МИ­ХА­ИЛ КУЗ­МИН:

ПО­СЛЕД­НИЙ СИМ­ВО­ЛИСТ

Lichnosti - - МИХАИЛ КУЗМИНЖ ПОСЛЕДНИЙ СИМВОЛИСТ -

« Да, я еще ни ра­зу не ви­де­ла Куз­ми­на. Но я слы­ша­ла о нем мно­го са­мых про­ти­во­ре­чи­вых рас­ска­зов. По ним мне ни­как не уда­ет­ся со­ста­вить се­бе ни об­ра­за, ни био­гра­фии Куз­ми­на: Куз­мин – ко­роль эс­те­тов, за­ко­но­да­тель мод и то­на. Он – рус­ский Брюм­мель. У него три­ста шесть­де­сят пять жи­ле­тов. По утрам к нему со­би­ра­ют­ся ли­це­и­сты, пра­во­ве­ды и мо­ло­дые гвар­дей­цы при­сут­ство­вать при его “petit lever”*. Он – ста­ро­об­ря­дец. Его ба­буш­ка – ев­рей­ка. Он учил­ся у иезу­и­тов. Он слу­жил ма­лым в муч­ном ла­ба­зе. В П ари­же он тан­це­вал кан­кан с мо­де­ля­ми Ту­лузЛо­т­ре­ка. Он но­сил вери­ги и про­вел два го­да по­слуш­ни­ком в ита­льян­ском мо­на­сты­ре. У Куз­ми­на – сверхъ­есте­ствен­ные “ви­зан­тий­ские гла­за”. Куз­мин – урод. Как со­че­тать все это?» Ири­на Одо­ев­це­ва, «На бе­ре­гах Не­вы»

«В СЕМЬЕ НЕДРУЖНОЙ И ТЯЖЕЛОЙ»

Он всю жизнь от­дель­но гор­дил­ся бла­го­род­ным на­пи­са­ни­ем сво­ей фа­ми­лии – «Куз­мин » без мяг­ко­го зна­ка, в от­ли­чие от пле­бей­ско­го «Кузь­мин». И еще боль­ше – фран­цуз­ски­ми кор­ня­ми: его пред­ком по ма­те­рин­ской ли­нии был при­двор­ный ак­тер Ека­те­ри­ны II Жан Офрен. Ба­буш­ка Куз­ми­на, Ека­те­ри­на Фе­до­ро­ва, в юно­сти то­же ак­три­са, по­сле за­му­же­ства ста­ла по­ме­щи­цей, дру­жи­ла сг ого­лем и ба­буш­кой Лер­мон­то­ва Ели­за­ве­той Ар­се­нье­вой, а свою млад­шую дочь На­деж­ду вы­да­ла за­муж, как пи­сал Ми­ха­ил, за «по­жи­ло­го зна­ко­мо­го, да­же, ка­жет­ся, сво­е­го лю­бов­ни­ка, А. А. Куз­ми­на. Ма­ма счи­та­ла его “ста­ри­ком”, но по­шла». Ко­гда он ро­дил­ся, На­деж­де Дмит­ри­евне бы­ло трид­цать во­семь лет, а Алек­сею Алек­се­е­ви­чу – шесть­де­сят.

Впро­чем, био­гра­фы не счи­та­ют Ми­ха­и­ла Куз­ми­на до­сто­вер­ным ис­точ­ни­ком био­гра­фи­че­ской ин­фор­ма­ции о се­бе са­мом: ми­сти­фи­ци­ро­вать пуб­ли­ку он лю­бил, по­рой де­мон­стра­тив­но. В раз­лич­ных ав­то­био­гра­фи­ях Куз­мин ука­зы­вал раз­ные го­ды сво­е­го рож­де­ния с боль­шим раз­бро­сом, а в днев­ни­ке и во­все оста­вил чи­та­те­лям «па­рад со­мне­ний»: «Я ро­дил­ся 6 ок­тяб­ря 1872 (за­черк­ну­то) 1875 (то­же за­черк­ну­то и ис­прав­ле­но ка­ран­да­шом) 1874 го­да». Уста­нов­ле­но, что ро­дил­ся Куз­мин все­та­ки в 1872-м, в боль­шой семье: все­го де­тей бы­ло ше­сте­ро, из них стар­шие – две до­че­ри, он же стал тре­тьим из че­ты­рех сы­но­вей. Ми­ха­ил по­явил­ся на свет в Яро­слав­ле и не раз вос­пе­вал в сти­хах этот го­род дет­ства с по­э­тич­ным на­зва­ни­ем, хо­тя се­мья пе­ре­еха­ла в Са­ра­тов, ко­гда ему бы­ло пол­то­ра го­да, и в Яро­слав­ле он по­сле это­го не бы­вал. «Я рос один и в семье недружной и несколь­ко тяжелой, и с обе­их сто­рон са­мо­дур­ной и упря­мой», – пи­сал Куз­мин: его сест­ры вы­шли за­муж, бра­тьев от­да­ли в юн­кер­ское учи­ли­ще в Ка­зань. Сам Ми­ша в 1883 го­ду по­сту­пил в са­ра­тов­скую гим­на­зию, а че­рез год, ко­гда Куз­мин-стар­ший вы­шел в от­став­ку, се­мья пе­ре­бра­лась в Пе­тер­бург, где маль­чик про­дол­жил учить­ся в VIII муж­ской гим­на­зии на Ва­си­льев­ском ост­ро­ве. «У ме­ня все бы­ли по­дру­ги, а не то­ва­ри­щи, – вспо­ми­нал он позд­нее, – и я лю­бил иг­рать в кук­лы, в те­атр (...); к то­ва­ри­щам я чув­ство­вал род обо­жа­ния и, на­ко­нец, фор­мен­но влю­бил­ся в гим­на­зи­ста 7 клас­са Ва­лен­ти­на Зай­це­ва, сде­лав­ше­го­ся по­том мо­им учи­те­лем». В пя­том клас­се од­но­класс­ни­ком Ми­ши Куз­ми­на стал Геор­гий (Юша, как на­зы­вал его друг в пись­мах) Чи­че­рин, бу­ду­щий вид­ный со­вет­ский по­ли­ти­че­ский де­я­тель. Их дет­ская друж­ба про­дол­жа­лась – с пе­ри­о­да­ми от­да­ле­ния и сбли­же­ния – прак­ти­че­ски всю жизнь, от­ра­зив­шись в об­шир­ней­шей пе­ре­пис­ке. Оба лю­би­ли му­зы­ку и ли­те­ра­ту­ру, оба ин­те­ре­со­ва­лись фи­ло­со­фи­ей. Бы­ла у них и еще од­на точ­ка со­при­кос­но­ве­ния.

