от служ­бы, а был на­прав­лен ту­да шпи­о­нить, чем и объ­яс­нял­ся его по­сле­ду­ю­щий ка­рьер­ный рост. Од­на­ко у это­го мог­ла быть и иная подо­пле­ка: ма­со­ны счи­та­ли сво­им дол­гом по­мочь каж­до­му чле­ну ор­де­на под­нять­ся по слу­жеб­ной лест­ни­це. Не ис­клю­че­но, что Тру­бец­ко­го опе­ка­ли его тай­ные бра­тья из выс­ше­го офи­цер­ско­го со­ста­ва. Впро­чем, еще од­ной це­лью по­езд­ки,

ес­ли ве­рить сви­де­тель­ству М. Бе­сту­же­ва-рю­ми­на, бы­ли встре­чи с из­вест­ны­ми французскими «пуб­ли­ци­ста­ми», с ко­то­ры­ми Трубецкой со­ве­то­вал­ся об ос­но­вах го­су­дар­ствен­но­го по­ряд­ка, раз­ра­бо­тан­ных тай­ным об­ще­ством. Но ка­ко­вы бы ни бы­ли тай­ные при­чи­ны за­гра­нич­но­го от­пус­ка, его яв­ная сто­ро­на вско­ре ста­ла из­вест­на все­му пе­тер­бург­ско­му выс­ше­му све­ту: в Па­ри­же 31-лет­ний князь же­нил­ся. Два­дца­ти­лет­няя Ека­те­ри­на Ла­валь, неве­ста Тру­бец­ко­го, бы­ла на­по­ло­ви­ну фран­цу­жен­кой. Ее отец, ро­я­лист Жан-шарль-фран­с­уа де Ла Валь, во вре­мя Ве­ли­кой фран­цуз­ской ре­во­лю­ции бе­жал в Пе­тер­бург, где же­нил­ся на на­след­ни­це мяс­ни­ков­ских ку­пе­че­ских мил­ли­о­нов Алек­сан­дре Ко­зин­це­вой. В при­да­ное ку­пе­че­ская внуч­ка при­нес­ла фран­цу­зу два с по­ло­ви­ной мил­ли­о­на руб­лей се­реб­ром, име­ния с два­дца­тью ты­ся­ча­ми кре­пост­ных душ, золотые при­ис­ки и боль­шой гор­но­до­бы­ва­ю­щий за­вод на Ура­ле. Став со­вла­дель­цем огром­но­го со­сто­я­ния, Ла­валь смог ссу­дить бег­ло­му ко­ро­лю Фран­ции Лю­до­ви­ку Во­сем­на­дца­то­му три­ста ты­сяч фран­ков, за что тот при воз­вра­ще­нии на пре­стол от­бла­го­да­рил со­оте­че­ствен­ни­ка, да­ро­вав ему граф­ский ти­тул, пе­ре­хо­дя­щий на всех его по­том­ков. Парижский особ­няк мар­ша­ла Ло­бо, сня­тый Ла­ва­ля­ми, был столь же пом­пе­зен, как и их дво­рец на Ан­глий­ской ­на­бе­реж­ной

Свер­ху вниз: Ио­ганн Герт­нер. «Санк­тПе­тер­бург. Ан­глий­ская на­бе­реж­ная»; Ека­те­ри­на Ла­валь, в за­му­же­стве кня­ги­ня Тру­бец­кая. На стра­ни­це сле­ва – Рус­ский храм Алек­сандра Нев­ско­го в Па­ри­же, где вен­ча­лись Тру­бец­кие

в­пе­тер­бур­ге, где Ка­тиш рос­ла в окру­же­нии ми­ро­вых ше­дев­ров – ан­тич­ных ста­туй, рим­ской мо­за­и­ки вре­мен им­пе­ра­то­ра Не­ро­на, по­ло­тен Ру­бен­са и Рем­бранд­та, и име­ла воз­мож­ность поль­зо­вать­ся биб­лио­те­кой в пять ты­сяч то­мов. Де­вуш­ка слы­ла од­ной из са­мых об­ра­зо­ван­ных и ум­ных ба­ры­шень свет­ско­го Пе­тер­бур­га. По вос­по­ми­на­ни­ям ее сест­ры Зи­на­и­ды, «на­руж­но она вы­гля­де­ла изящ­но. По при­ро­де ве­се­лая, в раз­го­во­ре об­на­ру­жи­ва­ла изыс­кан­ность и ори­ги­наль­ность мыс­ли. Прав­ди­вая, ис­крен­няя, увле­ка­ю­ща­я­ся, под­час вспыль­чи­вая, она бы­ла щед­ра до край­но­сти. Ли­цом она бы­ла ме­нее хо­ро­ша, так как бла­го­да­ря оспе ко­жа ее, огру­бев­шая и по­тем­нев­шая, со­хра­ня­ла еще кое-ка­кие сле­ды этой ужас­ной болезни». Для Тру­бец­ко­го брак с на­след­ни­цей огром­но­го со­сто­я­ния был, несо­мнен­но, вы­го­ден, тем бо­лее что сам он по­лу­чил от от­ца все­го 200 душ об­роч­ных кре­стьян. Од­на­ко то был со­юз не толь­ко по рас­че­ту. Лю­бовь су­пру­гов Тру­бец­ких бы­ла вза­им­ной, глу­бо­кой и, как по­ка­за­ли по­сле­ду­ю­щие дол­гие го­ды сов­мест­ной жиз­ни на ка­тор­ге, пре­дан­ной и вер­ной. Ека­те­ри­на Ива­нов­на пер­вой из де­каб­рист­ских жен по­сле­до­ва­ла за му­жем в Си­бирь, при­том не ли­це­ме­ри­ла: при­зна­ва­ла, что бы­ла глу­бо­ко опе­ча­ле­на необ­хо­ди­мо­стью отъ­ез­да, но как лю­бя­щая и вен­чан­ная же­на не ви­де­ла иной до­ли, кро­ме как быть ря­дом с му­жем. Сер­гей Пет­ро­вич при­нял ее са­мо­по­жерт­во­ва­ние с при­зна­тель­но­стью, но и с му­чи­тель­ным со­стра­да­ни­ем.

СЕВЕРНОЕ И ЮЖНОЕ ОБ­ЩЕ­СТВА

Воз­вра­тив­шись осе­нью 1821 го­да в Пе­тер­бург, князь Трубецкой за­стал тай­ный Со­юз бла­го­ден­ствия фор­маль­но уни­что­жен­ным. Ока­за­лось, что еще в ян­ва­ре в Москве со­брал­ся съезд, на ко­то­ром общество рас­па­лось на две ча­сти: Се­вер­ную – уме­рен­ную, осто­рож­ную, под управ­ле­ни­ем Ни­ки­ты Му­ра­вье­ва и Юж­ную – рес­пуб­ли­кан­скую, ра­ди­каль­ную, воз­глав­ля­е­мую Пав­лом Пе­сте­лем. Трубецкой по­на­ча­лу воз­на­ме­рил­ся объединить се­ве­рян и южан и да­же буд­то бы же­лал воз­гла­вить вновь со­бран­ное со­об­ще­ство. И южане, и се­ве­ряне со­став­ля­ли свои про­ек­ты Кон­сти­ту­ции, же­ла­ли аг­рар­ной реформы, упразд­не­ния кре­пост­но­го пра­ва и лик­ви­да­ции са­мо­дер­жав­ной вла­сти. Не­пре­одо­ли­мым пре­пят­стви­ем объ­еди­не­нию слу­жи­ла идея Пе­сте­ля о ца­ре­убий­стве и устра­не­нии мо­нар­хи­че­ской ди­на­стии как необ­хо­ди­мой жерт­ве ра­ди пе­ре­хо­да к рес­пуб­ли­ке. Се­ве­ряне бы­ли го­то­вы огра­ни­чить­ся вве­де­ни­ем кон­сти­ту­ци­он­ной мо­нар­хии без про­ли­тия кро­ви. Од­на­ко Южное общество, имев­шее сто­ли­цей укра­ин­ский Туль­чин и упра­вы в Ва­силь­ко­ве и Ка­мен­ке (со­вре­мен­ные Ки­ев­ская

Свер­ху вниз: Кон­дра­тий Ры­ле­ев, Ни­ки­та Му­ра­вьев, Сер­гей Вол­кон­ский

и Чер­кас­ская об­ла­сти), бы­ло мно­го­чис­лен­нее и силь­нее Се­вер­но­го (из 121 осуж­ден­но­го де­каб­ри­ста 101 бы­ли «южа­на­ми»). По­это­му и план Пе­сте­ля, пред­по­ла­гав­ший на­чать вос­ста­ние в Укра­ине, под­няв под­кон­троль­ные их си­лам во­ин­ские ча­сти, имел боль­ше шан­сов на успех. В феврале 1823-го Трубецкой, вос­поль­зо­вав­шись про­тек­ци­ей ко­ман­ди­ра кор­пу­са кня­зя Щер­ба­ко­ва, вы­ехал в Ки­ев при­нять долж­ность де­жур­но­го штаб-офи­це­ра 4-го пе­хот­но­го кор­пу­са. Поз­же на след­ствии по делу де­каб­ри­стов он по­яс­нял свое же­ла­ние от­быть в Ки­ев необ­хо­ди­мо­стью «осла­бить Пе­сте­ля» ра­ди «предот­вра­ще­ния ги­бе­ли го­су­да­ря и за­го­во­ра». На де­ле же Трубецкой ис­кал спо­со­ба пе­ре­под­чи­нить се­бе под­кон­троль­ные Пе­сте­лю си­лы.

Порт­рет ­ Алек­сандра І ки­сти Джор­джа Доу. 1824

Но­вая долж­ность да­ва­ла кня­зю нема­лую власть. На нем ле­жал пол­ный над­зор не толь­ко над всем кор­пу­сом, но и ча­стич­но над ки­ев­ской по­ли­ци­ей, так как ге­не­рал-гу­бер­на­то­ра в го­ро­де не бы­ло. В ско­ром вре­ме­ни князь об­на­ру­жил, что на Пе­тер­бург уже ушли до­но­сы А.И. Май­бо­ро­ды о тай­ном со­об­ще­стве южан. Вос­поль­зо­вав­шись сво­им по­ло­же­ни­ем, он су­мел свер­нуть опе­ра­цию по вы­яв­ле­нию небла­го­на­деж­ных офи­це­ров и предот­вра­тил аре­сты чле­нов тай­но­го об­ще­ства. При этом Трубецкой дей­ство­вал крайне осто­рож­но, не вы­зы­вая по­до­зре­ний вы­ше­сто­я­щих чи­нов, был скры­тен и не до­ве­рял да­же сво­им со­юз­ни­кам. Тем бо­лее – Пав­лу Пе­сте­лю, ви­дев­ше­му се­бя бу­ду­щим дик­та­то­ром ре­во­лю­ции, эта­ким рус­ским На­по­лео­ном. Пе­стель дей­стви­тель­но су­мел при­об­ре­сти ре­аль­ную власть, при этом для ее достижения не гну­шал­ся и небла­го­вид­ны­ми ме­то­да­ми. На­при­мер, рас­тра­тил 60 ты­сяч ка­зен­ных де­нег для под­ку­па непо­сред­ствен­ных на­чаль­ни­ков и «по­лез­ных делу» со­слу­жив­цев. Не имея пря­мых ры­ча­гов воз­дей­ствия на Пе­сте­ля, Трубецкой на­шел се­бе со­юз­ни­ка из чис­ла южан в ли­це Сер­гея Му­ра­вье­ваА­по­сто­ла, ко­ман­ди­ра вто­ро­го ба­та­льо­на Чер­ни­гов­ско­го пе­хот­но­го пол­ка (впо­след­ствии он стал един­ствен­ным, кто под­нял свой ба­та­льон на вос­ста­ние по­сле 14 де­каб­ря). План Тру­бец­ко­го, раз­ра­бо­тан­ный им с опо­рой на си­лы южан, вы­гля­дел так: в мае 1826 го­да в Бе­лой Церк­ви на во­ен­ных сбо­рах 1-й ар­мии за­го­вор­щи­кам над­ле­жа­ло взять им­пе­ра­то­ра в за­лож­ни­ки, на юге Сер­гей Му­ра­вьев-апо­стол и Ми­ха­ил Бе­сту­жев-рю­мин долж­ны бы­ли под­нять свои во­ин­ские ча­сти и на­пра­вить их на Моск­ву, по пу­ти во­вле­кая в мя­теж все но­вые си­лы. Пав­лу Пе­сте­лю Трубецкой от­во­дил вто­ро­сте­пен­ную роль: ру­ко­во­ди­тель Юж­ной ди­рек­то­рии дол­жен был стать с вой­ска­ми ла­ге­рем в Ки­е­ве. Од­на­ко неожи­дан­ная смерть 47-лет­не­го им­пе­ра­то­ра Алек­сандра І и на­сту­пив­шее вслед за ней «меж­ду­цар­ствие» сме­ша­ло пла­ны.

МЕЖ­ДУ­ЦАР­СТВИЕ

В но­яб­ре 1825-го в Пе­тер­бур­ге ста­ло из­вест­но о тя­же­лой болезни, а за­тем – и кон­чине на­хо­див­ше­го­ся в Та­ган­ро­ге им­пе­ра­то­ра. Со­брав­ши­е­ся на квар­ти­ре Ры­ле­е­ва за­го­вор­щи­ки-се­ве­ряне, как вспо­ми­нал де­каб­рист Обо­лен­ский, «еди­но­глас­но ре­ши­ли, что про­ти­вить­ся вос­ше­ствию на пре­стол но­во­го им­пе­ра­то­ра не бу­дут», по­сколь­ку «пред­при­ни­мать что-то ре­ши­тель­ное в столь ко­рот­кое вре­мя невоз­мож­но». 27 но­яб­ря сто­ли­ца и ар­мия, как по­ла­га­лось, при­сяг­ну­ли но­во­му им­пе­ра­то­ру – бра­ту Алек­сандра І Кон­стан­ти­ну. Од­на­ко Кон­стан­тин Пав­ло­вич, на­мест­ник цар­ства Поль­ско­го, от­ка­зал­ся от

«Те­пер ь ка­жетс я неве­ро ятн ым, чтоб ы во­прос ы, дав­но уже по­ре - шенн ые между об­ра­зо­ван ыми люд ьми , 38 лет то­му на­зад бы­ли во­про­са - ми со­вер­шен­но нов ыми да­же дл я лю­де й, по - чи­та­ем ых то­гда об­ра­зо­ванн ыми , то ест ь дл я лю­де й, ко­то - рые го­во­ри­ли по - фран цуз­ски и бы­ли нескол ько зна­ком ы с фран цуз­ско й сло­вес­ност ью. Вэтом де­ле мы ре­ши­тел ьно бы­ли за­стрел ьщи­ка­ми , или , как го­вор ят фран цуз ы, про - пал ыми реб ята­ми (enfants perdus). (...) Во­об ще сво­бо­да мыс­ле й то­гдаш - не й мо­ло­де­жи пу­га­ла всех » И.Д. Якуш­кин

пре­сто­ла. Был об­на­ро­до­ван его ма­ни­фест об от­ре­че­нии трех­лет­ней дав­но­сти, при­ня­тый Алек­сан­дром І и преж­де хра­нив­ший­ся в тайне. По­втор­ная при­ся­га, на этот раз – Ни­ко­лаю Пав­ло­ви­чу – бы­ла на­зна­че­на на 14 де­каб­ря. По­тен­ци­аль­ный им­пе­ра­тор был не слиш­ком по­пу­ля­рен в сто­ли­це, и за­го­вор­щи­ки пе­ре­ме­ни­ли пла­ны: они ре­ши­ли под­нять вос­ста­ние под пред­ло­гом за­щи­ты за­кон­но­го им­пе­ра­то­ра Кон­стан­ти­на от «узур­па­то­ра» Ни­ко­лая. Князь Трубецкой при­был в Пе­тер­бург 10 но­яб­ря, со­вер­ше­но ни­че­го не зная о болезни им­пе­ра­то­ра и бу­дучи оза­бо­чен­ным со­вер­шен­но иной, се­мей­ной, бе­дой: 21-лет­ний брат же­ны Сер­гея Пет­ро­ви­ча, кор­нет лейб-гвар­дии кон­но­го пол­ка Вла­ди­мир Ла­валь, про­иг­рав­шись в кар­ты, за­стре­лил­ся. Тру­бец­кие уте­ша­ли го­ре­вав­ших ро­ди­те­лей. Од­на­ко чрез­вы­чай­ная си­ту­а­ция с по­втор­ной при­ся­гой но­во­му мо­нар­ху от­влек­ла кня­зя от дел се­мей­ных. Трубецкой ­ре­шил

Сле­ва на­пра­во: лист ру­ко­пи­си «Ма­ни­фе­ста к рус­ско­му на­ро­ду»; Джордж Доу, То­мас Райт. «Порт­рет Ве­ли­ко­го кня­зя Кон­стан­ти­на Пав­ло­ви­ча». 1834