«ВСЕ­ГДА ПО-ФРАНЦУЗСКИ»

Свою нетра­ди­ци­он­ную ори­ен­та­цию, про­явив­шу­ю­ся с юных лет, еще в гим­на­зии, Ми­ха­ил Куз­мин не толь­ко ни­ко­гда не скры­вал, при том что в то­гдаш­ней Ро с с и и, к а к и в р я де ев р о п ей с к и х стран, го­мо­сек­су­а­лизм был уго­лов­но на­ка­зу­ем, а в об­ще­стве эта те­ма счи­та­лась аб­со­лют­но та­бу­и­ро­ван­ной, но и вся­че­ски под­чер­ки­вал в са­мых раз­ных кон­текстах. Чи­че­рин, на­обо­рот, свой го­мо­сек­су­а­лизм не афи­ши­ро­вал и неод­но­крат­но пы­тал­ся «из­ле­чить­ся» от него (то­гда счи­та­лось, что это воз­мож­но) в ев­ро­пей­ских кли­ни­ках. Ни­ка­ких упо­ми­на­ний о сек­су­аль­ной свя­зи меж­ду ним и Куз­ми­ным нет, но они, по край­ней ме­ре, мог­ли от­кро­вен­но на эту те­му говорить.

В 1891 го­ду Ми­ха­ил Куз­мин окон­чил пред­по­след­ний гим­на­зи­че­ский класс и ре­шил по­сту­пать в кон­сер­ва­то­рию, хо­тя все во­круг со­ве­то­ва­ли ему до­учить­ся год и пой­ти в уни­вер­си­тет. Но му­зы­ка увле­ка­ла его: еще преды­ду­щим ле­том, го­стя у Чи­че­ри­ных в Ре­ве­ле, Куз­мин со­чи­нил свою первую опе­ру «Гар­ма­хис и Клео­пат­ра» на либ­рет­то дру­га, счи­тая се­бя неспо­соб­ным пи­сать не толь­ко му­зы­ку, но и текст. Он вы­дер­жал эк­за­ме­ны и стал сту­ден­том Пе­тер­бург­ской кон­сер­ва­то­рии, где сре­ди его пре­по­да­ва­те­лей бы­ли Ни­ко­лай Рим­ский-кор­са­ков и Ана­то­лий Ля­дов. Кон­сер­ва­тор­ский курс со­став­лял семь лет, и юный Куз­мин иро­ни­че­ски пи­сал, что в 26 еще не бу­дет слиш­ком ста­рым. Од­на­ко про­учил­ся он толь­ко три го­да, со­чи­нив за это вре­мя мно­же­ство ро­ман­сов и опер. Дру­зей сре­ди сту­ден­тов у него не по­яви­лось, эту ни­шу с успе­хом за­пол­ня­ла пе­ре­пис­ка с Чи­че­ри­ным, изоби­лу­ю­щая впе­чат­ле­ни­я­ми от твор­че­ства са­мых раз­ных ком­по­зи­то­ров: фран­цуз­ских, ита­льян­ских, немец­ких. Куз­мин на­чал изу­чать немец­кий язык, что­бы при­об­щить­ся в ори­ги­на­ле к немец­кой ли­те­ра­ту­ре, ко­то­рая ин­те­ре­со­ва­ла его в нераз­рыв­ной свя­зи с му­зы­кой, а так­же ита­льян­ский, по­ка­зав­ший­ся ему небла­го­звуч­ным и гру­бым.

В 1893 го­ду у Ми­ха­и­ла на­чал­ся бур­ный ро­ман, о ге­рое ко­то­ро­го из­вест­но (со слов са­мо­го Куз­ми­на) толь­ко имя – князь Жорж. « Я во всем при­знал­ся ма­те­ри, – вспо­ми­нал Ми­ха­ил, – она ста­ла неж­ной и от­кро­вен­ной, и мы по­дол­гу бе­се­до­ва­ли но­чью или ве­че­ром за пи­ке­том. Го­во­ри­ли по­че­му-то все­гда по­фран­цуз­ски». Из-за кня­зя Жор­жа, офи­це­ра кон­но­го пол­ка, на че­ты­ре го­да стар­ше Ми­ха­и­ла, Куз­мин не толь­ко бро­сил кон­сер­ва­то­рию, но и со­вер­шил по­пыт­ку са­мо­убий­ства, вы­пив пу­зы­рек лав­ро­виш­не­вых ка­пель; за­тем ис­пу­гал­ся, раз­бу­дил мать, она вы­зва­ла вра­ча, и юно­шу спас­ли. А вес­ной 1895-го они с кня­зем Жор­жем по­бы­ва­ли в Кон­стан­ти­но­по­ле, Афи­нах, Смирне, Алек­сан­дрии, Мем­фи­се, Ка­и­ре, пу­те­ше­ство­ва­ли по Ни­лу, по­се­ти­ли пи­ра­ми­ды Ги­зы. Куз­мин пи­сал по но­вым впе­чат­ле­ни­ям – в ос­нов­ном му­зы­ку. На об­рат­ном пу­ти пу­те­ше­ствен­ни­ки рас­ста­лись: Куз­мин по­ехал в Санк­тПе­тер­бург, а князь Жорж – в Ве­ну, где у него бы­ли род­ствен­ни­ки; там он вне­зап­но умер, что ста­ло для мо­ло­до­го Куз­ми­на страш­ным по­тря­се­ни­ем. Несколь­ко ме­ся­цев он ле­чил­ся от се­рьез­ной «нерв­ной бо­лез­ни».

МОНСИНЬОР И СТАРОВЕР

13 ян­ва­ря 1897 го­да Ми­ха­ил Куз­мин от­пра­вил Чи­че­ри­ну сти­хо­тво­ре­ние «Лод­ка», на­пи­сан­ное «без от­но­ше­ния к му­зы­ке».