­за­дер­жать­ся в сто­ли­це, он по­ни­мал, что вы­па­да­ет шанс, ко­то­рый бы­ло бы непро­сти­тель­но упу­стить. Пе­тер­бурж­цы за­го­во­ри­ли о необ­хо­ди­мо­сти ко­ор­ди­на­ции дей­ствий Се­вер­но­го, Юж­но­го об­ществ и Мос­ков­ской упра­вы. Трубецкой уже дол­гие го­ды был свя­зу­ю­щим зве­ном между се­ве­ря­на­ми и южа­на­ми, знал чис­лен­ные си­лы южан, уве­рял, что «они го­то­вы вы­сту­пить хоть сей­час». Вполне ло­гич­но, что имен­но в Тру­бец­ком со­рат­ни­ки уви­де­ли гла­ву вос­ста­ния. 10 де­каб­ря его утвер­ди­ли в чине «дик­та­то­ра». Но уже 12 де­каб­ря Трубецкой за­явил, что ему необ­хо­ди­мо вы­ехать на юг, и пред­ло­жил вза­мен се­бя вы­звать из Моск­вы ге­не­ра­ла М.Ф. Орлова. Трубецкой, ве­ро­ят­но, пред­по­чи­тал остать­ся в те­ни и бо­ял­ся воз­вы­ше­ния во вре­мен­ном правительстве Пе­сте­ля, а по­то­му де­лал став­ку на ав­то­ри­тет и вли­я­ние Орлова. 13 де­каб­ря Трубецкой по­слал гон­ца к Сер­гею Му­ра­вье­ву-апо­сто­лу с со­об­ще­ни­ем о вос­ста­нии, но пись­мо при­шлось уни­что­жить еще в дороге, ко­гда ста­ло из­вест­но о по­ра­же­нии. Впро­чем, столь за­поз­дав­шая де­пе­ша едва ли мог­ла по­вли­ять на ход со­бы­тий... Как впо­след­ствии ска­жет Д.И. За­ва­ли­шин, «из­би­рая Тру­бец­ко­го дик­та­то­ром, чле­ны Об­ще­ства недо­ста­точ­но раз­ли­ча­ли во­ен­ную храб­рость от по­ли­ти­че­ско­го му­же­ства, ред­ко со­че­та­е­мых да­же в од­ном ли­це». В ночь с 13 на 14 де­каб­ря Трубецкой со­ста­вил по­след­ний (тре­тий) ва­ри­ант Ма­ни­фе­ста к на­ро­ду, ко­то­рый за­го­вор­щи­ки на­ме­ре­ва­лись огла­сить че­рез Се­нат. Ма­ни­фест от­ме­нял мо­нар­хи­че­скую власть и вво­дил вре­мен­ное прав­ле­ние вп­лоть до за­ме­ны его вы­бор­ным. Пред­по­ла­га­лась от­ме­на соб­ствен­но­сти на лю­дей, то есть кре­пост­ной за­ви­си­мо­сти кре­стьян, со­кра­ще­ние сро­ка во­ин­ской служ­бы до 15 лет, учре­жде­ние про­вин­ци­аль­ных вы­бор­ных прав­ле­ний вме­сто чи­нов­ни­чьих управ, су­деб­ная ре­фор­ма с вве­де­ни­ем су­дов при­сяж­ных. Кон­стан­тин Ры­ле­ев пред­по­ло­жил, что для успе­ха за­ду­ман­но­го им по­на­до­бит­ся 6 ты­сяч че­ло­век и мож­но рас­счи­ты­вать на пре­дан­ность Фин­лянд­ско­го и Из­май­лов­ско­го пол­ков. Их сол­да­там сле­до­ва­ло за­хва­тить Зим­ний дво­рец и аре­сто­вать цар­скую се­мью, взять Ар­се­нал и Пет­ро­пав­лов­скую кре­пость.

Ва­си­лий Тимм. «Лей­б­гвар­дии Кон­ный полк во вре­мя вос­ста­ния 14 де­каб­ря 1825 го­да на Се­нат­ской пло­ща­ди». 1853

По­яс­нить на­ро­ду ис­тин­ную суть про­ис­хо­дя­ще­го де­каб­ри­сты не стре­ми­лись, для тол­пы при­пас­ли вер­сию о том, что от­ре­че­ния Кон­стан­ти­на не бы­ло и но­вая при­ся­га Ни­ко­лаю неза­кон­на. От­то­го и сол­да­ты на Се­нат­ской пло­ща­ди тре­бо­ва­ли «на цар­ство Кон­стан­ти­на и же­ну его Кон­сти­ту­цию» – исто­рия анек­до­тич­ная, но вполне ре­аль­ная.

РОКОВОЙ ДЕНЬ

В на­зна­чен­ный день с са­мо­го утра все пошло не по пла­ну. Вос­став­шие вой­ска, имев­шие це­лью не дать се­на­то­рам при­сяг­нуть но­во­му «узур­па­то­ру», опоз­да­ли: к 11 ча­сам, ко­гда они вы­стро­и­лись на пло­ща­ди, се­на­то­ры уже при­сяг­ну­ли Ни­ко­лаю и бла­го­по­луч­но разъ­е­ха­лись по до­мам. По су­ти, сто­ять на Се­нат­ской пло­ща­ди пе­ред опу­стев­шим зда­ни­ем бы­ло уже неза­чем. По пред­ло­же­нию Ры­ле­е­ва его друг по­ру­чик Петр Ка­хов­ский дол­жен был «от­крыть путь вос­ста­нию»: тай­но про­ник­нуть в Зим­ний дво­рец и со­вер­шить тер­ро­ри­сти­че­ский акт – убить Ни­ко­лая. Од­на­ко Ка­хов­ский не сде­лал это­го, хо­тя впо­след­ствии на Се­нат­ской пло­ща­ди он со­вер­шил дру­гое по­ли­ти­че­ское убий­ство: вы­стре­лил и смер­тель­но ра­нил ге­не­рал-адъ­ютан­та Ми­ло­ра­до­ви­ча, вы­шед­ше­го уго­ва­ри­вать мя­теж­ни­ков сло­жить ору­жие. Ге­рой вой­ны 1812 го­да и член Се­вер­но­го об­ще­ства пол­ков­ник Алек­сандр Бу­ла­тов, на­зна­чен­ный по­мощ­ни­ком Тру­бец­ко­го, в ре­ша­ю­щий мо­мент от­ка­зал­ся взять ко­ман­до­ва­ние над мя­теж­ны­ми пол­ка­ми и за­хва­тить Пет­ро­пав­лов­скую кре­пость. Весь день он разъ­ез­жал непо­да­ле­ку от Се­нат­ской пло­ща­ди, а ве­че­ром сам

«На­не­се­ние смер­тель­ной ра­ны Ми­ло­ра­до­ви­чу 14 де­каб­ря 1825 го­да». 1862. Гра­вю­ра с ри­сун­ка, хра­нив­ше­го­ся в се­мей­ном ар­хи­ве Ми­ло­ра­до­ви­чей

явил­ся в Зим­ний дво­рец и сдал­ся под арест. Спу­стя ме­сяц он по­кон­чил с со­бой в ка­ме­ре все той же Пет­ро­пав­лов­ки. Про­воз­гла­шен­ный дик­та­то­ром вос­ста­ния Сер­гей Трубецкой на пло­ща­ди так и не по­явил­ся. Весь день (обес­пе­чи­вая али­би) он про­вел в об­ще­ствен­ных ме­стах, не уда­ля­ясь от ме­ста мя­те­жа да­лее по­лу­ки­ло­мет­ра. Доль­ше все­го про­был в кан­це­ля­рии Ге­не­раль­но­го шта­ба, Ры­ле­ев ис­кал его по­всю­ду, но так и не на­шел. Князь от­стра­нил­ся от сво­их еди­но­мыш­лен­ни­ков. Как опыт­ный во­ен­ный и контр­раз­вед­чик, Трубецкой еще до на­ча­ла дей­ствий осо­зна­вал, что вос­ста­ние непод­го­тов­ле­но и идет к кра­ху, он бо­ял­ся кро­во­про­ли­тия и пред­ви­дел по­след­ствия, од­на­ко не на­шел в се­бе сил за­явить об этом ра­нее и в от­кры­тую... Но­вым дик­та­то­ром вос­ста­ния, из­бран­ным за час до его окон­ча­ния, стал 29-лет­ний по­ру­чик Ев­ге­ний Обо­лен­ский. Он три­жды пы­тал­ся со­брать во­ен­ный со­вет (все­го бы­ло око­ло 30 офи­це­ров), но под­тя­ну­тые к пло­ща­ди пра­ви­тель­ствен­ные вой­ска уже по­шли в ата­ку: против 3 ты­сяч мя­теж­ни­ков вы-

сту­пи­ли 12 ты­сяч сол­дат пе­хо­ты и ка­ва­ле­рии. В ре­зер­ве сто­я­ли еще 10 ты­сяч. На де­ле вы­шло, что вос­ста­ние воз­гла­ви­ли «слу­чай­ные де­каб­ри­сты» (тер­мин, вве­ден­ный ис­то­ри­ком Ми­ли­цей Неч­ки­ной). То бы­ли пре­иму­ще­ствен­но млад­шие офи­це­ры, имев­шие «стаж» за­го­вор­щи­ков от го­да до несколь­ких дней. Как и про­ви­дел еще до на­ча­ла бун­та Ры­ле­ев, все участ­ни­ки (осо­знан­но, а ча­ще – нет) при­но­си­ли се­бя в жерт­ву: «Так­ти­ка ре­во­лю­ций за­клю­ча­ет­ся в од­ном сло­ве “дер­зай!”. И, еже­ли это бу­дет несчаст­ли­во, мы сво­ей неуда­чей на­учим дру­гих». Не­уда­ча вос­ста­ния име­ла свою це­ну: от ру­жей­ных вы­стре­лов и ар­тил­ле­рий­ских атак в тот день по­гиб­ли 1271 че­ло­век. Ве­че­ром 14 де­каб­ря при­сту­пи­ли к аре­стам за­го­вор­щи­ков. Тру­бец­ко­го взя­ли но­чью в особ­ня­ке род­ствен­ни­ка его же­ны – ав­стрий­ско­го пос­ла Лю­дви­га фон Леб­цель­тер­на. Соб­ствен­но, Сер­гей Пет­ро­вич на­хо­дил­ся на тер­ри­то­рии, на ко­то­рой рос­сий­ское пра­во­су­дие не име­ло си­лы, од­на­ко он не вос­поль­зо­вал­ся этим об­сто­я­тель­ством и по­кор­но на­пра­вил­ся в со­про­вож­де­нии кон­вой­ных офи­це­ров в Зим­ний дво­рец.

УЖАСНАЯ УЧАСТЬ

«Меня по­зва­ли; им­пе­ра­тор при­шел ко мне на встре­чу в пол­ной фор­ме и лен­те и, под­няв ука­за­тель­ный па­лец пра­вой ру­ки пря­мо против мо­е­го лба, ска­зал: “Что бы­ло в этой го­ло­ве, ко­гда вы с ва­шим име­нем, с ва­шей фа­ми­ли­ею во­шли в такое де­ло? гвар­дии пол­ков­ник! Князь Трубецкой! Как вам не стыд­но быть вме­сте с та­кою дря­нью? Ва­ша участь бу­дет ужасная”», – вспо­ми­нал де­каб­рист. До окон­ча­ния раз­би­ра­тель­ства де­ла его от­пра­ви­ли в Пет­ро­пав­лов­скую кре­пость, от­ку­да из­ред­ка вы­зы­ва­ли на до­про­сы. Спра­ши­ва­ли о тай­ных об­ще­ствах и осо­бо – об от­но­ше­ни­ях де­каб­ри­стов с до­ве­рен­ным ли­цом ца­ря, го­су­дар­ствен­ным сек­ре­та­рем Ми­ха­и­лом Спе­ран­ским. К че­сти Тру­бец­ко­го, он ни­ко­го из то­ва­ри­щей (за ис­клю­че­ни­ем Пе­сте­ля) не ого­во­рил, в сло­вах был скуп и осто­ро­жен, ча­ще лишь под­твер­ждал уже по­лу­чен­ные от дру­гих све­де­ния. Од­на­ко, рас­счи­ты­вая на ми­лость го­су­да­ря, вы­го­ра­жи­вал се­бя, пред­став­ляя ярым про­тив­ни­ком ца­ре­убий­ства и вся­ко­го кро­во­про­ли­тия. Дозна­ние, про­во­ди­мое Осо­бой след­ствен­ной ко­мис­си­ей под ру­ко­вод­ством во­ен­но­го ми­ни­стра А. Та­ти­ще­ва, дли­лось пол­го­да – до 29 июня (10 июля) 1826-го. К смерт­ной каз­ни су­дом бы­ли при­го­во­ре­ны 35 (пя­те­ро – к чет­вер­то­ва­нию, 31 – к от­се­че­нию го­ло­вы). 17 за­чин­щи­ков при­го­во­ри­ли к по­ли­ти­че­ской смер­ти, 16 – к по­жиз­нен­ной ссыл­ке на ка­торж­ные ра­бо­ты, 5 – к ссыл­ке на ка­торж­ные ра­бо­ты на 10 лет, 15 – на 6 лет, 15 – к ссыл­ке на по­се­ле­ние, 3 – к ли­ше­нию чи­нов, дво­рян­ства и к ссыл­ке в Си­бирь,

Свер­ху вниз: Сер­гей Трубецкой; В.Н. Мак­су­тов. «Им­пе­ра­тор Ни­ко­лай I пе­ред стро­ем Лейб-гвар­дии Са­пер­но­го ба­та­льо­на во дворе Зим­не­го двор­ца 14 де­каб­ря 1825 го­да»

од­но­го – к­ли­ше­нию чи­нов и дво­рян­ства и раз­жа­ло­ва­нию в сол­да­ты до вы­слу­ги, 8 – к ли­ше­нию чи­нов с раз­жа­ло­ва­ни­ем в сол­да­ты с вы­слу­гой. Им­пе­ра­тор Ни­ко­лай I во мно­гих слу­ча­ях счел воз­мож­ным из­ме­нить при­го­вор на бо­лее гу­ман­ный, од­на­ко для Пе­сте­ля, Ры­ле­е­ва, Сер­гея Му­ра­вье­ваА­по­сто­ла, Бе­сту­же­ва-рю­ми­на и Ка­хов­ско­го смерт­ный при­го­вор был остав­лен в си­ле, но чет­вер­то­ва­ние бы­ло за­ме­не­но по­ве­ше­ни­ем. Тру­бец­ко­му в чис­ле про­чих при­го­во­рен­ных к от­се­че­нию го­ло­вы казнь бы­ла за­ме­не­на веч­ной ка­тор­гой. Из пя­ти взо­шед­ших на эша­фот де­каб­ри­стов чет­ве­ро участ­во­ва­ли в вос­ста­нии на де­ле: Кон­дра­тий Ры­ле­ев его ор­га­ни­зо­вал и вы­шел на Се­нат­скую пло­щадь, Петр Ка­хов­ский стре­лял в гу­бер­на­то­ра сто­ли­цы Ми­ло­ра­до­ви­ча, Сер­гей Му­ра­вьев-апо­стол и Ми­ха­ил Бе­сту­жев-рю­мин под­ня­ли Чер­ни­гов­ский полк. И толь­ко Па­вел Пе­стель фак­ти­че­ски ни­как не про­явил се­бя в мя­те­же, ору­жия в ру­ки не брал, про­сто не успел: его аре­сто­ва­ли за день до на­ча­ла вос­ста­ния. Пе­ред от­прав­кой в Си­бирь над кня­зем про­из­ве­ли «граж­дан­скую казнь»: со­рва­ли мун­дир и сло­ма­ли шпа­гу над го­ло­вой. 13 июля 1826 го­да Тру­бец­ко­го с пер­вой пар­ти­ей за­клю­чен­ных в кан­да­лах от­пра­ви­ли в Си­бирь: по­на­ча­лу на ви­но­ку­рен­ный за­вод близ Ир­кут­ска, а в ок­тяб­ре то­го же го­да – на ка­торж­ные ра­бо­ты в Бла­го­дат­ский руд­ник. Здесь Сер­гей Пет­ро­вич ока­зал­ся в ком­па­нии еще се­ме­рых де­каб­ри­стов: Сер­гея Вол­кон­ско­го, Ев­ге­ния Обо­лен­ско­го, Ва­си­лия Да­вы­до­ва, Алек­сандра Му­ра­вье­ва, Алек­сандра Яку­бо­ви­ча и двух бра­тьев Бо­ри­со­вых. Уже в на­ча­ле 1827-го в Бла­го­датск до­бра­лись пер­вые де­каб­рист­ки – Ека­те­ри­на Тру­бец­кая и Ма­рия Вол­кон­ская.