Чи­че­рин вы­ска­зал ряд за­ме­ча­ний (в их дру­же­ском ду­эте он ча­ще иг­рал роль на­став­ни­ка), но в це­лом по­хва­лил. Это пер­вое из из­вест­ных био­гра­фам ори­ги­наль­ное по­э­ти­че­ское про­из­ве­де­ние Куз­ми­на. Вес­ной Ми­ха­ил, несколь­ко опра­вив­шись от бо­лез­ни и ду­шев­но­го кри­зи­са, от­пра­вил­ся пу­те­ше­ство­вать в Ев­ро­пу. По­бы­вав вг ер­ма­нии и на­ве­стив в Мюн­хене Чи­че­ри­на, он по­ехал в Ита­лию, где, по его сло­вам, пу­стил­ся во все тяж­кие: «Рим ме­ня опья­нил; тут я увлек­ся lift-boy’ем Лу­и­джи­но, ко­то­ро­го увез из Ри­ма с со­гла­сия его ро­ди­те­лей во Фло­рен­цию, что­бы по­том он ехал в Рос­сию в ка­че­стве слу­ги. Я очень стес­нял­ся в день­гах, тра­тя их без сче­та. (...) Ма­ма в от­ча­я­ньи об­ра­ти­лась к Чи­че­ри­ну. Тот неожи­дан­но при­ска­кал во Фло­рен­цию, Лу­и­джи­но мне уже под­на­до­ел, и я охот­но дал се­бя спа­сти». «Спа­сен­но­го» Куз­ми­на друг по­зна­ко­мил с ка­но­ни­ком Мо­ри, иезу­и­том, в за­го­род­ном до­ме ко­то­ро­го Ми­ха­ил про­жил несколь­ко недель. Бе­се­ды с Мо­ри, ко­то­ро­го

он на­зы­вал «мон­си­ньо­ром» (и поз­же на­звал так в ав­то­био­гра­фи­че­ском ро­мане «Кры­лья») возы­ме­ли на Куз­ми­на силь­ней­шее воз­дей­ствие, и он ед­ва не об­ра­тил­ся в ка­то­ли­цизм, тем бо­лее что все зна­ко­мые от­ме­ча­ли яв­ное внеш­нее сход­ство Ми­ха­и­ла с порт­ре­та­ми ка­то­ли­че­ско­го свя­то­го – Лу­и­джи Гон­за­ги. Од­на­ко вско­ре от­но­ше­ния меж­ду Куз­ми­ным и Мо­ри ста­ли про­хлад­ны­ми; не ис­клю­че­но, что иезу­ит на­ме­ре­вал­ся ре­шить че­рез рос­сий­ско­го нео­фи­та во­про­сы, свя­зан­ные с де­я­тель­но­стью ор­де­на в Рос­сии, и это по­ко­ро­би­ло Куз­ми­на. Так или ина­че, он остал­ся пра­во­слав­ным и уже че­рез два го­да с той же стра­стью увлек­ся рус­ским ста­ро­об­ряд­че­ством. Этот пе­ри­од в его жиз­ни изу­чен ху­же все­го. По сло­вам са­мо­го Куз­ми­на, он неде­ля­ми жил по ски­там, стран­ство­вал, вни­кал в рас­коль­ни­че­ство, меч­тал стать на­чет­чи­ком и гор­дил­ся, ко­гда при­ни­ма­ли за ста­ро­ве­ра. К на­ча­лу но­во­го ве­ка Ми­ха­ил

Куз­мин ра­ди­каль­но «сме­нил имидж»: от­пу­стил бо­ро­ду и об­лек­ся в под­дев­ку, кар­туз и са­по­ги. Од­на­ко ни хро­но­ло­гия, ни гео­гра­фия его ски­та­ний не за­до­ку­мен­ти­ро­ва­ны, и не­из­вест­но, ка­ко­ва тут до­ля прав­ды, а ка­ко­ва – со­зна­тель­но­го ав­то­био­гра­фи­че­ско­го ми­фа, над ко­то­рым Куз­мин на­чал ра­бо­тать уже то­гда. Поз­же этот миф стал неот­де­лим от его об­ра­за в ли­те­ра­ту­ре, имен­но его, да­же рань­ше, чем сти­хи Куз­ми­на, услы­ша­ла в на­ча­ле два­дца­тых юная по­этес­са Ири­на Одо­ев­це­ва. К то­му вре­ме­ни ле­ген­ды мно­жи­лись уже са­ми со­бой, без уча­стия глав­но­го ге­роя. Ра­зу­ме­ет­ся, ни в ка­ком муч­ном ла­ба­зе Ми­ха­ил Куз­мин не слу­жил, кан­кан в «Фо­ли-бер­жер» не от­пля­сы­вал, да и во­об­ще ни ра­зу в жиз­ни не бы­вал в Па­ри­же.

«ДОЛОЙ КРАСНУЮ ЛЕНТУ!»

На ру­бе­же ве­ков рос­сий­скую ху­до­же­ствен­ную жизнь наи­бо­лее яр­ко от­ра­жа­ло объ­еди­не­ние «Мир ис­кус­ства», ос­но­ван­ное Алек­сан­дром Бе­нуа, Сер­ге­ем Дя­ги­ле­вым и их дру­зья­ми. К «Ми­ру ис­кус­ства» при­мы­ка­ло бо­лее ка­мер­ное и уз­ко спе­ци­а­ли­зи­ро­ван­ное объ­еди­не­ние «Ве­че­ра со­вре­мен­ной му­зы­ки», по­зна­ко­мив­шее пе­тер­бург­скую пуб­ли­ку с та­ки­ми ком­по­зи­то­ра­ми, как Де­бюс­си,