НА КА­ТОР­ГЕ

Со­хра­ни­лось пись­мо Ека­те­ри­ны Трубецкой, на­пи­сан­ное му­жу вско­ре по­сле его аре­ста: «Я, пра­во, чув­ствую, что не смо­гу жить без те­бя. Мне, друг мой, все бу­дет лег­ко пе­ре­но­сить с то­бою вме­сте, и еже­днев­но силь­нее чув­ствую, что как бы ху­до нам ни бы­ло, от глу­би­ны ду­ши бу­ду жре­бий свой бла­го­слов­лять, ес­ли бу­ду я с то­бою». Ека­те­ри­на Ива­нов­на вы­еха­ла вслед за му­жем уже на сле­ду­ю­щий день по­сле его от­бы­тия на ка­тор­гу. На руд­ни­ках они с Ма­ри­ей Вол­кон­ской по­се­ли­лись в про­мозг­лой тес­ной кре­стьян­ской из­бе непо­да­ле­ку от тюрь­мы. Вол­кон­ская вспо­ми­на­ла: «Это бы­ла де­рев­ня из од­ной ули­цы, окру­жен­ная го­ра­ми, из­ры­ты­ми рас­коп­ка­ми, ко­то­рые там про­из­во­ди­ли для до­бы­ва­ния свин­ца, со­дер­жа­ще­го в се­бе се­реб­ря­ную ру­ду». За­клю­чен­ных опус­ка­ли в шах­ты на глу­би­ну 150 мет­ров, каж­дый за сме­ну дол­жен был до­быть око­ло 50 кг ру­ды и перенести ее на но­сил­ках к ме­сту подъ­ема. Ра­бо­та­ли в це­пях, а ко­гда под-

Ка­ме­ра Ни­ко­лая Бе­сту­же­ва в Пет­ров­ской тюрь­ме, 1831 год. Сто­ит Ми­ха­ил Бе­сту­жев, за сто­лом Ни­ко­лай пи­шет порт­рет Ива­на Ки­ре­ева

ни­ма­лись на­верх – ока­зы­ва­лись в но­вом аду: тюрь­ма бы­ла пе­ре­пол­не­на, кор­ми­ли сквер­но, из ка­мер по­сле ра­бо­ты не вы­пус­ка­ли, ли­ша­ли све­чей. Трубецкой силь­но про­сту­дил­ся и каш­лял кро­вью. Вско­ре они с Вол­кон­ским в знак про­те­ста против усло­вий со­дер­жа­ния в тюрь­ме объ­яви­ли го­ло­дов­ку. От неми­ну­е­мой ги­бе­ли по­ли­ти­че­ских ка­тор­жан спас­ли их же­ны: их пись­ма в Пе­тер­бург вы­зы­ва­ли силь­ней­ший об­ще­ствен­ный ре­зо­нанс и в кон­це кон­цов при­ну­ди­ла вла­сти улуч­шить быт по­лит­за­клю­чен­ных. Де­каб­рист В.С. Тол­стой пи­сал: «Нет со­мне­ния, ес­ли бы не эти зна­ме­ни­тые жен­щи­ны, на­ша участь бы­ла бы со­вер­шен­но иная, и мы бы все по­гиб­ли, со­вер­шен­но за­бы­тые Рос­си­ею». На ка­тор­ге в Бла­го­дат­ском руд­ни­ке они про­бы­ли мень­ше го­да. В сен­тяб­ре де­каб­ри­стов пе­ре­ве­ли в Чи­тин­ский острог. Здесь жизнь ста­ла по­лег­че: руд­ни­ков не бы­ло, и за­клю­чен­ные ко­па­ли ров под фун­да­мент но­вой тюрь­мы. Сер­гей Пет­ро­вич, и без то­го скрыт­ный по на­ту­ре, в тюрь­ме друж­бы ни с кем не во­дил.

Свер­ху вниз: «Внут­рен­ний двор Чи­тин­ско­го остро­га». Ак­ва­рель Н.А. Бе­сту­же­ва. 1829-1830; Н. Ре­пин. «Де­каб­ри­сты на мель­ни­це в Чите»; Н.А. Бе­сту­жев. Ав­то­порт­рет. 1837-39

Хо­тя сре­ди де­каб­ри­стов и при­ня­ли за правило не об­суж­дать тот роковой день вос­ста­ния, но спо­ры вспы­хи­ва­ли раз за ра­зом, и Тру­бец­ко­му при­по­ми­на­ли его ма­ло­ду­шие. М.А. Бе­сту­жев вспо­ми­нал о бы­то­вав­ших во вре­мя пре­бы­ва­ния в чи­тин­ской тюрь­ме «спо­рах, пре­ни­ях, рас­ска­зах о за­клю­че­нии, до­про­сах, об­ви­не­ни­ях и объ­яс­не­ни­ях». В Чите ря­дом с тюрь­мой об­ра­зо­ва­лась це­лая ко­ло­ния де­каб­ри­сток, при­е­ха­ли Алек­сандри­на Му­ра­вье­ва, Ели­за­ве­та На­рыш­ки­на, На­та­лия Фон­ви­зи­на и же­ны дру­гих за­клю­чен­ных. Ули­цу, на ко­то­рой дво­рян­ки по­се­ли­лись, где сни­ма­ли и стро­и­ли се­бе до­ма, про­зва­ли «дам­ской». В на­ча­ле 1829 го­да, по­сле рас­по­ря­же­ния о сня­тии с ка­тор­жан кан­да­лов, де­каб­ри­стам поз­во­ли­ли жить вме­сте с же­на­ми в их домах. Вос­со­еди­нив­шись, се­мья Тру­бец­ких по­пол­ни­лась пер­вен­цем: 5 фев­ра­ля 1830-го Ека­те­ри­на Ива­нов­на ро­ди­ла дочь Алек­сан­дру. Это со­бы­тие бы­ло тем бо­лее ра­дост­ным, что в те­че­ние пер­вых че­ты­рех бла­го­по­луч­ных лет пе­тер­бурж­ской жиз­ни су­пру­ги не име­ли де­тей. Ле­том то­го же го­да де­каб­ри­стов пе­ре­пра­ви­ли на но­вое ме­сто – Пет­ров­ский за­вод, где рас­се­ли­ли в тюрь­ме в оди­ноч­ных ка­ме­рах. Зда­ние бы­ло сы­рым, в ка­зе­ма­тах не бы­ло окон, вы­хо­дя­щих на ули­цу. Прось­бы де­каб­ри­сток поз­во­лить им жить вме­сте с му­жья­ми в домах, как это бы­ло в Чите, два го­да оста­ва­лись без от­ве­та. И лишь ко­гда умер­ла же­на де­каб­ри­ста Му­ра­вье­ва, про­сту­див­ша­я­ся во вре­мя мно­го­крат­ных хож­де­ний в тюрь­му, за­клю­чен­ным вер­ну­ли воз­мож­ность быть с се­мья­ми. Впро­чем, и на этот раз де­ло ре­ши­ли бес­чис­лен­ные пись­ма и про­ше­ния в Пе­тер­бург.

Свер­ху вниз: один из ак­ва­рель­ных пей­за­жей, сде­лан­ных Н.А. Бе­сту­же­вым в Си­би­ри, и порт­рет Алек­сандри­ны Му­ра­вье­вой (1832)

НА ПОСЕЛЕНИИ

Тру­бец­кие про­жи­ли в Пет­ров­ске де­вять лет и по­ки­ну­ли его в чис­ле по­след­них ссыль­ных по­лит­за­клю­чен­ных. Их пе­ре­ве­ли на сво­бод­ное по­се­ле­ние в де­рев­ню Оек. Там на 15 де­ся­ти­нах зем­ли Сер­гей Пет­ро­вич рас­тил ово­щи и фрук­то­вые де­ре­вья. Се­мья да­же за­ве­ла несколь­ко ко­ров, и князь сре­ди мест­ных кре­стьян про­слыл хо­ро­шим ве­те­ри­на­ром. Трубецкой осво­ил азы тра­во­ле­че­ния и со­став­лял за­мет­ки с ре­цеп­та­ми от неду­гов, изу­чал ме­то­ди­ки ве­де­ния сель­ско­го хо­зяй­ства в США и спо­со­бы при­ме­не­ния их в Си­би­ри. Князь увлек­ся охо­той, вел днев­ник на­блю­де­ний за пти­ца­ми и по­го­дой и да­же при­нял уча­стие в раз­ра­бот­ке зо­ло­то­нос­ных при­ис­ков. Пи­сал ме­му­а­ры, вспо­ми­нал о де­я­тель­но­сти тай­ных об­ществ, од­на­ко в 1841 го­ду, опа­са­ясь по­втор­но­го аре­ста, их уни­что­жил. В Си­би­ри у су­пру­гов Тру­бец­ких ро­ди­лось де­вять де­тей, пя­те­ро из них умер­ли ма­лень­ки­ми, оста­лись три до­че­ри – Алек­сандра, Ели­за­ве­та и Зи­на­и­да, и млад­ший сын, Иван. По­ми­мо сво­их де­тей, Тру­бец­кие вос­пи­ты­ва­ли сы­на по­литссыль­но­го Ку­чев­ско­го и двух до­че­рей де­каб­ри­ста Кю­хель­бе­ке­ра. В 1847-м Ека­те­ри­на Ива­нов­на су­ме­ла вы­хло­по­тать раз­ре­ше­ние по­се­лить­ся в Ир­кут­ске. На деньги ее ма­те­ри Тру­бец­кие при­об­ре­ли про­стор­ный гу­бер­на­тор­ский дом. До­че­ри смог­ли по­се­щать недав­но от­кры­тый в Ир­кут­ске пер­вый в Си­би­ри Де­ви­чий ин­сти­тут. В 1856-м князь Трубецкой по­лу­чил ам­ни­стию, а вме­сте с ней – и пра­во вер­нуть­ся в ев­ро­пей­скую часть им­пе­рии. Но воз­вра­ще­ние не ра­до­ва­ло его. Дву­мя го­да­ми ра­нее он ов­до­вел и по­ки­дать ме­ста, где по­ко­ил­ся прах его же­ны и где про­шла доб­рая по­ло­ви­на его жиз­ни, ему бы­ло нелег­ко. Лишь по­треб­ность дать млад­ше­му сы­ну до­стой­ное об­ра­зо­ва­ние при­ну­ди­ла кня­зя уехать. Тру­бец­ко­го вос­ста­но­ви­ли в пра­вах дво­ря­ни­на, но без кня­же­ско­го ти­ту­ла и, по­на­ча­лу, без пра­ва по­сто­ян­но­го про­жи­ва­ния в Пе­тер­бур­ге и Москве. Впро­чем, князь не же­лал ни встре­чать­ся со ста­ры­ми зна­ком­ца­ми, ни за­во­дить зна­комств но­вых. Про­жив неко­то­рое вре­мя с до­че­рью и зя­тем в Ки­е­ве, а за­тем в Одес­се, спу­стя несколь­ко лет Трубецкой с раз­ре­ше­ния по­ли­ции пе­ре­ехал к сы­ну в Моск­ву, где 22 но­яб­ря (4 де­каб­ря) 1860-го скон­чал­ся от апо­плек­си­че­ско­го уда­ра. Бы­ло кня­зю 70 лет – вдвое боль­ше, чем во дни вос­ста­ния, ко­то­рые мог­ли сто­ить ему жиз­ни... Чув­ство ви­ны за по­губ­лен­ные судь­бы со­рат­ни­ков и труд­ную судь­бу семьи пре­сле­до­ва­ло его до кон­ца дней. Но рас­ка­я­ние бы­ло за­поз­да­лым, а суд по­том­ков ока­зал­ся еще стро­же су­да со­вре­мен­ни­ков.

Сер­гей Вол­кон­ский на склоне лет. Фо­то­гра­фия. 1860

Клан Бе­нуа во мно­гом опре­де­лял ху­до­же­ствен­ное об­ли­чье России ХІХ ве­ка: Бе­нуа стро­и­ли Пе­тер­гоф и зна­ко­вые зда­ния Санкт-пе­тер­бур­га, ру­ко­во­ди­ли Пе­тер­бург­ской ака­де­ми­ей ху­до­жеств, пи­са­ли ак­ва­ре­ли, ил­лю­стри­ро­ва­ли кни­ги, со­зда­ва­ли те­ат­раль­ные де­ко­ра­ции. Дочь им­пе­ра­тор­ско­го ар­хи­тек­то­ра Ни­ко­лая Бе­нуа и пи­а­нист­ки Ка­мил­лы Ка­вос Ека­те­ри­на, по-до­маш­не­му Ка­тиш, в юно­сти то­же ри­со­ва­ла: в этой се­мье всем де­тям в са­мом неж­ном воз­расте да­ва­ли в ру­ки ка­ран­даш. Но ста­ла она не ху­дож­ни­цей, а су­пру­гой и ма­те­рью се­мей­ства, вый­дя за­муж за скуль­пто­ра

Ев­ге­ния Лан­се­ре. Де­тей у них бы­ло ше­сте­ро: Ев­ге­ний, Ни­ко­лай, Со­фья, Ма­рия, Ека­те­ри­на и Зи­на­и­да. Млад­шая Зи­на, или Зи­ка, по­яви­лась на свет 28 но­яб­ря (10 де­каб­ря) 1884 го­да в име­нии Не­скуч­ное под Харь­ко­вом.

Алек­сандр Бе­нуа, млад­ший брат Ека­те­ри­ны Лан­се­ре и ав­тор ин­те­рес­ней­ших и весь­ма по­дроб­ных ме­му­а­ров, на­зы­вал му­жа сест­ры «че­ло­ве­ком об­ре­чен­ным»: Ев­ге­ний был с юных лет бо­лен ту­бер- ку­ле­зом, что на­кла­ды­ва­ло от­пе­ча­ток на ха­рак­тер и твор­че­ство скуль­пто­ра. Не­урав­но­ве­шен­ный, склон­ный к вспыш­кам гне­ва, Лан­се­ре до по­след­не­го очень мно­го ра­бо­тал, тя­го­тел к пе­ре­движ­ни­че­ской шко­ле, ча­сто изоб­ра­жал кре­стьян и ло­ша­дей, сам был бле­стя­щим на­езд­ни­ком и очень лю­бил свое ро­до­вое име­ние Не­скуч­ное, где ста­рал­ся про­во­дить с се­мьей как мож­но боль­ше вре­ме­ни. На трид­цать де­вя­том го­ду жиз­ни Ев­ге­ний Лан­се­ре скон­чал­ся: млад­шей Зи­ке бы­ло все­го пол­то­ра го­да. По­сле смер­ти му­жа Ека­те­ри­на Ни­ко­ла­ев­на с детьми пе­ре­еха­ла в Пе­тер­бург и по­се­ли­лась у сво­их ро­ди­те­лей, в зна­ме­ни­том огром­ном «до­ме Бе­нуа» на Ни­коль­ской ули­це, где ком­на­ты рас­по­ла­га­лись ан­фи­ла­дой и бы­ли пол­ны про­из­ве­де­ний ис­кус­ства. «Рос­ла Зи­на (...) бо­лез­нен­ным и до­воль­но нелю­ди­мым ре­бен­ком, – пи­сал в ме­му­а­рах Алек­сандр Бе­нуа, – в чем она на­по­ми­на­ла от­ца и вовсе не на­по­ми­на­ла ма­те­ри, ни бра­тьев и се­стер, ко­то­рые все от­ли­ча­лись ве­се­лым и об­щи­тель­ным нра­вом. И все же несо­мнен­но, что Зи­на бы­ла взра­ще­на той ат­мо­сфе­рой, ко­то­рая, во­об­ще, ца­ри­ла в на­шем до­ме и на­сто­я­щи­ми твор­ца­ми ко­то­рой бы­ли на­ши ро­ди­те­ли, ее дед и ее ба­буш­ка».

С де­вя­ти лет Зи­на учи­лась в ко­ло­мен­ской жен­ской гим­на­зии, рас­по­ло­жен­ной непо­да­ле­ку от до­ма Бе­нуа. На ка­ни­ку­лы вы­ез­жа­ла с ма­те­рью, бра­тья­ми и сест­ра­ми на да­чи в Пе­тер­го­фе, Ора­ниен­ба­у­ме или Фин­лян­дии: мно­гие из них спро­ек­ти­ро­вал ее дя­дя, ар­хи­тек­тор Леон­тий Бе­нуа. И по­сто­ян­но ри­со­ва­ла: для ребенка из ху­до­же­ствен­ной семьи это

бы­ло са­мым есте­ствен­ным за­ня­ти­ем. Алек­сандр Бе­нуа, ко­то­ро­го поз­же мно­гие счи­та­ли ее учи­те­лем, пи­сал, что не мо­жет на­звать се­бя та­ко­вым, он прак­ти­че­ски не за­ни­мал­ся с ней. Пер­вый из мно­же­ства ее ав­то­порт­ре­тов был на­ри­со­ван в один­на­дцать лет и по­да­рен де­ду с над­пи­сью по-фран­цуз­ски: « A mon tres cher Grand Papa par sa petite fille Zina Lanceray. Le 24 may 1896» («Мо­е­му очень до­ро­го­му де­душ­ке его внуч­ка Зи­на Лан­се­ре. 24 мая 1896»). На боль­шин­стве же сво­их ра­бот юная ху­дож­ни­ца остав­ля­ла дру­гие ав­то­гра­фы: «ху­до» или да­же «очень ху­до». В кон­це 1898 го­да Ни­ко­лай Леон­тье­вич Бе­нуа скон­чал­ся. Ле­том сле­ду­ю­ще­го го­да Ека­те­ри­на Ни­ко­ла­ев­на, ко­то­рая рань­ше не хо­те­ла остав­лять на­дол­го по­жи­ло­го от­ца, впер­вые по­сле смер­ти му­жа вы­вез­ла де­тей на все ле­то в Не­скуч­ное, и с тех пор они про­во­ди­ли ка­ни­ку­лы там. «Как здесь чуд­но, как хо­ро­шо, – пи­са­ла Зи­на из Не­скуч­но­го род­ным, – вче­ра мы со­рва­ли первую за­цвет­шую вет­ку виш­ни и че­ре­му­хи, а ско­ро весь сад

­бу­дет бе­лый и ду­ши­стый: за эту ночь (шел теп­лый дож­ди­чек) весь сад одел­ся в зе­лень, все лу­га усе­я­ны цве­та­ми, а по­ля яр­ко-зе­ле­ные, всхо­ды чуд­ные». Тем же чис­лом да­ти­ро­ва­но пись­мо ее ку­да ме­нее ро­ман­тич­ной сест­ры Ка­ти: « До­ро­га по слу­чаю до­ждя очень пло­хая, так что по­ка мы до­та­щи­лись до Не­скуч­но­го, мы успе­ли за­мерз­нуть и по­жа­ле­ли да­же, что не бы­ло с на­ми зим­них ве­щей. Се­го­дня хо­тя дождь и пе­ре­стал, но за­то страш­ный ве­тер, так что я не вы­хо­жу, а Зи­на все хо­дит и ищет, что бы ей ри­со­вать».

Тем вре­ме­нем ее дя­дя Алек­сандр Бе­нуа с дру­зья­ми-со­рат­ни­ка­ми Сер­ге­ем Дя­ги­ле­вым, Дмит­ри­ем Фи­ло­со­фо­вым, Ль­вом

Бак­стом и дру­ги­ми кон­со­ли­ди­ро­ва­ли ху­дож­ни­ков в объ­еди­не­ние «Мир ис­кус­ства», ор­га­ни­зо­вы­ва­ли вы­став­ки и вы­пус­ка­ли од­но­имен­ный жур­нал: это дви­же­ние ста­ло са­мым яр­ким яв­ле­ни­ем в изоб­ра­зи­тель­ном ис­кус­стве на гра­ни­це ве­ков. Про­дви­гая кон­цеп­цию но­во­го ис­кус­ства, чле­ны объ­еди­не­ния не от­ка­зы­ва­лись от ре­а­ли­сти­че­ских до­сти­же­ний преды­ду­ще­го по­ко­ле­ния: Крам­ской, Су­ри­ков, Ре­пин оста­ва­лись для них ав­то­ри­те­та­ми. В 1901 го­ду Зи­на Лан­се­ре окон­чи­ла гим­на­зию. И для нее, и для до­маш­них бы­ло оче­вид­но, что она долж­на учить­ся жи­во­пи­си. Зи­ну от­да­ли в ху­до­же­ствен­ную шко­лу ме­це­нат­ки кня­ги­ни Те­ни­ше­вой, где пре­по­да­вал Илья Ре­пин; од­на­ко че­рез ме­сяц ху­дож­ник от­ту­да ушел, так и не встре­тив­шись с уче­ни­цей Лан­се­ре, и шко­ла бы­ла вре­мен­но за­кры­та – боль­ше Зи­на ту­да не вер­ну­лась. Со­хра­нил­ся ее «те­ни­шев­ский аль­бом» за этот ме­сяц, пол­ный уже вполне про­фес­си­о­наль­ных за­ри­со­вок и этю­дов на­тур­щи­ков и со­уче­ниц. Между тем здо­ро­вье Зи­ны вы­зы­ва­ло тре­во­гу, у нее по­до­зре­ва­ли на­след­ствен­ный ту­бер­ку­лез. В 1902-м Ека­те­ри­на Лан­се­ре, оста­вив тро­их стар­ших, уже взрос­лых де­тей в Пе­тер­бур­ге, вме­сте с тре­мя до­черь­ми – Ка­тей, Ма­шей и Зи­ной – уеха­ла в Ита­лию. Пол­го­да они жи­ли на ост­ро­ве Ка­при, где Зи­на по­сто­ян­но ри­со­ва­ла и пи­са­ла этю­ды, а за­тем пе­ре­еха­ли в Рим, встре­тив­шись с го­стив­ши­ми там Алек­сан­дром Бе­нуа с се­мьей: ан­тич­ный город пле­мян­ни­це открыл имен­но он. На об­рат­ном пу­ти они по­се­ти­ли Ве­ну, а к весне опять бы­ли в Не­скуч­ном. Осе­нью 1903 го­да Зи­на сно­ва по­шла учить­ся, на этот раз в ма­стер­скую од­но­го из «ми­рискус­ни­ков» Оси­па Бра­за; поз­же она вспо­ми­на­ла, что «си­сте­мы пре­по­да­ва­ния у него не бы­ло, все ри­со­ва­ли и пи­са­ли как кто хо­тел», а учи­тель в мастер­ской по­чти не по­яв­лял­ся. Она про­учи­лась там два го­да. А 9 сен­тяб­ря 1905-го два­дца­ти­лет­няя Зи­на Лан­се­ре вы­шла за­муж.

Бо­рис Се­реб­ря­ков был ее дру­гом дет­ства и дво­ю­род­ным бра­том – сы­ном сест­ры ее от­ца. Их друж­ба и лю­бовь раз­ви­ва­лись в Не­скуч­ном: ху­тор Се­реб­ря­ко­вых рас­по­ла­гал­ся на­про­тив име­ния Лан­се­ре, на про­ти­во­по­лож­ном бе­ре­гу реч­ки Му­ром­ки. Бо­рис был сту­ден­том Ин­сти­ту­та пу­тей со­об­ще­ния, в 1904 го­ду его на­пра­ви­ли на прак­ти­ку в Мань­чжу­рию,

в эпи­центр во­ен­ных дей­ствий рус­ско­я­пон­ской вой­ны. Ко­гда он вер­нул­ся, они с Зи­ной ре­ши­ли об­вен­чать­ся – и по­лу­чи­ли от­каз церк­ви из-за их близ­ко­го род­ства; при­шлось ба­наль­но под­ку­пить свя­щен­ни­ка. А тем вре­ме­нем в России на­зре­ва­ли ре­во­лю­ци­он­ные на­стро­е­ния. Из се­мей­ной пе­ре­пис­ки вид­но, что стар­ший брат Зи­ны Ев­ге­ний Лан­се­ре был го­ря­чим сто­рон­ни­ком ре­во­лю­ции, а Ека­те­ри­на Ни­ко­ла­ев­на, ее мать, на­обо­рот, от­но­си­лась к про­ис­хо­дя­ще­му со скеп­си­сом и стра­хом. Зи­на же преж­де все­го хо- те­ла про­дол­жать учить­ся, а в охва­чен­ном бес­по­ряд­ка­ми Пе­тер­бур­ге это бы­ло уже невоз­мож­но. Че­рез три ме­ся­ца по­сле свадьбы Зи­на с ма­те­рью при­е­ха­ли в Па­риж, еще че­рез ме­сяц к ним при­со­еди­нил­ся Бо­рис. Се­реб­ря­ко­ва по­сту­пи­ла в плат­ную ху­до­же­ствен­ную шко­лу « Ака­де­ми де ля Гранд Шомьер», од­на­ко и здесь ее прак­ти­че­ски ни­че­му не учи­ли. «Чис­ло ча­сов для ри­со­ва­ния боль­ше здесь, неже­ли у Бра­за и дру­гих, но си­сте­мы ри­со­ва­ния ни­ка­кой, – пи­са­ла стар­ше­му сы­ну Ни­ко­лаю ее мать. – Про­фес­сор

при­хо­дит толь­ко 2 ра­за в неде­лю, обой­дет на­ско­ро всех и конец, а так, что­бы по­ка­зать ма­не­ру или на­учить, как об­ра­щать­ся с красками, ни­че­го по­доб­но­го, а это глав­ное, на что на­де­я­лась Зи­ну­ша». Про­быв в « Ака­де­ми» око­ло двух ме­ся­цев, боль­ше она в сво­ей жиз­ни уже не учи­лась ни­где. Вес­ной 1906 го­да Се­реб­ря­ко­вы вер­ну­лись в Не­скуч­ное. Зи­на­и­да жда­ла ребенка и, несмотря на со­ве­ты вол­но­вав­шей­ся за нее ма­те­ри, ро­жать хо­те­ла имен­но там, вда­ли от све­тил сто­лич­ной ме­ди­ци­ны, с мест­ной аку­шер­кой. 26 мая по­явил­ся на свет ее стар­ший сын Ев­ге­ний, а че­рез год с неболь­шим, 7 сен­тяб­ря ­1907го – вто­рой, Алек­сандр. Мо­ло­дые су­пру­ги Се­реб­ря­ко­вы про­во­ди­ли зи­мы в Пе­тер­бур­ге, а все осталь­ное вре­мя – в Не­скуч­ном, пред­по­чи­тая жить не в боль­шом до­ме Лан­се­ре, а на ху­то­ре Бо­ри­са. Зна­ко­мые вспо­ми­на­ли, что дом был ве­се­лый и го­сте­при­им­ный, мо­ло­дая хо­зяй­ка на рав­ных об­ща­лась с окрест­ны­ми кре­стья­на­ми, устра­и­ва­ла празд­ни­ки для де­ре­вен­ских и сво­их де­тей, а хо­зя­ин, воз­вра­ща­ясь из ча­стых ко­ман­ди­ро­вок, сам лю­бил ра­бо­тать на земле.

А еще Зи­на­и­да Се­реб­ря­ко­ва в те го­ды по­сто­ян­но ри­со­ва­ла: этю­ды, пей­за­жи, на­брос­ки, порт­ре­ты кре­стьян, жан­ро­вые сцен­ки. Она бы­ла счаст­ли­ва.

«В этот год я ре­ши­ла остать­ся по­доль­ше в на­шем име­нии и не уез­жать в Пе­тер­бург – как обыч­но, в сен­тяб­ре, – вспо­ми­на­ла Зи­на­и­да Се­реб­ря­ко­ва. – Муж мой Бо­рис Ана­то­лье­вич был “на изыс­ка­ни­ях” в Се­вер­ной Си­би­ри – обе­щал при­е­хать на Рож­де­ство в “де­рев­ню” и вме­сте вер­нуть­ся с дву­мя детьми в Пе­тер­бург. Зи­ма на­сту­пи­ла ран­няя и снеж­ная – весь наш сад, и по­ля, и до­ро­ги за­нес­ло сне­гом, “мо­де­лей” из кре­стьян нель­зя уж бы­ло по­лу­чить. Тема “ав­то­порт­ре­та” у всех ху­дож­ни­ков са­мая обыч­ная... Ду­маю, что и “За туа­ле­том” я ри­со­ва­ла недол­го – так как в мо­ло­до­сти я ри­со­ва­ла очень быст­ро». Ав­то­порт­рет «За туа­ле­том» был пред­став­лен на VII вы­став­ке кар­тин Со­ю­за рус­ских ху­дож­ни­ков в Пе­тер­бур­ге – и про­из­вел сен­са­цию. «Тема са­мая про­стая, и да­же как-то нет те­мы, – пи­сал Алек­сандр Бе­нуа, тща­тель­но ста­ра­ясь не быть че­рес­чур ком­пли­мен­тар­ным к пле­мян­ни­це. – Жи­ла мо­ло­дая жен­щи­на в глу­бо­кой де­ре­вен­ской глу­ши, в убо­гой ху­тор­ской об­ста­нов­ке, и не бы­ло ей

­дру­гой ра­до­сти, дру­го­го эс­те­ти­че­ско­го на­сла­жде­ния в зим­ние дни, от­ры­вав­шие ее от все­го ми­ра, как ви­деть свое молодое, ве­се­лое ли­цо в зер­ка­ле, как ви­деть иг­ру сво­их об­на­жен­ных рук с греб­нем и с гри­вой во­лос». Все­го Зи­на­и­да Се­реб­ря­ко­ва пред­ста­ви­ла то­гда три­на­дцать ра­бот, три из них – «Зе­ле­ня осе­нью», «Мо­ло­ду­ха» и «За туа­ле­том» – при­об­ре­ла Тре­тья­ков­ская га­ле­рея. По­сле яр­ко­го де­бю­та ху­дож­ни­ца участ­во­ва­ла во всех вы­став­ках «Ми­ра ис­кус­ства», а с 1911 го­да офи­ци­аль­но ста­ла чле­ном объ­еди­не­ния. В де­ся­тые она пи­са­ла мно­го­чис­лен­ные порт­ре­ты род­ствен­ни­ков, пей­за­жи Не­скуч­но­го, Цар­ско­го Се­ла и Кры­ма, ку­да се­мья ез­ди­ла два­жды, в Гур­зуф и в Си­ме­из, со­зда­ла еще несколь­ко ав­то­порт­ре­тов – «Этюд де­вуш­ки», «Пье­ро», «Де­вуш­ка в шар­фе»,

а в кон­це 1913-го за­вер­ши­ла ком­по­зи­цию «Баня» – прин­ци­пи­аль­но но­вый взгляд на об­на­жен­ную на­ту­ру. В по­след­ние спо­кой­ные для стра­ны го­ды, в 1912-м и 1913-м, Зи­на­и­да Се­реб­ря­ко­ва ро­ди­ла двух до­че­рей – Та­тья­ну, по­до­маш­не­му Та­ту, и Ека­те­ри­ну. В 1914-м, оста­вив ма­лень­ких де­тей на мать (муж в это вре­мя про­кла­ды­вал в Си­би­ри трас­су Ир­кутск-бо­дай­бо), Зи­на­и­да от- пра­ви­лась в по­езд­ку, аб­со­лют­но необ­хо­ди­мую для ху­дож­ни­ка – в Ита­лию, изу­чать ис­кус­ство Воз­рож­де­ния. «Я горь­ко пла­ка­ла, ко­гда про­ща­лась с детьми. Че­рез шесть недель хо­чу вер­нуть­ся», – пи­са­ла она по­дру­ге. Се­реб­ря­ко­ва успе­ла по­бы­вать в Ми­лане, Фло­рен­ции, Па­дуе, Ве­не­ции. И сроч­но воз­вра­ти­лась до­мой: 19 июля (1 ав­гу­ста) на­ча­лась Пер­вая ми­ро­вая вой­на.

В пер­вое во­ен­ное ле­то Зи­на­и­да Се­реб­ря­ко­ва на­ча­ла ра­бо­тать над «Жат­вой», луч­шей сво­ей кар­ти­ной на те­му кре­стьян­ско­го тру­да. Это­му по­лот­ну пред­ше­ство­ва­ло мно­же­ство этю­дов и ме­нее мас­штаб­ных кар­тин на ту же те­му; из­вест­но, что пер­вый ва­ри­ант «Жат­вы» Се­реб­ря­ко­ва уни­что­жи­ла. Кре­стьян­ка По­ля Мол­ча­но­ва, по­зи­ро­вав­шая для этой и дру­гих кар­тин, позд­нее, ле­том 1917-го, уто­ну­ла в Му­ром­ке; ху­дож­ни­ца, при­бе­жав­шая, ко­гда жен­щи­ну уже вы­та­щи­ли из во­ды, несколь­ко ча­сов тщет­но пы­та­лась вер­нуть ее к жиз­ни. В во­ен­ные го­ды Зи­на­и­да пи­са­ла му­жу, что ра­бо­та­ет «ма­ло и пло­хо»; это бы­ла не­прав­да, она ри­со­ва­ла по­сто­ян­но. Вско­ре по­сле окон­ча­ния «Жат­вы» Се­реб­ря­ко­ва че­рез по­сред­ни­че­ство дя­ди Бе­нуа по­лу­чи­ла круп­ный за­каз на че­ты­ре пан­но для стро­ив­ше­го­ся Ка­зан­ско­го вок­за­ла в Москве: «Тур­ция», «Ин­дия», «Си­ам» и «Япо­ния». За­мы­сел ар­хи­тек­то­ра Щ усе­ва был

гран­ди­о­зен, Се­реб­ря­ко­ва очень вол­но­ва­лась, бе­рясь за эту работу, це­лы­ми дня­ми си­де­ла в биб­лио­те­ках, изу­чая ис­кус­ство Во­сто­ка. Она вы­пол­ни­ла тем­пер­ные эс­ки­зы, но фи­нан­си­ро­ва­ние про­ек­та свер­ну­ли: все ре­сур­сы стра­ны уже шли на вой­ну. Февраль­скую ре­во­лю­цию в се­мье Се­реб­ря­ко­вых-лан­се­ре при­ня­ли с во­оду­шев­ле- ни­ем, не осуж­да­ли они и Ок­тябрь­скую, несмотря на то, что «Де­крет о земле» ли­шал их соб­ствен­но­сти. Зи­на­и­да с ма­те­рью и детьми жи­ли в Не­скуч­ном, но это ста­но­ви­лось все бо­лее опас­ным: во­круг рос­ли бес­по­ряд­ки, дво­рян­ские усадь­бы под­вер­га­лись на­па­де­ни­ям и гра­бе­жам од­на за дру­гой. В на­ча­ле де­каб­ря Бо­рис

Ана­то­лье­вич вы­рвал­ся из по­сто­ян­ных ко­ман­ди­ро­вок и пе­ре­вез се­мью в го­ро­док Зми­ев, где они нена­дол­го сняли квар­ти­ру, а за­тем в Харь­ков. Зи­на­и­да еще несколь­ко раз при­ез­жа­ла в Не­скуч­ное, по­ка оно не бы­ло раз­граб­ле­но и со­жже­но – вме­сте со мно­же­ством этю­дов, на­брос­ков и за­кон­чен­ных кар­тин. Бо­рис Ана­то­лье­вич сно­ва уехал, а во вто­рой по­ло­вине 1918-го пе­ре­стал от­ве­чать на пись­ма, и несколь­ко ме­ся­цев Зи­на­и­да ни­че­го не зна­ла о му­же. В кон­це го­да вы­яс­ни­лось, что он был аре­сто­ван в Москве; вы­пу­сти­ли его зи­мой, и Се­реб­ря­ко­ва, по­лу­чив те­ле­грам­му, по­еха­ла к нему. Муж на­чал хло­по­тать о пе­ре­во­де

в Харь­ков, что­бы не рас­ста­вать­ся с се­мьей; бю­ро­кра­ти­че­ская во­ло­ки­та бы­ла со­пря­же­на с разъ­ез­да­ми, очень за­труд­нен­ны­ми в ре­а­ли­ях граж­дан­ской вой­ны. В сол­дат­ском ва­гоне Бо­рис Ана­то­лье­вич за­ра­зил­ся сып­ным ти­фом и че­рез несколь­ко дней умер на ру­ках у же­ны. «Это бы­ло ужас­но, аго­ния про­дол­жа­лась пять ми­нут: до то­го он го­во­рил, и не ду­мал ни­кто, что его че­рез пять ми­нут не бу­дет, – пи­са­ла сы­ну Ека­те­ри­на Ни­ко­ла­ев­на. – Ты мо­жешь се­бе пред­ста­вить, мой до­ро­гой, что это бы­ло за го­ре – плач, ры­да­ние де­тей, маль­чи­ки бы­ли неутеш­ны (Ка­тю­ша не по­ни­ма­ла). Зи­нок ма­ло пла­ка­ла, но не от­хо­ди­ла от Бо­реч­ки». Зи­на­и­да Се­реб­ря­ко­ва ов­до­ве­ла в трид­цать пять лет и боль­ше не вы­шла за­муж. На мно­го лет она оста­лась, по су­ти, един­ствен­ным кор­миль­цем боль­шой семьи.