Про­ко­фьев, Стра­вин­ский... В рам­ках «Ве­че­ров...» впер­вые про­зву­ча­ли на пуб­ли­ке и му­зы­каль­ные про­из­ве­де­ния Ми­ха­и­ла Куз­ми­на. До трид­ца­ти лет он счи­тал му­зы­ку глав­ным де­лом сво­ей жиз­ни. Но к то­му мо­мен­ту, ко­гда на­шел свою сре­ду и вы­шел на бо­лее-ме­нее ши­ро­кую ауди­то­рию, в его жиз­ни уже по­яви­лась ли­те­ра­ту­ра. Пер­вые рас­ска­зы, или, ско­рее, фи­ло­соф­ские за­ри­сов­ки – «Мед­ный зал» и «Пу­сты­ня» – Куз­мин на­пи­сал еще в Ита­лии. По­сте­пен­но тек­стов ста­но­ви­лось боль­ше: ду­хов­ные сти­хи, со­не­ты в сти­ле ита­льян­ско­го Воз­рож­де­ния, пье­сы, – и в 1905 го­ду до­воль­но вну­ши­тель­ная их под­бор­ка уви­де­ла свет в пе­тер­бург­ском аль­ма­на­хе «Зе­ле­ный сбор­ник сти­хов и про­зы» под ре­дак­ци­ей фи­ло­ло­га и по­эта Ва­ди­ма Вер­хов­ско­го, хо­ро­ше­го зна­ко­мо­го Куз­ми­на. «Со­не­ты Ми­ха­и­ла Куз­ми­на го­раз­до ко­ря­вее и на­ив­нее, но и они слиш­ком глад­ки, – пи­сал Алек­сандр Блок. – По­э­ма то­го же ав­то­ра (в дра­ма­ти­че­ской фор­ме) со­дер­жит 11 кар­тин, но мог­ла бы сво­бод­но вме­стить 50, так как ры­царь д’алес­сио (по­месь Фа­у­ста, Дон-жу­а­на иг ам­ле­та) от­ча­ял­ся еще да­ле­ко не во всех стра­нах и не во всех жен­щи­нах зем­но­го ша­ра». Ед­ко и без­жа­лост­но про­шел­ся по риф­мам и вер­си­фи­ка­ции пер­вых сти­хов Куз­ми­на Ва­ле­рий Брю­сов. Боль­шин­ство же кри­ти­ков, ре­цен­зи­ро­вав­ших сбор­ник, куз­мин­ско­го де­бю­та не за­ме­ти­ли во­об­ще. За­явив о се­бе в ли­те­ра­тур­ных кру­гах, в жиз­ни Ми­ха­ил Куз­мин остал­ся от­шель­ни­ком, по­яв­ля­ясь на пуб­ли­ке толь­ко на кон­цер­тах «Ве­че­ров...», по-преж­не­му с бо­ро­дой и в рус­ском пла­тье. Од­на­ко имен­но то­гда, в пер­вых го­дах ве­ка, он ра­бо­тал над са­мы­ми круп­ны­ми сво­и­ми ран­ни­ми про­из­ве­де­ни­я­ми: по­э­ти­че­ским цик­лом «Алек­сан­дрий­ские пес­ни» и ав­то­био­гра­фи­че­ским ро­ма­ном «Кры­лья». В 1904-м умер­ла мать Куз­ми­на, ко­то­рую он очень лю­бил; го­ре усу­гу­би­лось тяж­бой с род­ствен­ни­ка­ми за на­след­ство: она тя­ну­лась очень дол­го, непрак­тич­ный Куз­мин ни­че­го в су­деб­ных де­лах не по­ни­мал, и в ито­ге остал­ся

ни с чем. Чи­че­рин в те­че­ние несколь­ких лет ма­те­ри­аль­но под­дер­жи­вал дру­га, вы­пла­чи­вая ему по сто руб­лей в ме­сяц; за день­га­ми на экс­трен­ные рас­хо­ды Куз­мин то­же без ко­ле­ба­ний об­ра­щал­ся к нему. В сле­ду­ю­щем го­ду он по­се­лил­ся в пе­тер­бург­ской квар­ти­ре сво­ей сест­ры Вар­ва­ры; ро­ма­ны с муж­чи­на­ми, лег­кие и се­рьез­ные, сле­до­ва­ли в его жиз­ни один за дру­гим. К ре­во­лю­ции Ми­ха­ил Куз­мин от­нес­ся скеп­ти­че­ски, по­мог сест­ре за­па­стись про­дук­та­ми «как на ме­сяц оса­ды», а в день объ­яв­ле­ния Ма­ни­фе­ста Ни­ко­лая II по­кри­чал с тол­пой: «Долой красную ленту!» «Со­бы­тия по­след­них дней, к ко­то­рым я, ока­зы­ва­ет­ся, от­но­шусь не рав­но­душ­но, а со страст­но­стью да­же за­паль­чи­вою (ми­мо ме­ня са­мо­го, из глу­бин, пер­вый крас­ный флаг, пер­вый ле­пет ора­то­ров с дум­ско­го крыль­ца ме­ня при­вел в бе­шен­ство, как бы­ка)», – пи­сал он Чи­че­ри­ну. Его по­ли­ти­че­ские пред­став­ле­ния бы­ли со­вер­шен­но ото­рва­ны от ре­аль­но­сти: к при­ме­ру, ца­рю, по его мне­нию, бы­ло бы непло­хо воз­гла­вить чер­но­со­тен­цев, уй­ти с ни­ми на Вол­гу и там кра­си­во по­гиб­нуть. В на­ча­ле 1906 го­да Ми­ха­ил Куз­мин впер­вые по­явил­ся на зна­ме­ни­тых «сре­дах» Вя­че­сла­ва Ива­но­ва, а чуть поз­же на ку­да бо­лее ин­тим­ных со­бра­ни­ях «Ве­че­ра Га­фи­за», – и во­шел в круг рус­ских сим­во­ли­стов.

«МУЖЕЛОЖНЫЙ РО­МАН»

«В био­гра­фии Куз­ми­на сбри­тая бо­ро­да, фа­сон ко­стю­ма, сорт ду­хов или ре­сто­ран, где он зав­тра­кал, – фак­ты пер­во­сте­пен­ные, – утвер­ждал не без иро­нии по­эт Геор­гий Ива­нов. – Ве­хи, так ска­зать. По этим “ве­хам” мож­но про­сле­дить всю “кри­вую” его твор­че­ства». Бо­ро­ду Ми­ха­ил Куз­мин сбрил, по вос­по­ми­на­ни­ям со­вре­мен­ни­ков, в сен­тяб­ре 1906-го, то­гда же и пе­ре­одел­ся в ев­ро­пей­ский ко­стюм. А в но­яб­ре жур­нал «Ве­сы», из­да­ва­е­мый Ва­ле­ри­ем Брю­со­вым, вы­шел с един­ствен­ным про­из­ве­де­ни­ем на весь но­мер – ро­ма­ном Ми­ха­и­ла Куз­ми­на «Кры­лья». До это­го ав­тор неод­но­крат­но чи­тал от­рыв­ки из «Кры­льев» на пуб­ли­ке, по­жи­ная шум­ный и скан­даль­ный успех: это бы­ло пер­вое в рус­ской ли­те­ра­ту­ре про­из­ве­де­ние об од­но­по­лой люб­ви – впро­чем, до­ста­точ­но за­ву­а­ли­ро­ван­ное, что­бы его про­пу­сти­ла цен­зу­ра, в те вре­ме­на еще ли­бе­раль­ная. Кста­ти,