С на­ча­ла 1920 го­да Зи­на­и­да Се­реб­ря­ко­ва ра­бо­та­ла в но­во­со­здан­ном Ар­хео­ло­ги­че­ском му­зее при Харь­ков­ском уни­вер­си­те­те – за­ри­со­вы­ва­ла экс­по­на­ты, най­ден­ные при рас­коп­ках. Му­зей не отап­ли­ва­ли, ри­со­ва­ла она в хо­ло­де, едва за­ра­ба­ты­вая на про­дук­ты де­тям. Мо­ло­дой гео­лог Га­ли­на Тес­лен­ко вспо­ми­на­ла зна­ком­ство с ху­дож­ни­цей: «Я до сих пор не за­бу­ду, ка­кое сильное впе­чат­ле­ние на меня про­из­ве­ли ее пре­крас­ные лу­чи­стые гла­за. Несмотря на боль­шое го­ре (она недав­но по­хо­ро­ни­ла го­ря­чо лю­би­мо­го му­жа) и непре­одо­ли­мые труд­но­сти жи­тей­ские – чет­ве­ро де­тей и мать – она вы­гля­де­ла зна­чи­тель­но мо­ло­же сво­их лет, и ее ли­цо по­ра­жа­ло све­же­стью кра­сок». О том, что Зи­на­и­да Се­реб­ря­ко­ва очень молодо вы­гля­дит, с удив­ле­ни­ем пи­са­ли мно­гие со­вре­мен­ни­ки на про­тя­же­нии всей ее жиз­ни. Алек­сандр Бе­нуа звал сест­ру и пле­мян­ни­цу в Пет­ро­град, и в де­каб­ре ­1920го они ре­ши­лись на пе­ре­езд. До­ро­га из Харь­ко­ва по же­лез­ной дороге за­ня­ла боль­ше неде­ли. По­се­ли­лись сна­ча­ла у дру­зей, по­том в ста­рой квар­ти­ре на Ва­си­льев­ском ост­ро­ве, но в ито­ге пе­ре­еха­ли в дом Бе­нуа, под­пав­ший под уплот­не­ние. Дя­дя пред­ла­гал Зи­на­и­де устро­ить ей ме­сто в Ака­де­мии ху­до­жеств, но пре­по­да­вать у нее по­лу­ча­лось не­важ­но. «Зи­ки­но сча­стье, что она порт­ре­тист­ка, – пи­са­ла Ека­те­ри­на Ни­ко­ла­ев­на, – и как ни стран­но, а на­хо­дят­ся же­ла­ю­щие да­моч­ки иметь свой порт­рет и пла­тят по 200 тыс. за ак­ва­рель­ный порт­рет». В стране га­ло­пи­ро­ва­ла ги­пе­рин­фля­ция: фунт мас­ла, со­об­ща­лось в том же пись­ме, сто­ил 23 ты­ся­чи.

Се­реб­ря­ко­ва мо­та­лась из кон­ца в конец огром­но­го го­ро­да по за­ка­зам, но в пе­ре­ры­вах все же пи­са­ла и этю­ды Пет­ро­гра­да, и на­тюр­мор­ты, и ав­то­порт­ре­ты, и порт­ре­ты близ­ких, осо­бен­но де­тей: на са­мых из­вест­ных Та­та и Ка­тя изоб­ра­же­ны в кар­на­валь­ных ко­стю­мах – празд­ни­ки в до­ме Бе­нуа по­преж­не­му бы­ли ве­се­лы­ми и твор­че­ски­ми. А еще Зи­на­и­да Ев­ге­ньев­на увлек­лась те­мой ба­ле­та и да­же офор­ми­ла се­бе про­пуск за ку­ли­сы Боль­шо­го те­ат­ра, где ри­со­ва­ла порт­ре­ты и на­брос­ки ба­ле­рин в их гри­му­бор­ных – ба­ле­ри­ны с ху­дож­ни­цей дру­жи­ли, ви­де­ли в ней свою. В на­ча­ле два­дца­тых Зи­на­и­да Се­реб­ря­ко­ва участ­во­ва­ла в вы­став­ках «Ми­ра ис­кус­ства», ее кар­ти­ны име­ли успех – но под­дер­жи­вать се­мью на пла­ву ста­но­ви­лось все труд­нее. «Ес­ли бы Вы зна­ли, до­ро­гой дя­дя Шу­ра, как я меч­таю и хо­чу уехать, что­бы как-ни­будь из­ме­нить эту жизнь, где каж­дый день толь­ко ост­рая за­бо­та о еде (все­гда недо­ста­точ­ной и пло­хой) и где мой за­ра­бо­ток та­кой ни­чтож­ный, что не хва­та­ет на самое необ­хо­ди­мое», – пи­са­ла она дя­де, в 1923-м уехав­ше­му в Па­риж по при­гла­ше­нию Сер­гея Дя­ги­ле­ва. На вы­став­ке, устро­ен­ной в США в 1924 го­ду, ку­пи­ли несколь­ко ее ра­бот на сум­му в 500 дол­ла­ров: это не мог­ло кар­ди­наль­но по­пра­вить ма­те­ри­аль­ное положение семьи, но сде­ла­ло воз­мож­ной по­езд­ку за гра­ни­цу. Как и Алек­сандр Бе­нуа, Зи­на­и­да Се­реб­ря­ко­ва не со­би­ра­лась эми­гри­ро­вать, она уез­жа­ла вре­мен­но, ра­ди за­ра­бот­ка. 24 ав­гу­ста ху­дож­ни­ца взо­шла на борт па­ро­хо­да, иду­ще­го во Фран­цию. Па­ро­ход от­ча­лил по­сле дол­гой сто­ян­ки вне­зап­но, ко­гда про­во­жав­ших ее де­тей от­пра­ви­ли от­дох­нуть до­мой. « Я со­рва­лась, по­мча­лась бе­гом на трам­вай и до­бе­жа­ла до при­ста­ни, ко­гда па­ро­ход уже на­чал от­ча­ли­вать и мама бы­ла недо­ся­га­е­ма, – вспо­ми­на­ла дочь ху­дож­ни­цы Та­тья­на. – Я чуть не упа­ла в во­ду, меня под­хва­ти­ли зна­ко­мые. Мама счи­та­ла, что уез­жа­ет на вре­мя, но мое от­ча­я­ние бы­ло без­гра­нич­но, я буд­то чув­ство­ва­ла, что на­дол­го, на де­ся­ти­ле­тия рас­ста­юсь с ма­те­рью». Та­те бы­ло две­на­дцать. С ма­те­рью она уви­де­лась че­рез трид­цать шесть лет.

4 сен­тяб­ря Зи­на­и­да Се­реб­ря­ко­ва при­е­ха­ла в Па­риж. Город ее юно­сти очень из­ме­нил­ся. С по­мо­щью дру­зей она на­шла ком­на­ту в за­ху­да­лом оте­ле и раз­до­бы­ла пер­вые за­ка­зы на пор-

тре­ты эми­гран­тов; за­ра­бот­ки ока­за­лись го­раз­до скром­нее, чем она на­де­я­лась. « Зи­на по­чти все по­сы­ла­ет до­мой, – пи­сал ее парижский зна­ко­мый. – (...) Не­прак­тич­ная, де­ла­ет мно­го порт­ре­тов да­ром за обе­ща­ние ее ре­кла­ми­ро­вать, но все, по­лу­чая чуд­ные ве­щи, ее за­бы­ва­ют и па­лец о па­лец не уда­ря­ют». В 1925 го­ду Се­реб­ря­ко­ва по­бы­ва­ла в Ан­глии в го­стях у дво­ю­род­ной сест­ры На­ди Усти­но­вой (ма­те­ри ак­те­ра Пи­те­ра Усти­но­ва). Вер­нув­шись в Па­риж, она при­ня­ла окон­ча­тель­ное ре­ше­ние вы­звать к се­бе стар- ше­го сы­на, во­сем­на­дца­ти­лет­не­го Шу­ру – он то­же хо­тел быть ху­дож­ни­ком, а еще мог но­сить за ней этюд­ник и за­щи­щать от лю­бо­пыт­ных про­хо­жих. С при­ез­дом сы­на ста­ло еще слож­нее сво­дить кон­цы с кон­ца­ми, но юно­ша вско­ре на­чал под­ра­ба­ты­вать как ху­дож­ник и сам. Вес­ной 1927-го в па­риж­ской га­ле­рее «Шар­пан­тье» со­сто­я­лась пер­вая пер­со­наль­ная вы­став­ка Зи­на­и­ды Се­реб­ря­ко­вой, на ко­то­рой бы­ли пред­став­ле­ны 52 уже но­вые, фран­цуз­ские ее ра­бо­ты. В эми­грант­ских кру­гах вы­став­ка име­ла успех, но да­ле­ко

не ком­мер­че­ский (за ор­га­ни­за­цию вы­став­ки Се­реб­ря­ко­ва рас­пла­ти­лась с га­ле­ре­ей несколь­ки­ми кар­ти­на­ми). В том же го­ду в Па­риж при­е­хал по де­лам стар­ший брат Зи­на­и­ды Ев­ге­ний Лан­се­ре; при­дя в ужас от усло­вий, в ко­то­рых жи­ли сест­ра с сы­ном, он снял им двух­ком­нат­ную «ма­стер­скую» с кух­ней; по­сле это­го ху­дож­ни­ца ре­ши­лась вы­звать к се­бе пят­на­дца­ти­лет­нюю дочь Ка­тю.

Че­рез год ра­бо­ты Се­реб­ря­ко­вой экс­по­ни­ро­ва­лись в Брюс­се­ле, на меж­ду­на­род­ной вы­став­ке, при­уро­чен­ной к от­кры­тию Двор­ца ис­кусств. Там ее кар­ти­ны уви­дел бель­гий­ский ба­рон Жан де Броуэр, про­мыш­лен­ник из Брюг­ге; так у Зи­на­и­ды Се­реб­ря­ко­вой по­явил­ся свой ме­це­нат. Де Броуэр не толь­ко за­ка­зал ей порт­ре­ты же­ны и до­че­ри, но и спон­си­ро­вал ху­дож­ни­це твор­че­скую по­езд­ку в Ма­рок­ко, где у него бы­ли план­та­ции близ Мар­ра­ке­ша: за это он хо­тел вы­брать се­бе несколь­ко со­здан­ных там кар­тин, осо­бен­но рас­счи­ты­вая на ню пре­крас­ных ту­зе­мок. В пись­ме бра­ту Зи­на­и­да жа­ло­ва­лась, что по­след­нее усло­вие невы­пол­ни­мо: ма­рок­кан­ские жен­щи­ны, за­ку­тан­ные с ног до го­ло­вы, пря­та­лись при по­яв­ле­нии ху­дож­ни­цы, а муж­чи­ны тре­бо­ва­ли деньги да­же за крат­кое по­зи­ро­ва­ние; кро­ме то­го, ей при­шлось на­нять про­вод­ни­ка-ара­ба. Но Се­реб­ря­ко­ва бы­ла в вос­тор­ге от Ма­рок­ко и ри­со­ва­ла столь­ко, что взя­то­го с со­бой за­па­са бу­ма­ги ей не хва­ти­ло, и Ка­тя пе­ре­сы­ла­ла ей из Па­ри­жа еще. Из этой по­езд­ки ху­дож­ни­ца при­вез­ла бо­лее двух со­тен ра­бот, в ос­нов­ном па­сте­лей, ко­то­рые ри­со­ва­ла очень быст­ро, ино­гда за несколь­ко ми­нут – и это бы­ли вполне за­кон­чен­ные кар­ти­ны, в ос­нов­ном жан­ро­вые ­сцен­ки

и порт­ре­ты (уда­лось ей на­ри­со­вать и несколь­ко ню). Че­рез три го­да Се­реб­ря­ко­ва съез­ди­ла в Ма­рок­ко еще раз. В трид­ца­тых, од­на или с Ка­тей и Шу­рой, она по­бы­ва­ла в Ита­лии, Швей­ца­рии, на юге Фран­ции и в Бре­та­ни. Для ба­ро­на де Броуэ­ра ху­дож­ни­ца вы­пол­ни­ла круп­ный за­каз: де­ко­ра­тив­ные пан­но для но­вой вил­лы, ко­то­рую он по­стро­ил в ме­стеч­ке Пом­рейль воз­ле фран­цуз­ской гра­ни­цы. Все­го че­рез несколь­ко лет в этих ме­стах раз­вер­ну­лись оже­сто­чен­ные бои; ра­бо­ты Се­реб­ря­ко­вой, ко­то­рые она счи­та­ла по­гиб­ши­ми, уце­ле­ли чу­дом.

«Ни­че­го из мо­ей жиз­ни здесь не вы­шло, и я ча­сто ду­маю, что сде­ла­ла непо­пра­ви­мую вещь, ото­рвав­шись от поч­вы», – пи­са­ла Зи­на­и­да Се­реб­ря­ко­ва род­ным в кон­це трид­ца­тых. Она по­сто­ян­но пе­ре­пи­сы­ва­лась с детьми, остав­ши­ми­ся в СССР. Та­тья­на ра­бо­та­ла ху­дож­ни­ком во МХАТЕ и зва­ла мать к се­бе, рас­пи­сы­вая счаст­ли­вую со­вет­скую дей­стви­тель­ность и уве­ряя, что она лег­ко най­дет здесь работу. «У меня нет де­нег и на до­ро­гу, и на пас­порт, и здесь с кем же оста­вить бес­по­мощ­но­го Ко­та и от­ча­и­ва­ю­ще­го­ся Шу­ри­ка? И серд­це раз­ры­ва­ет­ся между ва­ми, мо­и­ми чуд­ны­ми дет­ка­ми», – пи­са­ла до­че­ри Зи­на­и­да Ев­ге­ньев­на. Ее стар­ший брат Ни­ко­лай был пер­вый раз аре­сто­ван в 1931-м, а в 1938-м сно­ва и че­рез че­ты­ре го­да умер в тюрь­ме. Нас­коль­ко Зи­на­и­да Ев­ге­ньев­на бы­ла в эми­гра­ции осве­дом­ле­на о мас­шта­бе ре­прес­сий на ро­дине, неиз­вест­но; но в СССР она не по­еха­ла. Тем вре­ме­нем об­ста­нов­ка в Ев­ро­пе ста­но­ви­лась все тре­вож­нее. 3 сен­тяб­ря 1939 го­да для Се­реб­ря­ко­вой на два го­да рань­ше, чем для ее де­тей в СССР, на­ча­лась Вто­рая ми­ро­вая вой­на. Связь с близ­ки­ми обо­рва­лась. Вы­ехать из Па­ри­жа Се­реб­ря­ко­вы не смог­ли, пе­ре­жив и бом­беж­ки го­ро­да, и го­ды ок­ку­па­ции; в мастер­ской ее сы­на по­се­ли­лись по­жи­лые су­пру­ги Бе­нуа и скры­вал­ся друг семьи, кол­лек­ци­о­нер и ис­то­рик Ис­са­хар Гур­вич. Во вре­мя вой­ны Зи­на­и­да Ев­ге­ньев­на тя­же­ло за­бо­ле­ла, пе­ре­нес­ла опе­ра­цию на щи­то­вид­ной же­ле­зе. Но все рав­но про­дол­жа­ла ри­со­вать. Пе­ре­пис­ка с детьми воз­об­но­ви­лась толь­ко в де­каб­ре 1946-го. «До­ро­гая моя, лю­би­мая Та­ту­ся, – пи­са­ла Се­реб­ря­ко­ва, – вот ка­кой ты мне сде­ла­ла по­да­рок к Рож­де­ству, по­лу­чи­ла твое дра­го­цен­ное пись­мо и твою фо­то­гра­фию и бес­ко­неч­но об­ра­до­ва­лась! Ты пи­шешь так жи­во, что я мо­гу се­бе пред­ста­вить яс­но и близ­ко твою жизнь и твою “ду­шу”. (...) А что мой до­ро­гой сын Же­ня­ка... Бу­ду ра­да, ес­ли ты ему на­пи­шешь, как я по­сто­ян­но его вспо­ми­наю и люб­лю (...). Мо­жет быть, в этом Но­вом го­ду мы сви­дим­ся? Теперь на све­те про­ис­хо­дят та­кие непред­ви­ден­ные ве­щи, что все воз­мож­но». Но воз­мож­ной их встре­ча ста­ла го­раз­до поз­же.

С на­ступ­ле­ни­ем «от­те­пе­ли» в Па­риж ста­ли все ча­ще при­ез­жать со­вет­ские де­я­те­ли ис­кус­ства. Мно­гие из них стре­ми­лись увидеть Зи­на­и­ду Се­реб­ря­ко­ву, при­во­зи­ли ей со­вет­ские кни­ги, зва­ли в СССР, где ее кар­ти­ны из част­ных со­бра­ний на­ча­ли ре­гу­ляр­но вы­став­лять. В част­но­сти, у ху­дож­ни­цы по­бы­ва­ли со­вет­ский по­сол Сер­гей Ви­но­гра­дов, ви­це-пре­зи­дент Ака­де­мии ху­до­жеств Вла­ди­мир Ке­ме­нов, кол­лек­тив га­стро­ли­ро­вав­ше­го в Па­ри­же те­ат­ра МХАТ. А в ап­ре­ле 1960 го­да в Па­риж при­е­ха­ла Та­тья­на Бо­ри­сов­на Се­реб­ря­ко­ва. «Мама ни­ко­гда не лю­би­ла сни­мать­ся, я не пред­став­ля­ла се­бе, как она теперь вы­гля­дит, и бы­ла об­ра­до­ва­на, уви­дев, что она до стран­но­сти ма­ло из­ме­ни­лась, – вспо­ми­на­ла она. – Она оста­лась вер­на се­бе не толь­ко в сво­их убеж­де­ни­ях в ис­кус­стве, но и во внеш­нем об­ли­ке. Та же чел­ка, тот же чер­ный бан­тик сза­ди, и коф­та с юб­кой, и си­ний ха­лат и ру­ки, от ко­то­рых шел ка­кой-то с дет­ства зна­ко­мый за­пах мас­ля­ных кра­сок...» Зи­на­и­де Ев­ге­ньевне бы­ло семь­де­сят шесть лет. Дочь уго­ва­ри­ва­ла ее по­ехать на ро­ди­ну, но ху­дож­ни­ца от­ка­за­лась, ссы­ла­ясь на воз­раст, болезни и ро­бость.

Вер­нув­шись до­мой, Та­тья­на Бо­ри­сов­на об­ра­ти­лась в прав­ле­ние Со­ю­за ху­дож­ни­ков СССР, пред­ла­гая ор­га­ни­зо­вать боль­шую вы­став­ку кар­тин ее ма­те­ри. Са­ма ху­дож­ни­ца от­но­си­лась к идее скеп­ти­че­ски: «Не пред­став­ляю се­бе, что из моих ве­щей мо­жет при­влечь вни­ма­ние пуб­ли­ки СССР? (...) В мо­ем ис­кус­стве нет ведь ни­ка­кой “ори­ги­наль­но­сти” ни в сю­же­тах, ни в ма­не­ре ри­со­ва­ния». Но про­цесс был за­пу­щен, в Па­риж при­е­ха­ли по­смот­реть ра­бо­ты чле­ны прав­ле­ния Со­ю­за, и Се- реб­ря­ко­ва при­обод­ри­лась, за­няв­шись от­бо­ром и от­прав­кой кар­тин, ко­то­рые са­ма скром­но на­зы­ва­ла «этю­да­ми», и со­став­ле­ни­ем ка­та­ло­га. Вы­став­ка от­кры­лась в мае 1965 го­да в Москве, в Вы­ста­воч­ном за­ле Со­ю­за ху­дож­ни­ков СССР. Все­го пред­став­ле­но бы­ло бо­лее 250 ра­бот, со­здан­ных ху­дож­ни­цей в раз­ные го­ды. За­тем вы­став­ка пе­ре­еха­ла в Го­су­дар­ствен­ный му­зей рус­ско­го ис­кус­ства в Ки­е­ве, а в 1966-м – в ле­нин­град­ский Рус­ский му­зей.

Успех был гран­ди­оз­ным: по су­ти, ху­дож­ни­цу Зи­на­и­ду Се­реб­ря­ко­ву от­кры­ли за­но­во. Мно­гие кар­ти­ны бы­ли при­об­ре­те­ны сто­лич­ны­ми и про­вин­ци­аль­ны­ми му­зе­я­ми. Дочь пе­ре­сы­ла­ла Зи­на­и­де Ев­ге­ньевне вос­тор­жен­ные от­зы­вы прес­сы и пись­ма по­се­ти­те­лей вы­став­ки. « Все это вни­ма­ние меня неска­зан­но тро­га­ет! – пи­са­ла в от­вет Се­реб­ря­ко­ва. – Тут ведь во Фран­ции ни­ка­ко­го от­кли­ка на мое ху­до­же­ство нет (да я и не жду)». В 1966 го­ду в Па­риж при­е­хал Ев­ге­ний Бо­ри­со­вич Се­реб­ря­ков: сво­е­го «Же­ня­ку» мать не ви­де­ла бо­лее со­ро­ка лет. В феврале 1967-го он по­бы­вал у ма­те­ри вто­рой раз, Та­тья­на Бо­ри­сов­на – в тре­тий; Зи­на­и­да Ев­ге­ньев­на на­пи­са­ла их порт­ре­ты. Эта встре­ча бы­ла по­след­ней. 19 сен­тяб­ря 1967 го­да Зи­на­и­да Се­реб­ря­ко­ва умер­ла по­сле кро­во­из­ли­я­ния в мозг и бы­ла по­хо­ро­не­на на рус­ском клад­би­ще Сен­тЖе­не­вьев-де-буа под Па­ри­жем, по­след­нем при­ста­ни­ще мно­же­ства эми­гран­тов.

Юрий Вла­сов вспо­ми­нал, как од­на­жды его мать, уже немо­ло­дая жен­щи­на, устра­и­ва­ясь в по­ез­де, небреж­но за­бро­си­ла на ба­гаж­ную пол­ку ше­сти­де­ся­ти­ки­ло­грам­мо­вый ме­шок яб­лок – но­силь­щик с этой за­да­чей не спра­вил­ся. Ма­рия Да­ни­лов­на, урож­ден­ная Лы­марь, по про­фес­сии биб­лио­те­карь, про­ис­хо­ди­ла из ку­бан­ских ка­за­ков, чьи кор­ни ухо­ди­ли в За­по­рож­скую Сечь: си­ла бы­ла у них в ро­ду. Фи­зи­че­ски силь­ным был и отец Юрия, Петр Пар­фе­но­вич Вла­сов, лич­ность очень неза­у­ряд­ная. Сын кре­стья­ни­на из Во­ро­неж­ской гу­бер­нии, по­сле ра­бо­ты на за­во­де и служ­бы в ар­мии он по­сту­пил в Мос­ков­ский ин­сти­тут во­сто­ко­ве­де­ния и стал од­ним из немно­гих в мо­ло­дой стране спе­ци­а­ли­стов по Ки­таю, по сов­ме­сти­тель­ству раз­вед­чи­ком. Его ква­ли­фи­ка­ция при­го­ди­лась во вре­мя Вто­рой ми­ро­вой, ко­гда Вла­сов-стар­ший под псев­до­ни­мом «Вла­ди­ми­ров» ра­бо­тал в «осо­бом рай­оне » Янь­ань кор­ре­спон­ден­том ТАСС, связ­ным в ки­тай­ском Ко­мин­терне и не толь­ко. По вос­по­ми­на­ни­ям и ар­хи­вам от­ца его сын в свое вре­мя на­пи­шет «Осо­бый рай­он Ки­тая», един­ствен­ную из его

книг, ко­то­рая по­нра­вит­ся вла­стям и бу­дет неод­но­крат­но пе­ре­из­да­на в СССР. Петр Вла­сов же­нил­ся на Ма­рии Лы­марь еще во вре­мя уче­бы. У них ро­ди­лось двое сы­но­вей: Бо­рис и Юрий. Млад­ший по­явил­ся на свет 5 де­каб­ря 1935 го­да в го­ро­де Ма­ке­ев­ка До­нец­кой об­ла­сти. Вско­ре от­ца пе­ре­ве­ли в сто­ли­цу, и се­мья осе­ла там. Юра смут­но за­пом­нил до­во­ен­ную Моск­ву с ее трам­ва­я­ми и на­мно­го луч­ше – во­ен­ную, с за­тем­не­ни­ем и тран­ше­я­ми. В эва­ку­а­ции, ку­да бы­ла от­прав­ле­на с детьми Ма­рия Да­ни­лов­на, Юра хро­ни­че­ски недо­едал, к вось­ми го­дам прак­ти­че­ски об­лы­сел от ави­та­ми­но­за, но рос стре­ми­тель­но и уже то­гда был го­раз­до силь­нее сверст­ни­ков. Чем­пи­он не со­мне­вал­ся, что, ес­ли бы не го­лод дет­ских лет, его си­ло­вой по­тен­ци­ал был бы ку­да вы­ше.

Юра очень лю­бил чи­тать: мама за­ве­до­ва­ла биб­лио­те­кой, и недо­стат­ка в кни­гах у него не бы­ло. Оч­ки, став­шие впо­след­ствии яр­ким эле­мен­том его ими­джа, бу­ду­щий ат­лет вы­нуж­ден был на­деть имен­но то­гда – по при­чине за­пой­но­го чте­ния. А учить­ся один­на­дца­ти­лет­не­го маль­чи­ка, сы­на во­ен­но­го, ко­неч­но, от­да­ли в су­во­ров­ское учи­ли­ще.

«Кни­га из­да­на до ре­во­лю­ции. Я чи­таю ее, за­су­нув в тол­стен­ный том Горького (...). На­до ска­зать, на­шим офи­це­рам-вос­пи­та­те­лям вме­ня­лось в обя­зан­ность про­ве­рять, ка­кие кни­ги мы чи­та­ем. А я дер­жал в ру­ках кни­гу Геор­га Гак­кен­шмид­та “Путь к си­ле и здо­ро­вью”. Ка­ков­ское на­зва­ние! Что мне еще нуж­но, как не этот путь к си­ле?!» Кни­га зна­ме­ни­то­го тя­же­ло­ве­са на­ча­ла ве­ка по про­зви­щу «Рус­ский Лев», 1911-го го­да из­да­ния, бы­ла под за­пре­том, по­сколь­ку ав­тор эми­гри­ро­вал по­сле ре­во­лю­ции: мно­го лет спу­стя Юрий Вла­сов встре­тит­ся с Гак­кен­шмид­том в Ан­глии. Для су­во­ров­ца, пря­тав­ше­го эту кни­гу под мат­ра­сом, она ста­ла от­кро­ве­ни­ем. С три­на­дца­ти лет он на­чал тре­ни­ро­вать­ся «по Гак­ку»: ган­те­лей и штанг у него не бы­ло, но за­то бру­сья пре­крас­но за­ме­ня­ли спин­ки кро­ва­тей. Вре­мя для тре­ни­ро­вок под­ро­сток вы­кра­и­вал, вста­вая за пол­ча­са до подъ­ема. Од­на­ко при­вле­ка­ла юно­го Вла­со­ва не тя­же­лая ат­ле­ти­ка, а лег­кая. На по­след­нем кур­се он да­же вы­иг­рал Все­со­юз­ные со­рев­но­ва­ния су­во­ров­ских, на­хи­мов­ских и во­ен­ных под­го­то­ви­тель­ных учи­лищ, за­няв пер­вое ме­сто по ме­та­нию гра­на­ты и вто­рое – в тол­ка­нии яд­ра. Сто­мет­ров­ку Юрий про­бе­гал мень­ше чем за 12 се­кунд, а пры­гал в дли­ну на шесть мет­ров, хо­тя ве­сил к то­му вре­ме­ни

уже под сто ки­ло­грам­мов и очень стес­нял­ся в бане сво­их мощ­ных, «баб­ских», как ему ка­за­лось, ног. В 1953 го­ду Юрий Вла­сов окон­чил су­во­ров­ское учи­ли­ще и по­сту­пил в Во­ен­но­воз­душ­ную ин­же­нер­ную ака­де­мию име­ни про­фес­со­ра Жу­ков­ско­го. В де­каб­ре пер­во­курс­ни­ка в при­каз­ном по­ряд­ке на­пра­ви­ли вы­сту­пить за фа­куль­тет на ака­де­ми­че­ских со­рев­но­ва­ни­ях по штан­ге. Ос­нов­ные упраж­не­ния штан­ги­ста: жим, ры­вок и тол­чок, – ему по­ка­за­ли непо­сред­ствен­но пе­ред со­рев­но­ва­ни­я­ми. «Я вы­жал 80 кг, вы­рвал 75 (ну и мерз­ким мне по­ка­зал­ся ры­вок!), толк­нул 95 (взял же на грудь 105 кг), – пи­сал Юрий Вла­сов, всю жизнь тща­тель­но фик­си­ро­вав­ший циф­ры сво­их до­сти­же­ний. – Азар­та и в по­мине не бы­ло». Ка­те­го­ри­че­ски против штан­ги бы­ла и его мама. Но он на­чал тре­ни­ро­вать­ся, «на­ра­щи­вать си­лу» – и втя­нул­ся с го­ло­вой. В спорт­зал Юрий Вла­сов обыч­но при­хо­дил по ве­че­рам, по­сле то­го, как за­кан­чи­вал с ака­де­ми­че­ски­ми за­ня­ти­я­ми – учил­ся он се­рьез- но – и за­ни­мал­ся вп­лоть до за­кры­тия, или по­ка его не вы­став­лял ад­ми­ни­стра­тор; поз­же Вла­со­ва из за­ла не ухо­дил ни­кто. Че­рез три с по­ло­ви­ной го­да он уже уста­но­вил ре­корд СССР и в рыв­ке – 144,5 кг, и в толч­ке – 183. Прав­да, про­дер­жал­ся этот ре­корд все­го трид­цать семь дней: пер­вен­ство вер­нул се­бе опыт­ный штан­гист

Алек­сей Мед­ве­дев. А че­рез несколь­ко ме­ся­цев на Чем­пи­о­на­те во­ору­жен­ных сил во Ль­во­ве мо­ло­дой спорт­смен из-за несо­вер­шен­ства тех­ни­ки по­лу­чил се­рьез­ную трав­му – по­вре­дил по­зво­ноч­ник. Юрий был вы­нуж­ден про­пу­стить чем­пи­о­нат СССР, но вско­ре вер­нул­ся к тре­ни­ров­кам. Тем не ме­нее под­со­зна­тель­ный страх пе­ред трав­мой по­зво­ноч­ни­ка остал­ся у него на всю жизнь, как он ни пы­тал­ся бо­роть­ся с этим внут­рен­ним бло­ком, огра­ни­чи­вав­шим его воз­мож­но­сти.

В два­дцать два го­да Юрий Вла­сов уже был ма­сте­ром спор­та и тре­ни­ро­вал­ся под ру­ко­вод­ством Су­ре­на Бо­гда­са­ро­ва: тот бу­дет тре­не­ром Вла­со­ва все го­ды его спор­тив­но­го три­ум­фа. В 1959 го­ду Юрий окон­чил Ака­де­мию с крас­ным ди­пло­мом, по­лу­чил зва­ние лей­те­нан­та, и с вес­ны сле­ду­ю­ще­го го­да стал ин­струк­то­ром по спор­ту вц СКА. Долж­ность и во­ин­ское зва­ние, тра­ди­ци­он­но для со­вет­ско­го спор­та, бы­ли чи­сто но­ми­наль­ны­ми: глав­ной обя­зан­но­стью Юрия ста­ли вы­ступ­ле­ния на со­рев­но­ва­ни­ях рес­пуб­ли­кан­ско­го и со­юз­но­го уров­ня. В 1958-м он впер­вые взо­шел на пье­де­стал по­че­та, взяв брон­зу на чем­пи­о­на­те СССР с сум­мар­ным ре­зуль­та­том (жим+ры­вок+тол­чок) в 470 ки­ло­грам­мов. Это был по­след­ний год, ко­гда Юрий Вла­сов еще не по­беж­дал всех. «Рост си­лы был вну­ши­тель­ный, про­сто ура­ган­ный, – пи­сал он. – Энер­гия пе­ре­пол­ня­ла меня. И еще я был по­сто­ян­но

влюб­лен. Я уха­жи­вал за жен­щи­на­ми непре­рыв­но, до са­мой же­нить­бы. Влюб­чив был до край­но­сти. Вс­пы­хи­вал чув­ства­ми мгно­вен­но, на­вер­ное, быст­рее по­ро­ха...» Од­на­жды в тре­ни­ро­воч­ный зал ЦСКА при­шла де­лать на­брос­ки с ат­ле­тов сту­дент­ка Су­ри­ков­ско­го ху­до­же­ствен­но­го учи­ли­ща На­та­лья Мо­до­ро­ва. Вско­ре они с Юри­ем по­же­ни­лись, ро­ди­лась дочь Але­на. «Уже несколь­ко дней Юрий Вла­сов про­гу­ли­ва­ет­ся со сво­ей су­пру­гой, вы­со­кой, строй­ной блон­дин­кой, воз­ле гран­до­те­ля “Рой­яль”, за­став­ляя вос­хи­щать­ся со­бой мно­же­ство лю­дей со всех кон­цов све­та, – на­пи­шет че­рез несколь­ко лет за- ру­беж­ная прес­са. – Чем­пи­он ми­ра охот­но по­яв­ля­ет­ся со сво­ей же­ной, по слу­хам, ху­дож­ни­цей, и, на­до при­знать, Вла­со­вы пред­став­ля­ют со­бой пре­крас­ную па­ру». Сам спортс­мен о лич­ной жиз­ни пред­по­чи­тал не рас­про­стра­нять­ся – раз­ве что в вы­со­кой ли­те­ра­тур­ной фор­ме: «Лю­бовь к жен­щине... Что мо­жет срав­нить­ся с этим чув­ством? Оно да­ет осо­зна­ние сво­ей си­лы, все­мо­гу­ще­ства, бес­ко­неч­ной ве­ры в се­бя. Это лю­бовь убе­ре­га­ет те­бя от па­де­ния. Она под­ни­ма­ет те­бя из ни­что­же­ства па­де­ния. Она не поз­во­ля­ет че­ло­ве­ку быть жал­ким и гряз­ным. Она де­ла­ет те­бя кра­си­вым. Это лю­бовь да­ет ве­ли­кое чув­ство от­цов­ства. Бес­плод­на, за­су­шен­но-черства жизнь без люб­ви...» Про­бо­вать се­бя в ли­те­ра­ту­ре Юрий Вла­сов на­чал в кон­це пя­ти­де­ся­тых и от­но­сил­ся к этой сто­роне сво­ей жиз­ни очень се­рьез­но. Сна­ча­ла это бы­ли рас­ска­зы и очер­ки о спор­те и об из­нан­ке спор­тив­ной жиз­ни. Их пе­ча­та­ли в прес­се; в 1961 го­ду Юрий Вла­сов да­же вы­иг­рал

вто­рую пре­мию на ли­те­ра­тур­ном кон­кур­се от жур­на­ла «Со­вет­ский спорт». Пер­вые свои тек­сты Юрий счи­тал за­ве­до­мо неудач­ны­ми и жа­лел, что из-за спор­та у него нет воз­мож­но­сти от­та­чи­вать ли­те­ра­тур­ное ма­стер­ство; тем не ме­нее, к на­ча­лу ше­сти­де­ся­тых у него на­ко­пи­лось до­ста­точ­но рас­ска­зов на сбор­ник под на­зва­ни­ем «Се­бя пре­одо­леть», ре­дак­то­ром ко­то­ро­го стал пи­са­тель Лев Кас­силь. «Зна­е­те, что вам ска­жут: “Вы­ду­мы­ва­е­те!.. Во­круг ни­че­го по­хо­же­го нет!”» – ска­зал ма­сти­тый ре­дак­тор мо­ло­до­му ав­то­ру. Но Юрий Вла­сов хо­ро­шо знал, о чем пи­шет.