на тот мо­мент это бы­ло пер­вое от­кро­вен­ное про­из­ве­де­ние о го­мо­сек­су­а­лах и во всей Ев­ро­пе – да­же Оскар Уайльд в «Порт­ре­те До­ри­а­на Грея» и Ан­дре Жид в «Им­мо­ра­ли­сте» поз­во­ли­ли се­бе лишь на­ме­ки. Ли­те­ра­тур­ная об­ще­ствен­ность бы­ла по­тря­се­на, на Куз­ми­на об­ру­шил­ся шквал бес­по­щад­ной кри­ти­ки. «Я ни­че­го не имею про­тив су­ще­ство­ва­ния му­же­лож­но­го ро­ма­на и его ав­то­ра, – пи­са­ла, к при­ме­ру, ядо­ви­тая Зи­на­и­да Гип­пи­ус. – Но я имею мно­го про­тив его тен­ден­ции, его несо­мнен­ной (хоть и бес­со­зна­тель­ной), про­по­ве­ди па­то­ло­ги­че­ско­го за­го­ле­ния, пол­ной са­мо­до­воль­ства, и мне боль­но за всех тех, кто эту тен­ден­цию мо­жет при­нять как ху­до­же­ствен­ную про­по­ведь куль­ту­ры». Куз­мин хо­ро­шо дер­жал удар, но был за­дет тем, что сре­ди го­ря­чо об­суж­дав­ших за­прет­ную те­му чи­та­те­лей и кри­ти­ков прак­ти­че­ски ни­кто, да­же Чи­че­рин, не за­ме­тил об­шир­ный фи­ло­соф­ский пласт ро­ма­на. Так или ина­че, за­явил о се­бе Куз­мин яр­ко, и на­чал ре­гу­ляр­но пе­ча­тать сти­хи и про­зу, сде­лав­шись, по су­ти, про­фес­си­о­наль­ным ли­те­ра­то­ром: по­сле 1906-го у него вы­шли по­ве­сти «По­хож­де­ния Эме Ле­бе­фа» и «Кар­тон­ный до­мик», сбор­ник «Три пье­сы», пер­вый сбор­ник сти­хов – «Се­ти», бы­ли на­пи­са­ны ро­ма­ны «По­дви­ги Алек­сандра» и «Неж­ный Ио­сиф», и это не счи­тая мно­го­чис­лен­ных жур­наль­ных пуб­ли­ка­ций. Кро­ме то­го, Куз­мин как му­зы­кант и дра­ма­тург мно­го ра­бо­тал для те­ат­ра, на­чав с ле­ген­дар­ной по­ста­нов­ки бло­ков­ско­го «Ба­ла­ган­чи­ка»

Все­во­ло­да Мей­ер­холь­да. В неко­то­рых про­из­ве­де­ни­ях Куз­ми­на (на­при­мер, в по­ве­сти « Двой­ной на­перс­ник ») со­вре­мен­ни­ки с лег­ко­стью чи­та­ли за­шиф­ро­ван­ных про­то­ти­пов из ли­те­ра­тур­ной сре­ды и бы­ли шо­ки­ро­ва­ны от­кро­вен­но­стью ав­то­ра – но ему все схо­ди­ло с рук; рас­ска­зы же о соб­ствен­ных по­хож­де­ни­ях Куз­ми­на пе­ре­да­ва­лись ше­по­том. «Он, ве­ро­ят­но, ро­дил­ся в ру­баш­ке, он один из тех, ко­му все мож­но, – пи­са­ла Ан­на Ах­ма­то­ва. – Я сей­час не бу­ду пе­ре­чис­лять, что бы­ло мож­но ему, но ес­ли бы я это сде­ла­ла, у со­вре­мен­но­го чи­та­те­ля во­ло­сы бы ста­ли ды­бом».

ДВЕ ДУЭЛИ

Ли­те­ра­тур­ная жизнь Се­реб­ря­но­го ве­ка пред­став­ля­ла со­бой во­до­во­рот са­мых раз­но­об­раз­ных стра­стей, и Ми­ха­ил Куз­мин иг­рал тут пус­кай не все­гда глав­ную, но ча­сто клю­че­вую роль. В зна­ме­ни­той ис­то­рии о за­га­доч­ной по­этес­се

Че­ру­бине де Га­б­ри­ак, чьи сти­хи оча­ро­ва­ли ре­дак­то­ра жур­на­ла « Апол­лон» Сер­гея Ма­ков­ско­го, имен­но Куз­мин рас­крыл гла­за ре­дак­то­ру, а сле­дом и об­ще­ствен­но­сти, кто скры­ва­ет­ся за звуч­ным псев­до­ни­мом, а ко­гда де­ло до­шло до дуэли Ни­ко­лая Гу­ми­ле­ва с Мак­си­ми­ли­а­ном Во­ло­ши­ным, се­кун­дан­том Гу­ми­ле­ва то­же был Куз­мин. Позна­ко­ми­лись они за несколь­ко ме­ся­цев до этой ис­то­рии и да­же по­дру­жи­лись (Куз­мин од­но ле­то го­стил уг уми­ле­вых в Цар­ском Се­ле). Он был од­ним из пер­вых и доб­ро­же­ла­тель­ных кри­ти­ков но­во­го по­э­ти­че­ско­го на­прав­ле­ния – ак­ме­из­ма, ос­но­ва­те­ля­ми ко­то­ро­го ста­ли Гу­ми­лев и Ах­ма­то­ва. Сам же Куз­мин при­ду­мал для сво­их сти­хов тер­мин «кла­ризм» (от ла­тин­ско­го claris – яс­ный), по­зи­ци­о­ни­руя его как свя­зу­ю­щее зве­но меж­ду сим­во­лиз­мом и ак­ме­из­мом. По­сле­до­ва­те­лей у него, впро­чем, ока­за­лось со­всем немно­го – соб­ствен­ное на­прав­ле­ние в по­э­зии у него вы­стро­ить не по­лу­чи­лось. За­то без соб­ствен­ной дуэли био­гра­фия Куз­ми­на не обо­шлась. В на­ча­ле ве­ка он по­се­лил­ся в «Башне», зна­ме­ни­той ли­те­ра­тур­ной квар­ти­ре Вя­че­сла­ва Ива­но­ва. Пад­че­ри­ца Ива­но­ва Ве­ра Швар­са­лон, бу­дучи, по сло­вам са­мо­го Куз­ми­на, бе­ре­мен­ной, буд­то бы пред­ло­жи­ла ему за­клю­чить с ней фик­тив­ный брак. Ми­ха­ил от­ка­зал­ся, а ко­гда Ива­нов с Ве­рой уеха­ли за гра­ни­цу, пре­дал ис­то­рию оглас­ке, и брат Ве­ры Сер­гей Швар­са­лон вы­звал его на ду­эль. Куз­мин стре­лять­ся от­ка­зал­ся, на­мек­нув на нера­вен­ство про­ис­хож­де­ния, и со­пер­ник при­люд­но дал ему по­ще­чи­ну в те­ат­ре, остав­шу­ю­ся без от­ве­та. Друж­ба с Ива­но­вым обо­рва­лась, из «Баш­ни» Куз­мин съе­хал. В 1913 го­ду в днев­ни­ко­вых за­пи­сях Ми­ха­и­ла Куз­ми­на впер­вые по­явил­ся Юрий Юр­кун (на­сто­я­щее имя – Ио­сиф Юр­ку­нас; ве­ро­ят­но, Юроч­кой его на­чал на­зы­вать сам Куз­мин), его спут­ник на всю остав­шу­ю­ся жизнь. На мо­мент зна­ком­ства это­му юно­ше из Лит­вы еще не бы­ло во­сем­на­дца­ти лет, он был немно­го ак­те­ром и немно­го му­зы­кан­том, про­бо­вал и пи­сать. Куз­мин ввел его в по­э­ти­че­ские кру­ги, по­яв­лял­ся с ним в зна­ме­ни­той «Бро­дя­чей со­ба­ке», ме­сте сбо­ра пе­тер­бург­ской бо­ге­мы, вся­че­ски про­па­ган­ди­ро­вал его твор­че­ство; от­но­ше­ния бы­ли, су­дя по вос­по­ми­на­ни­ям со­вре­мен­ни­ков и по пись­мам са­мо­го Куз­ми­на, бур­ные и неров­ные, и тем не ме­нее со­хра­ни­лись на мно­го лет. Уже

по­сле смер­ти Куз­ми­на Юр­кун был аре­сто­ван по «пи­са­тель­ско­му де­лу» и рас­стре­лян в 1938-м. Бур­ле­ние стра­стей Се­реб­ря­но­го ве­ка бы­ло пре­рва­но Пер­вой ми­ро­вой. Куз­мин, как и мно­гие по­эты, под­дал­ся пат­ри­о­ти­че­ско­му по­ры­ву и на­чал вы­да­вать ак­ту­аль­ные во­ен­ные сти­хи. Но очень ско­ро он устал от вой­ны. Гай­ки за­кру­чи­ва­ли по­всю­ду, по­ли­ция за­кры­ла «Бро­дя­чую со­ба­ку», по­э­зия бы­ла под­верг­ну­та жест­кой цен­зу­ре. В пе­ре­из­да­нии «Се­тей» 1915 го­да це­лые строч­ки сти­хо­тво­ре­ний Куз­ми­на бы­ли за­ме­не­ны мно­го­то­чи­я­ми, что вы­гля­де­ло ку­да бо­лее мно­го­зна­чи­тель­но-непри­стой­но, чем сам ори­ги­нал.

«ИГ­РА ТЕНЕЙ»

В 1916-м Ми­ха­ил Куз­мин за­ду­мал про­ект «Но­вый Плу­тарх» – цикл жиз­не­опи­са­ний зна­ме­ни­тых лю­дей, от Алек­сандра Ма­ке­дон­ско­го и Шекс­пи­ра до Пуш­ки­на и ак­три­сы Ра­шель. На­пи­сать он успел толь­ко од­ну по­весть – «Чу­дес­ная жизнь Ио­си­фа Баль­за­мо, гра­фа Ка­лио­ст­ро»: как и мно­гие де­я­те­ли Се­реб­ря­но­го ве­ка, Куз­мин жи­во ин­те­ре­со­вал­ся ми­сти­кой, по­ту­сто­рон­ним и сверхъ­есте­ствен­ным. Февраль­скую ре­во­лю­цию Ми­ха­ил Алек­се­е­вич при­нял с эн­ту­зи­аз­мом. А 26 ок­тяб­ря 1917 го­да за­пи­сал в днев­ни­ке: «Чу­де­са свер­ша­ют­ся. Все за­ня­то боль­ше­ви­ка­ми. Ед­ва ли они удер­жат­ся, но бла­гос­ло- вен­ны». Со­вре­мен­ни­ки вспо­ми­на­ли, что в раз­го­во­рах Куз­мин уве­рен­но на­зы­вал се­бя боль­ше­ви­ком, раз­де­ляя с этой но­вой по­ли­ти­че­ской си­лой ее глав­ную идео­ло­ги­че­скую плат­фор­му – немед­лен­ное пре­кра­ще­ние вой­ны. Но уже в 1919-м он пи­сал в днев­ни­ке пря­мо про­ти­во­по­лож­ное: «Ко­неч­но, боль­ше­ви­ки <...> все рав­но про­кля­ты и осуж­де­ны», а раз­го­во­ры вел на­столь­ко контр­ре­во­лю­ци­он­ные, что это по­сте­пен­но при­ве­ло его к по­чти пол­ной изо­ля­ции. Ма­те­ри­аль­ное по­ло­же­ние Куз­ми­на, на ижди­ве­нии ко­то­ро­го на­хо­ди­лись Юр­кун и его мать, ста­но­ви­лось шат­ким: пе­ри­о­ди­че­ские из­да­ния за­кры­ва­лись, из­да­тель­ства ко­со смот­ре­ли на го­мо­сек­су­аль­ные мо­ти­вы в сти­хах и про­зе. Тем не ме­нее, в 1918-21 го­дах у него ре­гу­ляр­но вы­хо­ди­ли по­э­ти­че­ские сбор­ни­ки («Во­жа­тый», « Двум», « Алек­сан­дрий­ские пес­ни» в нот­ном из­да­нии, «За­на­ве­шен­ные кар­тин­ки», «Эхо», «Нездеш­ние ве­че­ра»), пье­са «Втор­ник Мэ­ри», ро­ман о Ка­лио­ст­ро. Для за­ра­бот­ка он участ­во­вал в гран­ди­оз­ном из­да­тель­ском про­ек­те «Все­мир­ная ли­те­ра­ту­ра», для ко­то­ро­го пе­ре­во­дил Ана­то­ля Фран­са, пи­сал в еже­днев­ную га­зе­ту «Жизнь ис­кус­ства», в ос­нов­ном о му­зы­ке и о те­ат­ре. Со­труд­ни­чал с те­ат­ра­ми, в том чис­ле и ку­коль­ным, как ком­по­зи­тор и дра­ма­тург. Кро­ме то­го, Куз­мин од­ним из пер­вых сре­ди рос­сий­ских ли­те­ра­то­ров на­чал рас­про­да­вать