К сво­ей кни­ге «Спра­вед­ли­вость си­лы», сна­ча­ла из­дан­ной как спор­тив­ная ав­то­био­гра­фия в три­ста стра­ниц, Юрий Вла­сов впо­след­ствии до­ба­вил об­шир­ные экс­кур­сы в ис­то­рию сво­е­го ви­да спор­та, бла­го­да­ря ко­то­рым объ­ем кни­ги вы­рос вдвое: его жи­во ин­те­ре­со­ва­ли кол­ле­ги-со­пер­ни­ки и их путь к успе­ху. К кон­цу пя­ти­де­ся­тых наи­бо­лее силь­ны­ми тя­же­ло­ат­ле­та­ми в ми­ре бы­ли аме­ри­кан­цы: Джон Дэ­вис, Дэ­вид Эш­мен,

Нор­берт Ше­ман­ски, Пол Эн­дер­сон. Ко­гда ле­том 1955-го ле­ген­дар­ный Эн­дер­сон был в Москве, кур­сант Юрий Вла­сов в ко­жа­ной курт­ке и с за­гра­нич­ной фо­то­ка­ме­рой, по­дар­ком от­ца, на пле­че от­пра­вил­ся в Зе­ле­ный театр, где вы­сту­па­ли ат­ле­ты. Ст­ра­жи по­ряд­ка при­ни­ма­ли его за ино­стран­но­го жур­на­ли­ста и да­же не по­ме­ша­ли за­гля­нуть в раз­де­вал­ку к ку­ми­ру.

На чем­пи­о­на­те ми­ра 1959 го­да в Вар­ша­ве фа­во­ри­та­ми бы­ли аме­ри­кан­ские ат­ле­ты Дэ­вид Эш­мен и Джеймс Бр­эд­форд. Юрий Вла­сов впер­вые участ­во­вал в ме­ро­при­я­тии та­ко­го уров­ня и вспо­ми­нал, что наи­бо­лее му­чи­тель­ным для него ока­за­лось ожи­да­ние вы­хо­да на по­мост – со­стя­за­ние нер­вов. «Под­са­жи­ва­ет­ся Бо­гда­са­ров. Рас­ска­зы­ва­ет что-то. Вовсе не смеш­но, од­на­ко сме­юсь. Этот бес­печ­ный смех и мо­ло­де­че­ство пе­ред вы­ступ­ле­ни­ем – из пра­вил иг­ры. Пусть ви­дят: все ни­по­чем». «Вла­сов из­лишне вол­но­вал­ся и на­чал со­рев­но­ва­ние не со­всем удач­но, – вспо­ми­нал глав­ный тре­нер со­вет­ской сбор­ной Яков Ку­цен­ко. – На сле­ду­ю­щем под­хо­де он до­пу­стил гру­бую ошиб­ку, и вес так и не был за­счи­тан. Пло­хо, очень пло­хо для на­ча­ла!.. Бр­эд­форд сра­зу ухо­дит впе­ред на 10 кг. А ведь это толь­ко по­сле жи­ма! Что же бу­дет, ес­ли та­кой же срыв слу­чит­ся у Юрия Вла­со­ва и в рыв­ке? То­гда по­ра­же­ние...» Но Вла­сов взял се­бя в ру­ки. От­став от Бр­эд­фор­да на 15 кг в жи­ме, в рыв­ке он отыг­рал два с по­ло­ви­ной ки­ло­грам­ма, в толч­ке – это упраж­не­ние он на­зы­вал са­мым лю­би­мым – сна­ча­ла срав­нял­ся по сум­ме трое­бо­рья с со­пер­ни­ком (что уже озна­ча­ло по­бе­ду, по­сколь­ку Вла­сов был лег­че аме­ри­кан­ца), а в сле­ду­ю­щей по­пыт­ке пе­ре­иг­рал Боль­шо­го Ва­шинг­тон­ца на 7,5 ки­ло­грам­мов. «Мир свет­лел. Я сме­ял­ся, не раз­дви­гая губ. Как лас­ков, как чу­де­сен мир! Как доб­ры лю­ди! Как за­ман­чи­во бу­ду­щее!.. И на пье­де­ста­ле по­че­та я был все с той же улыб­кой». Впе­ре­ди бы­ло пять лет сплош­но­го три­ум­фа.

Спор­тив­ный се­зон 1960 го­да Юрий Вла­сов открыл ре­кор­дом СССР в жи­ме, взял «зо­ло­то» на чем­пи­о­на­те Ев­ро­пы в Ми­лане, а за­тем на чем­пи­о­на­те СССР в Ле­нин­гра­де. Все это бы­ло раз­го­ном пе­ред пер­вы­ми в его жиз­ни Олим­пий­ски­ми иг­ра­ми в Ри­ме, ко­то­рые био­гра­фы на­зы­ва­ют «Олим­пи­а­дой Вла­со­ва». На от­кры­тии Олим­пий­ских игр Юрий Вла­сов нес зна­мя со­вет­ской ко­ман­ды. И ес­ли осталь­ные зна­ме­нос­цы упи­ра­ли древ­ко в жи­вот, ат­лет взял его за са­мый конец на вы­тя­ну­тую ру­ку и про­нес ми­мо три­бун, ни ра­зу не пе­ре­хва­тив. Юрий Вла­сов был спо­ко­ен и уве­рен в се­бе, на­хо­дил­ся в пре­крас­ной спор­тив­ной фор­ме. Од­на­ко за несколь­ко дней до со­рев­но­ва­ний у него на­ча­лась ли­хо­рад­ка, на бед­ре из-за неудачного мас­са­жа об­ра­зо­ва­лась цепь огром­ных фу­рун­ку­лов (поз­же, в Москве, вра­чи их вскры­ли, под­твер­див, что ат­лет на­хо­дил­ся на гра­ни об­ще­го сеп­си­са). Ре­гу­ляр­но по­лу­чая ло­ша­ди­ные до­зы пе­ни­цил­ли­на, Вла­сов тре­ни­ро­вал­ся в брю­ках, и мно­го­чис­лен­ные зри­те­ли, ко­то­рых со­би­ра­ли его тре­ни­ров­ки, ни­че­го не за­ме­ча­ли.

Вто­рой форс-ма­жор на рим­ских Иг­рах про­изо­шел, ко­гда кол­ле­ги по сбор­ной, лег­ко­ат­ле­ты, за­во­е­вав­шие золотые ме­да­ли, при­гла­си­ли его от­ме­тить успех бу­тыл­кой брен­ди. Рас­счи­тав, что к утренним тре­ни­ров­кам ал­ко­голь уже вый­дет из кро­ви, Юрий со­гла­сил­ся; но вер­нув­шись в свой но­мер, об­на­ру­жил там пред­ста­ви­те­лей ком­пе­тент­ных ор­га­нов, явив­ших­ся по до­но­су со­се­да. «То­ва­ри­ще­ский суд» ко­ман­ды, уси­лен­ной людь­ми из ор­га­нов, по­ста­но­вил объ­явить спортс­ме­ну бой­кот и от­стра­нить его от вы­ступ­ле­ния на Олим­пиа­де; для Вла­со­ва это озна­ча­ло и уволь­не­ние из Во­ору­жен­ных Сил, и крест на всей спор­тив­ной ка­рье­ре. «Очень об­хо­ди­тель­ные лю­ди вы­зы­ва­ли и убеж­да­ли: “На­зо­ви­те, с кем пи­ли, и вам все про­стят”, – вспо­ми­нал он. – Не ска­зал». В ито­ге по­жерт­во­вать Вла­со­вым, чье вы­ступ­ле­ние за­ра­нее вы­зы­ва­ло ажи­о­таж в меж­ду­на­род­ной прес­се, спор­тив­ное ру­ко­вод­ство все же не риск­ну­ло. Со­рев­но­ва­ния тя­же­ло­ат­ле­тов за­вер­ша­ли Олим­пи­а­ду. Глав­ны­ми со­пер­ни­ка­ми Юрия Вла­со­ва бы­ли аме­ри­кан­цы Джеймс Бр­эд­форд и Нор­берт Ше­ман­ски. Оче­редь со­вет­ско­го спортс­ме­на

по­до­шла толь­ко к по­ло­вине тре­тье­го но­чи, ко­гда нер­вы бы­ли уже на пре­де­ле. Он вы­жал 180 кг, как и Бр­эд­форд, за­няв­ший в ито­ге вто­рое ме­сто, но уже в рыв­ке опе­ре­дил со­пер­ни­ков на пять ки­ло­грам­мов – 155, и толк­нул 202,5 кг: в сум­ме 537,5 кг, что бы­ло на 25 ки­ло­грам­мов вы­ше «се­реб­ря­но­го» ре­зуль­та­та. Со­вет­ская и за­ру­беж­ная прес­са вос­тор­га­лись на­пе­ре­бой: «Ге­ро­ем по­след­не­го дня со­стя­за­ний тя­же­ло­ат­ле­тов – а этот день мож­но с пол­ным пра­вом на­звать са­мым бли­ста­тель­ным из всех – был рус­ский бо­га­тырь Вла­сов». «Наш Юрий Вла­сов в эту ночь до­ка­зал, что он не толь­ко са­мый силь­ный че­ло­век на Земле, но и силь­ней­ший из всех ат­ле­тов, ко­гда-ли­бо брав­ших­ся за штан­гу». «Вла­сов мо­лод, гар­мо­нич­но сло­жен, чер­тов­ски си­лен и к то­му же бле­щет ин­тел­лек­том... Вла­сов – это сен­са­ция из сен­са­ций!» Юрий Вла­сов не без удо­воль­ствия со­би­рал и ци­ти­ро­вал га­зет­ные вы­рез­ки, од­на­ко к вос­тор­гам от­но­сил­ся иро­ни­че­ски: «Ко­гда меня на­зы­ва­ли бо­га­ты­рем, я чув­ство­вал со­вер­шен­ную непри­год­ность к дан­ной ро­ли из-за от­сут­ствия рат­но­ка­ва­ле­рий­ской под­го­тов­ки».

«Вла­сов – сверх­че­ло­век в оч­ках, увле­чен­ный фи­ло­со­фи­ей, ли­те­ра­ту­рой и му­зы­кой. У него об­шир­ное по­ле де­я­тель­но­сти, и, од­на­ко, на­ря­ду с этим он ат­те­сто­ван как спортс­мен но­мер один». Так пи­са­ла о Юрии Вла­со­ве «Таймс» уже в сле­ду­ю­щем, 1961 го­ду, ко­гда он взял «зо­ло­то» на чем­пи­о­на­те ми­ра и Ев­ро­пы в Вене, на­брав по сум­ме трое­бо­рья 525 кг. Че­рез год в Бу­да­пеш­те Вла­сов под­нял уже 540 кг, а в Сток­голь­ме ­1963го – 557,5. По пя­там со­вет­ско­го спортс­ме­на шел Нор­берт Ше­ман­ски – в Бу­да­пеш­те он от­стал от Вла­со­ва все­го на два с по­ло­ви­ной ки­ло­грам­ма, и Юрий по­це­ло­вал неболь­шой блин со штан­ги, при­нес­ший ему по­бе­ду. Кор­ре­спон­ден­ты ча­сто за­ме­ча­ли, что при под­хо­де к штан­ге Юрий Вла­сов что-то без­звуч­но шеп­чет; это во­ди­лось за ат­ле­та­ми дру­гих стран, ко­то­рые мо­ли­лись пе­ред вы­хо­дом на по­мост, но для со­вет­ско­го спортс­ме­на ка­за­лось нон­сен­сом. Од­на­ко Вла­сов, по его сло­вам, то­же по-сво­е­му мо­лил­ся: он чи­тал сти­хи, в част­но­сти, Пастер­на­ка. Разъ­ез­жая по кра­си­вей­шим го­ро­дам ми­ра, Юрий Вла­сов се­то­вал, что прак­ти­че­ски их не ви­дит: пе­ред вы­ступ­ле­ни­я­ми ту­ри­сти­че­ские экс­кур­сии бы­ли про­ти­во­по­ка­за­ны, что­бы «не рас­плес­кать си­лу», а по­сле церемонии на­граж­де­ния спортс­ме­ны сра­зу же вы­ле­та­ли до­мой – гра­фи­ки по­ез­док со­став­ля­ли стро­го по-де­ло­во­му, не до­пус­кая ни­че­го лиш­не­го, и так

в боль­шом спор­те бы­ло во всем. «Из страсти, люб­ви, меч­ты эта боль­шая иг­ра вне­зап­но обер­ну­лась де­лом, – пи­сал Юрий Вла­сов. – Су­ро­вым де­лом. Мой спорт вдруг по­те­рял ду­шу. Я не узна­вал его. (...) К та­ко­му по­во­ро­ту в жиз­ни я не был го­тов со­вер­шен­но, а во­про­сы, ко­то­рые она вдруг на­ча­ла ста­вить, на­рас­та­ли ла­ви­ной». Жур­на­ли­стов удив­лял вы­со­кий ин­тел­лек­ту­аль­ный уро­вень «сверх­че­ло­ве­ка в оч­ках», чьи ин­те­ре­сы от­нюдь не огра­ни­чи­ва­лись схе­ма­ми тре­ни­ро­вок и упо­е­ни­ем спор­тив­ной сла­вой. А сам Юрий Вла­сов все ча­ще за­ду­мы­вал­ся о жиз­ни, ко­то­рая бу­дет у него по­сле спор­та. «Я был сыт тре­ни­ров­ка­ми и си­лой. Сыт по гор­ло. Все, что на­по­ми­на­ло о штан­ге, вы­зы­ва­ло от­вра­ще­ние. Мы с На­та­шей го­во­ри­ли о том вре­ме­ни, ко­гда я бро­шу спорт. Нам ка­за­лось, это вре­мя бу­дет за­ме­ча­тель­ным. А по­че­му бы ему не быть та­ким?..» Он все боль­ше вни­ма­ния уде­лял ли­те­ра­ту­ре, рас­счи­ты­вая по­сле ухо­да из спор­та жить имен­но ли­те­ра­тур­ным тру­дом. Го­то­вил­ся вы­ход сбор­ни­ка «Се­бя пре­одо­леть». По­сле мно­же­ства про­во­ло­чек – в из­да­тель­стве, с ко­то­рым уже бы­ла до­го­во­рен­ность, ру­ко­пись от­ка­за­лись пе­ча­тать: «спорт та­ким быть не мо­жет», – кни­га уви­де­ла свет в 1964 го­ду, на­ка­нуне но­вой Олим­пи­а­ды в То­кио.

На Олим­пи­а­ду То­кио Юрий Вла­сов при­е­хал ста­ту­се са­мо­го силь­но­го че­ло­ве­ка в ми­ре и за­дол­го до вы­ступ­ле­ния стал

цен­траль­ным ме­дий­ным пер­со­на­жем этих Игр. Его глав­ным со­пер­ни­ком оста­вал­ся со­ро­ка­лет­ний Нор­берт Ше­ман­ски. То­ва­ри­ща по ко­ман­де, два­дца­ти­ше­сти­лет­не­го укра­ин­ско­го штан­ги­ста Лео­ни­да Жа­бо­тин­ско­го, Вла­сов не счи­тал се­рьез­ным кон­ку­рен­том, зная его воз­мож­но­сти. Сам Жа­бо­тин­ский, как вспо­ми­на­ли тре­не­ры, сна­ча­ла ба­хва­лил­ся, но пе­ред са­мы­ми со­рев­но­ва­ни­я­ми вдруг на­чал жа­ло­вать­ся на жизнь и спор­тив­ную уста­лость. Поз­же Юрий Вла­сов сно­ва и сно­ва про­кру­чи­вал в па­мя­ти про­изо­шед­шее на со­рев­но­ва­ни­ях, не по­ни­мая, как он мог усту­пить за­ве­до­мо бо­лее сла­бо­му со­пер­ни­ку. В жи­ме Вла­сов уста­но­вил ми­ро­вой ре­корд – 197,5 кг, Жа­бо­тин­ский от­стал на де­сять ки­ло­грам­мов. По­сле рыв­ка раз­рыв умень­шил­ся до пя­ти ки­ло­грам­мов. Про­иг­рав в этом упраж­не­нии со­пер­ни­ку, Юрий Вла­сов неожи­дан­но для всех по­шел на чет­вер­тую, до­пол­ни­тель­ную по­пыт­ку (по пра­ви­лам она не за­счи­ты­ва­лась) – и уста­но­вил ми­ро­вой ре­корд в рыв­ке: 172,5 кг. Оста­вал­ся тол­чок – ко­рон­ное упраж­не­ние Вла­со­ва. По­ка спортс­ме­ны жда­ли вы­хо­да на по­мост, Жа­бо­тин­ский по­до­шел к нему и пред­ло­жил до­го­во­рить­ся по-то­ва­ри­ще­ски: ты пер­вый, я вто- рой. Но Вла­сов от­ка­зал­ся – он хо­тел чест­ной борь­бы до кон­ца и не со­мне­вал­ся в по­бе­де. Он неод­но­крат­но пе­ре­чи­ты­вал по­том свои днев­ни­ко­вые за­пи­си: «Пред­ло­же­ние Жа­бо­тин­ско­го пе­ред по­след­ним упраж­не­ни­ем (мы сто­я­ли за сце­ной): “Да­вай за­кон­чим вы­ступ­ле­ние? Сде­ла­ем по од­но­му под­хо­ду на 200 для за­че­та – и фи­ниш!!” Так ведут се­бя лишь те, кто слом­лен. И я ре­шил: со­пер­ник сдал­ся, трес­нул».