бу­ки­ни­стам свои ру­ко­пи­си. Из­вест­но, что с 1918 го­да он пред­ла­гал на про­да­жу и свой днев­ник. 31 ав­гу­ста 1918 го­да по де­лу Кан­не­ги­се­ра, убив­ше­го Уриц­ко­го, был аре­сто­ван Юр­кун – в тюрь­ме его про­дер­жа­ли, не­смот­ря на хло­по­ты Куз­ми­на, до кон­ца но­яб­ря. Зи­мой 1919го Куз­мин был вы­нуж­ден ре­гу­ляр­но на­ве­ды­вать­ся в Дом ли­те­ра­то­ров или в Дом ис­кусств, от­кры­тые для под­держ­ки бед­ству­ю­щих, за про­дук­та­ми и дро­ва­ми. При этом пай­ком он мог по­де­лить­ся с пер­вым встреч­ным, все­гда щед­ро уго­щал го­стей, а за­па­сов не де­лал из суе­вер­ных со­об­ра­же­ний. «Мне все ка­жет­ся, что это – не жизнь, не лю­ди, не ре­пе­ти­ции, не ули­цы, – пи­сал он, – а ка­кая-то скуч­ная са­та­нин­ская иг­ра теней, теней и теней. Где-то там те­нью сло­ня­ет­ся и Юша Чи­че­рин, преж­ний ис­точ­ник на­сто­я­щей бод­ро­сти». Чи­че­рин, уже со­рат­ник Ле­ни­на, де­лал уди­ви­тель­ную по тем вре­ме­нам ди­пло­ма­ти­че­скую ка­рье­ру. Куз­мин впер­вые об­ра­тил­ся к нему в 1926 го­ду, по на­сто­я­нию дру­зей, по­сле ста­тьи неко­е­го М. Па­дво «Несколь­ко слов ре­цен­зен­там и о ре­цен­зен­тах; по­пут­но о Са­де От­ды­ха и о пре­мье­ре в Му­зы­каль­ной Ко­ме­дии», ко­то­рая фак­ти­че­ски да­ла старт ост­ра­киз­му Куз­ми­на в со­вет­ской пе­ча­ти. К удив­ле­нию Ми­ха­и­ла, Чи­че­рин от­ве­тил: не толь­ко офи­ци­аль­ной от­пис­кой от сек­ре­та­ря, но и соб­ствен­ным пост­скрип­ту­мом от ру­ки, на­пом­нив­шим их бы­лую пе­ре­пис­ку. Вско­ре, при­е­хав в Ле­нин­град, Чи­че­рин при­гла­сил Куз­ми­на к се­бе в го­сти, где они, не­смот­ря на оглу­ши­тель­ную раз­ни­цу в ма­те­ри­аль­ном и со­ци­аль­ном по­ло­же­нии, дол­го и непри­нуж­ден­но об­ща­лись на от­вле­чен­ные те­мы. «Все­об­щая сен­са­ция с Чи­че­ри­ным, – за­пи­сал Куз­мин в днев­ни­ке. – Все удив­ле­ны, что я ни­че­го у него не по­про­сил, но я ду­маю, что так луч­ше».

«СТРАШНАЯ НЕУДАЧА»

В те го­ды, ко­гда де­я­те­ли ис­кус­ства, не при­няв­шие пе­ре­мен в стране, мас­со­во эми­гри­ро­ва­ли, в днев­ни­ках и пись­мах Ми­ха­и­ла Куз­ми­на нет да­же на­ме­ка на то, что он рас­смат­ри­вал та­кую воз­мож­ность. Ири­на Одо­ев­це­ва вспо­ми­на­ла, как Куз­мин го­во­рил ей сг еор­ги­ем Ива­но­вым пе­ред их отъ­ез­дом: «Воз­вра­щай­тесь ско­рее. Пом­ни­те: в го­стях хо­ро­шо, а до­ма луч­ше. В Пе­тер­бур­ге – до­ма». Он ни­ку­да не уехал.

29 сен­тяб­ря 1920 го­да в До­ме ис­кусств че­ство­ва­ли Куз­ми­на по слу­чаю пят­на­дца­ти­лет­не­го юби­лея его твор­че­ской де­я­тель­но­сти. Ме­ро­при­я­тие бы­ло яр­кое и ли­шен­ное офи­ци­о­за, с му­зы­кой, чте­ни­ем сти­хов и вру­че­ни­ем юби­ля­ру «жа­ло­ван­ной гра­мо­ты ка­ва­ле­ру и му­зы­кан­ту ор­де­на Обе­зья­нье­го Зна­ка». Ми­ха­ил Куз­мин ак­тив­но участ­во­вал в ли­те­ра­тур­ной жиз­ни и из­да­тель­ских про­ек­тах, но в ма­те­ри­аль­ном плане вы­жи­вал с тру­дом; один из зна­ко­мых-эми­гран­тов вспо­ми­нал, как встре­тил его пе­ред отъ­ез­дом: «Он по­туск­нел, увял, сгор­бил­ся. Обыч­но бле­стя­щие гла­за его бы­ли мут­ны, ще­ки – зем­ли­сты, ку­тал­ся он в по­тер­тое паль­то», – и уго­во­рил взять пач­ку ке­ре­нок. Вне­зап­ная пе­ре­ме­на про­изо­шла у Куз­ми­на в лич­ной жиз­ни: Юрий Юр­кун при­вел в дом жен­щи­ну. Его граж­дан­ской же­ной ста­ла Оль­га Гиль­де­брандт-ар­бе­ни­на, по­дру­га Ан­ны Эн­гель­гардт, вто­рой же­ны Гу­ми­ле­ва. Оль­га не жи­ла с ни­ми, но при­хо­ди­ла ча­сто, и от­но­ше­ния в «бра­ке втро­ем» бы­ли на­пря­жен­ные. В два­дца­тые Ми­ха­ил Куз­мин сно­ва по­пы­тал­ся спло­тить во­круг се­бя по­э­ти­че­скую груп­пу – «эмо­ци­о­на­ли­стов», ку­да во­шли, кро­ме них с Юр­ку­ном, все­го несколь­ко че­ло­век, пе­ча­тав­ших­ся в аль­ма­на­хе