Лео­нид Жа­бо­тин­ский впо­след­ствии под­твер­ждал, что это бы­ла во­ен­ная хит­рость: «Всем сво­им ви­дом я де­мон­стри­ро­вал, что от­ка­зы­ва­юсь от борь­бы за “зо­ло­то”, и да­же сни­зил на­чаль­ный вес. Вла­сов, по­чув­ство­вав се­бя хо­зя­и­ном по­мо­ста, ри­нул­ся по­ко­рять ре­кор­ды и... сре­зал­ся». Жа­бо­тин­ский толк­нул 200 кг, вто­рая его по­пыт­ка бы­ла неудач­ной, Вла­сов – 205 и за­тем 210. На тре­тьей по­пыт­ке Вла­со­ва был уста­нов­лен ре­корд­ный вес – 217,5 кг. Но, тол­кая эту штан­гу, ат­лет в по­след­ний мо­мент дрог­нул и не взял вес. Дал се­бя знать и ста­рый страх пе­ред трав­мой по­зво­ноч­ни­ка, и снис­хо­ди­тель­ное от­но­ше­ние к со­пер­ни­ку, за­ра­нее со­глас­но­му на вто­рое ме­сто: «Я уже сра­жал­ся не с со­пер­ни­ком, а со штан­гой – это прин­ци­пи­аль­ная раз­ни­ца. Это ис­ка­же­ние за­ко­на борь­бы. Не та ярость, не та мо­би­ли­за­ция, не та ре­ши­мость и цеп­кость. Для меня это уже бы­ла не борь­ба, а все­го лиш­ний ре­корд». У Лео­ни­да Жа­бо­тин­ско­го оста­ва­лась еще од­на по­пыт­ка. Он толк­нул штан­гу – и стал чем­пи­о­ном. Раз­рыв между «зо­ло­том» и «се­реб­ром» со­ста­вил все­го два с по­ло­ви­ной ки­ло­грам­ма, «брон­зу» взял Ше­ман­ски. Свою се­реб­ря­ную ме­даль Юрий Вла­сов по­том вы­бро­сил но­чью в го­сти­нич­ное ок­но.

«Ко­гда ор­кестр го­то­вил­ся ис­пол­нить со­вет­ский гимн, – пи­са­ла фран­цуз­ская га­зе­та «Экип», – по­беж­ден­ный, та­кой спо­кой­ный, слов­но он был зри­те­лем, по­ве­дал нам: “Это по­след­ний раз. Я не мо­гу перенести то­го, что­бы быть вто­рым. Я хо­чу быть пер­вым, толь­ко пер­вым!”» Сра­зу по­сле по­ра­же­ния в То­кио Юрий Вла­сов по­чув­ство­вал всю эфе­мер­ность сво­ей спор­тив­ной сла­вы. В один мо­мент он ока­зал­ся боль­ше не ну­жен ни пуб­ли­ке, ни жур­на­ли­стам, ни ко­ман­де. В Ха­ба­ров­ске, от­ку­да олим­пий­ская де­ле­га­ция вы­ле­та­ла в Моск­ву, Вла­со­ву ста­ло пло­хо – моз­го­вой спазм, при­ступ миг­ре­ни со рво­той – и са­мо­лет уле­тел без него. Ат­лет с ми­ро­вым име­нем про­вел ночь на ска­мей­ке воз­ле аэро­пор­та, и по­за­бо­тил­ся о нем толь­ко мест­ный бомж, ко­то­ро­му Вла­сов по­да­рил свою спор­тив­ную курт­ку, спо­ров с нее бук­вы «СССР». В Моск­ву он до­би­рал­ся по­ез­дом несколь­ко су­ток, и все это вре­мя же­на разыс­ки­ва­ла его, а чи­нов­ни­ки от спор­та ни­че­го не мог­ли ей ска­зать. Ухо­дить из спор­та по­беж­ден­ным Юрий Вла­сов не хо­тел. У него бы­ла идея – от­дох­нув в те­че­ние несколь­ких ме­ся­цев, сно­ва взять­ся за тре­ни­ров­ки и до­ве­сти свой ре­зуль­тат до ре­корд­ных 600 ки­ло­грам- мов в трое­бо­рье. Спор­тив­ное на­чаль­ство дать ат­ле­ту от­дых от­ка­за­лось: вы­сту­пать он дол­жен был стро­го по гра­фи­ку, не про­пус­кая со­рев­но­ва­ний. Вы­да­вать про­ход­ные ре­зуль­та­ты, до­ка­зы­ва­ю­щие за­ко­но­мер­ность его по­ра­же­ния, Вла­сов не хо­тел – и ушел. Вес­ной 1967 го­да Юрий Вла­сов нена­дол­го вер­нул­ся на по­мост: он не скры­вал, что при­чи­ной ста­ла зи­я­ю­щая брешь в се­мей­ном бюд­же­те. На чем­пи­о­на­те Моск­вы он уста­но­вил но­вый ми­ро­вой ре­корд – 199 кг в жи­ме, и по­лу­чил за это 850 руб­лей. А 1 июня 1968-го га­зе­та «Со­вет­ский спорт» опуб­ли­ко­ва­ла заметку «Вла­сов про­ща­ет­ся с по­мо­стом». Он утвер­ждал, что еще дол­го со­хра­нял си­лу. Вы­сту­пая че­рез несколь­ко лет с лек­ци­я­ми в Но­р­ве­гии, по прось­бе пуб­ли­ки ат­лет иг­ра­ю­чи, с боль­шим за­па­сом под­нял 200-ки­ло­грам­мо­вую штан­гу, хо­тя уже боль­ше го­да не тре­ни­ро­вал­ся во­об­ще. А в боль­шой спорт при­хо­ди­ла но­вая вол­на: на­ра­щи­ва­ния си­лы за счет ис­поль­зо­ва­ния

хи­ми­че­ских пре­па­ра­тов; уже че­рез несколь­ко лет тя­же­лая ат­ле­ти­ка без ана­бо­ли­ков бы­ла немыс­ли­ма. «На­вер­ное, к на­ше­му сча­стью, все эти ана­бо­ли­че­ские пре­па­ра­ты и про­чие вос­ста­но­ви­те­ли си­лы бы­ли осво­е­ны ши­ро­кой прак­ти­кой спор­та лишь во вто­рой по­ло­вине 60-х го­дов, ко­гда все мы ушли из спор­та, – пи­сал Юрий Вла­сов. – Мы зна­ли лишь од­ну чи­стую, при­род­ную си­лу».

Уй­дя на по­кой, Юрий Вла­сов, как и на­ме­ре­вал­ся, за­сел за ли­те­ра­ту­ру. Уже бы­ли на­ме­че­ны пла­ны несколь­ких ро­ма­нов, од­на­ко он по­лу­чил круп­ный ли­те­ра­тур­ный за­каз на ис­то­ри­ко-до­ку­мен­таль­ную кни­гу о со­вет­ской раз­вед­ке в Ки­тае по вос­по­ми­на­ни­ям от­ца и со­сре­до­то­чил­ся на этой ра­бо­те, за­няв­шей по­чти семь лет. Тема бы­ла слож­ная, ку­ри­ро­ва­ли работу с са­мо­го вер­ха, в част­но­сти, гла­вы ру­ко­пи­си чи­тал и об­суж­дал с ав­то­ром Юрий Ан­дро­пов. Скольз­кие мо­мен­ты воз­ни­ка­ли по­сто­ян­но, а для Вла­со­ва бы­ло важ­но пи­сать толь­ко прав­ду. «Осо­бый рай­он Ки­тая» вы­шел в 1973 го­ду и, неод­но­крат­но пе­ре­из­дан­ный и пе­ре­ве­ден­ный на мно­гие язы­ки, кор­мил ав­то­ра мно­го лет. С про­чи­ми ли­те­ра­тур­ны­ми опы­та­ми Вла­со­ва де­ло об­сто­я­ло го­раз­до ху­же: ру­ко­пи­си от­вер­га­ли, они го­да­ми ле­жа­ли в из­да­тель­ствах. Вто­рой сбор­ник рас­ска­зов и по­ве­стей «Бе­лое мгно­ве­ние» уви­дел свет че­рез во­семь лет по­сле пер­во­го, а пер­вая часть ро­ма­на «Со­ле­ные ра­до­сти» – еще че­рез че­ты­ре го­да. С се­ре­ди­ны се­ми­де­ся­тых Юрий Вла­сов пи­сал фак­ти­че­ски в стол. Тя­же­ло пе­ре­жив смерть На­та­ши, че­рез неко­то­рое вре­мя же­нил­ся сно­ва: Ла­ри­са, сту­дент­ка из Куй­бы­ше­ва, при­шла на его лек­цию о Ки­тае, с ко­то­ры­ми Вла­сов ез­дил по стране. Ей бы­ло 20, ему – 41. Между тем у Юрия Вла­со­ва ка­та­стро­фи­че­ски ухуд­ша­лось здо­ро­вье: ска­зы­ва­лись трав­мы и пе­ре­на­пря­же­ние спор­тив­ных лет. Он му­чил­ся от силь­ней­ших го­лов­ных бо­лей, не да­вав­ших ра­бо­тать, от по­сто­ян­ной бес­сон­ни­цы, ли­хо­рад­ки и сла­бо­сти. В пе­ри­о­ды обостре­ния болезни едва мог под­нять пять-шесть ки­ло­грам­мов,

из-за ста­рых травм по­зво­ноч­ни­ка у него от­ни­ма­лись но­ги, а лю­бая про­сту­да укла­ды­ва­ла в по­стель на мно­го ме­ся­цев. Разу­ве­рив­шись в офи­ци­аль­ной ме­ди­цине, Юрий Вла­сов взял­ся по­бе­дить болезни сам. Он по­сте­пен­но от­ка­зал­ся от сно­твор­но­го, на­чал за­ка­лять­ся, да­вать се­бе по на­рас­та­ю­щей фи­зи­че­ские на­груз­ки и по­сто­ян­ные пси­хо­ло­ги­че­ские уста­нов­ки на здо­ро­вье. В вось­ми­де­ся­тых пе­ре­нес несколь­ко опе­ра­ций на по­зво­ноч­ни­ке, и ни­кто не обе­щал, что он сно­ва бу­дет хо­дить. Юрий Пет­ро­вич при­зна­вал­ся, что ему по­мог­ла вы­та­щить се­бя ра­бо­та над «Спра­вед­ли­во­стью си­лы» – кни­гой о го­дах его три­ум­фов и си­лы. Пер­вое из­да­ние уви­де­ло свет в 1984 го­ду, вто­рое, вдвое тол­ще – в 1989-м. А о сво­ей борь­бе за здо­ро­вье Юрий Вла­сов на­пи­сал кни­гу «Сте­че­ние слож­ных об­сто­я­тельств».

Во вто­рой по­ло­вине вось­ми­де­ся­тых Юрий Вла­сов воз­глав­лял Фе­де­ра­цию тя­же­лой ат­ле­ти­ки СССР и за­тем Фе­де­ра­цию ат­ле­ти­че­ской гим­на­сти­ки (бо­ди­бил­дин­га): этот вид спор­та ему очень нра­вил­ся, и Юрий Пет­ро­вич от­ча­ян­но, но без­успеш­но бо­рол­ся с рас­про­стра­не­ни­ем в нем ана­бо­ли­ков и сте­ро­ид­ных пре­па­ра­тов. А в 1989-м впер­вые се­рьез­но за­нял­ся по­ли­ти­че­ской де­я­тель­но­стью, на по­втор­ных вы­бо­рах по окру­гу став на­род­ным де­пу­та­том СССР. Вла­сов вы­сту­пил на съез­де с рез­кой ре­чью, на­прав­лен­ной против КПСС и КГБ, и по­ло­жил на стол парт­би­лет. В 1991 го­ду он был сре­ди за­щит­ни­ков Бе­ло­го до­ма. С 1993-го по 1995-й го­ды Юрий Пет­ро­вич был де­пу­та­том Го­су­дар­ствен­ной ду­мы РФ пер­во­го со­зы­ва. Он рез­ко кри­ти­ко­вал курс де­мо­кра­ти­че­ских реформ в России, ра­туя за сильное го­су­дар­ство и пат­ри­о­тизм – непо­пу­ляр­ная по­зи­ция в те вре­ме­на, ко­гда, по его вы­ра­же­нию, «сло­ва “пат­ри­от”, “пат­ри­о­ти­че­ские” бы­ли са­мы­ми бран­ны­ми в России». В 1996 го­ду Юрий Вла­сов бал­ло­ти­ро­вал­ся на пост пре­зи­ден­та Рос­сий­ской Фе­де­ра­ции. В его пред­вы­бор­ной про­грам­ме бы­ла про­воз­гла­ше­на док­три­на но­во­го па-

три­о­тиз­ма и на­ци­о­на­лиз­ма – в про­ти­во­вес вли­я­нию За­па­да и НАТО, а так­же уси­ле­ние всех ин­сти­ту­тов го­су­дар­ства, на­ци­о­на­ли­за­ция про­мыш­лен­но­сти и бан­ков­ской си­сте­мы, при­со­еди­не­ние стран СНГ к России на ос­но­ве их доб­ро­воль­но­го во­ле­изъ­яв­ле­ния, за­щи­та рус­ско­языч­ных жи­те­лей этих стран... Эти идеи ока­за­лись не близ­ки то­гдаш­ней России: на вы­бо­рах Юрий Вла­сов на­брал 0,2%. Сам он, впро­чем, утвер­ждал, что вы­бо­ры бы­ли сфаль­си­фи­ци­ро­ва­ны. «Меня при­гла­си­ли в “Пре­зи­дент-отель” и ска­за­ли: “Или вы сни­ма­е­те кан­ди­да­ту­ру в поль­зу Ель­ци­на и вы­сту­па­е­те за него, или мы вам на­ри­су­ем ноль”, – рас­ска­зы­вал он в ин­тер­вью. – Я знаю всю под­но­гот­ную вы­бо­ров. Ко­гда-ни­будь я опи­шу все. На меня да­же пе­ча­та­ли некро­лог, что я умер». Он ушел из по­ли­ти­ки, как и из спор­та – что­бы пол­но­стью от­дать­ся ли­те­ра­ту­ре. В де­вя­но­стые уви­де­ли свет кни­ги Юрия Вла­со­ва «Гео­мет­рия чувств», «Сту­жа», три­ло­гия о ре­во­лю­ции «Ог­нен­ный крест», «Ве­рить!», «Кто пра­вит бал», «Русь без во­ждя», «Рус­ская прав­да», «Вре­мен­щи­ки», в на­ча­ле двух­ты­сяч­ных – «Крас­ные ва­ле­ты», «93: год ве­ли­ко­го по­ра­же­ния», «Ве­ли­кий пе­ре­дел». Гром­ко­го успе­ха они не име­ли. Юрий Пет­ро­вич рас­ска­зы­вал в ин­тер­вью, как од­на­жды на книж­ной вы­став­ке к ди­рек­то­ру из­да­тель­ства по­до­шла чи­та­тель­ни­ца с во­про­сом: «А раз­ве Вла­сов жив?» На во­прос жур­на­ли­ста «Ком­со­моль­ской прав­ды »: «Ку­да вы про­па­ли по­сле ­1996го?» – Юрий Вла­сов от­ве­тил встреч­ным во­про­сом: «Это вы ку­да про­па­ли?» Ин­тер­вью бы­ло при­уро­че­но к юби­лею, и се­ми­де­ся­ти­лет­ний ат­лет скром­но при­знал­ся, что под­нять по слу­чаю дня рож­де­ния штан­гу в 200 ки­ло­грам­мов не риск­нул – толь­ко 185. По­сле юби­лея ме­дий­ный ин­те­рес к Юрию Вла­со­ву прак­ти­че­ски угас. В по­след­ний раз он по­явил­ся на пуб­ли­ке в де­каб­ре 2015-го на Куб­ке Моск­вы по тя­же­лой ат­ле­ти­ке. Обра­ща­ясь к мо­ло­дым спортс­ме­нам, пат­ри­арх штан­ги по­же­лал им «здо­ро­вья и ни­ко­гда не опус­кать ру­ки, ес­ли бу­дет труд­но». «Ес­ли б я не за­ни­мал­ся спор­том, я не был бы до сих пор жив, – при­знал­ся он. – Я ни­ко­гда не ду­мал, что до­жи­ву до вось­ми­де­ся­ти лет».

«Ма­рок­кан­ка в ро­зо­вом пла­тье». 1932

Newspapers in Russian

Newspapers from Ukraine

© PressReader. All rights reserved.