«Абра­кас» (вы­шло три вы­пус­ка). Куз­мин сфор­му­ли­ро­вал док­три­ну эмо­ци­о­на­лиз­ма на один­на­дцать пунк­тов, но прак­ти­че­ско­го при­ме­не­ния она не име­ла. «Ес­ли вспом­нить все мои де­ла, пред­при­я­тия, вы­ступ­ле­ния и то, что на­зы­ва­ет­ся “ка­рье­рой”, – по­лу­чит­ся страшная неудача, пол­ное неуме­нье по­ста­вить се­бя да и слу­чай­ные несча­стья, – пи­сал он в днев­ни­ке. – За са­мое по­след­нее вре­мя они уча­ща­ют­ся». Он ста­но­вил­ся все бо­лее чужд офи­ци­аль­ной ли­нии в куль­ту­ре и все ме­нее вос­тре­бо­ван. Из га­зе­ты « Жизнь ис­кус­ства» Куз­ми­на вы­жи­ли, и он стал пи­сать ре­цен­зии для жур­на­ла «Те­атр», а в еже­днев­ной «Красной га­зе­те» пе­ча­тал боль­шие пуб­ли­ци­сти­че­ские ста­тьи, по­ка по­сле упо­мя­ну­той вы­ше ста­тьи Па­дво ему не бы­ла за­кры­та воз­мож­ность пуб­ли­ка­ции и там. Куз­мин про­дол­жал со­труд­ни­чать с те­ат­ра­ми; по-преж­не­му, хоть и все ре­же, пи­сал сти­хи, все бо­лее слож­ные для вос­при­я­тия. В 1924-м вы­шел по­э­ти­че­ский сбор­ник «Но­вый Гуль», а при­мы­ка­ю­щая к нему пье­са «Про­гул­ки Гу­ля» бы­ла по­став­ле­на в 1929-м в Ле­нин­град­ской фи­лар­мо­нии под на­зва­ни­ем «Че-пу-ха!», и ее не по­ня­ли ни кри­ти­ки, ни пуб­ли­ка.

В том же го­ду с боль­шим тру­дом уви­дел свет по­след­ний по­э­ти­че­ский сбор­ник Ми­ха­и­ла Куз­ми­на «Фо­рель раз­би­ва­ет лед». Один из ее немно­гих ре­цен­зен­тов пи­сал: «она не име­ет ни­ка­ко­го ре­аль­но­го зна­че­ния для со­вре­мен­ной по­э­зии и (...) яв­ля­ет­ся лишь па­мят­ни­ком от­мер­шей куль­ту­ры».

«ЛЕГ­КО, ИЗЯЩНО, ВЕСЕЛО»

В трид­ца­тые Ми­ха­и­ла Куз­ми­на уже не пе­ча­та­ли. Из на­пи­сан­но­го им в те го­ды до нас до­шли толь­ко два тек­ста: «Печ­ка в бане» и «Пять раз­го­во­ров и один слу­чай», опуб­ли­ко­ван­ные лишь в вось­ми­де­ся­тые. Боль­шин­ство же его ру­ко­пи­сей про­па­ло при раз­ных об­сто­я­тель­ствах – бы­ли изъ­яты при обыс­ках, со­жже­ны в печ­ках во вре­мя бло­ка­ды и да­же, как слу­чи­лось с бу­ма­га­ми, хра­нив­ши­ми­ся в га­ра­же у его дру­зей су­пру­гов Рад­ло­вых, пу­ще­ны сол­да­та­ми на са­мо­крут­ки. Для за­ра­бот­ка он в эти го­ды мно­го пе­ре­во­дил – опер­ные либ­рет­то и клас­си­ку ми­ро­вой ли­те­ра­ту­ры, в том чис­ле Гейне, «Зо­ло­то­го ос­ла» Апу­лея и шекс­пи­ров­ско­го «Ко­ро­ля Ли­ра». Жи­ли они с Юр­ку­ном и его ма­те­рью в ком­му­наль­ной квар­ти­ре, в окру­же­нии шум­ных се­мей дру­гих квар­ти­ран­тов; при этом, как от­ме­ча­ли со­вре­мен­ни­ки, сам Ми­ха­ил Алек­се­е­вич вел очень дис­ци­пли­ни­ро­ван­ный и раз­ме­рен­ный об­раз жиз­ни, а го­стей ра­до­вал неспеш­ны­ми бе­се­да­ми и эру­ди­ци­ей. Но все ча­ще при­хо­ди­лось ло­жить­ся в боль­ни­цы. В 1931 го­ду в ком­на­тах Куз­ми­на и Юр­ку­на со­сто­ял­ся обыск, вско­ре по­сле ко­то­ро­го Юр­ку­на за­ста­ви­ли под­пи­сать обя­за­тель­ство о со­труд­ни­че­стве сг ПУ. Ко­гда он при­знал­ся в этом Куз­ми­ну, тот от­пра­вил­ся в Моск­ву, под­нял ста­рые свя­зи и че­рез су­пру­гов Брик и Мен­жин­ско­го до­бил­ся от­ме­ны обя­за­тель­ства – хо­тя под кол­па­ком у ор­га­нов они оба, по­ви­ди­мо­му, оста­лись. По счаст­ли­во­му сте­че­нию об­сто­я­тельств Ми­ха­ил Куз­мин из­бе­жал и вол­ны «ки­ров­ских» ре­прес­сий, и пре­сле­до­ва­ния го­мо­сек­су­а­ли­стов 1934-го, а до трид­цать седь­мо­го уже не до­жил. Он умер в боль­ни­це 1 мар­та 1936 го­да – по вос­по­ми­на­ни­ям Юр­ку­на, «лег­ко, изящно, весело, по­чти празд­нич­но»: за па­ру ча­сов до смер­ти еще бе­се­до­вал о ба­ле­те и об­ду­мы­вал лет­нюю по­езд­ку по Вол­ге. На по­хо­ро­нах Ми­ха­и­ла Куз­ми­на на Вол­ко­вом клад­би­ще сре­ди мно­гих ре­чей про­зву­ча­ло: «Се­го­дня мы хо­ро­ним по­след­не­го сим­во­ли­ста».

Newspapers in Russian

Newspapers from Ukraine

© PressReader. All rights reserved.