Сер­ге й Про­коф ьев :

Lichnosti - - В НОМЕРЕ -

Ком­по­зи­тор двух ми­ров Яна Ду­би­нян­ская

О смер­ти Сер­гея Про­коф ье­ва , му­зы­кан­та сми­ров ым име­нем , В СССР не со­об щи­ли ни га­зет ы, ни ра­дио . На граж­данск ую па­ни­хид у в ком - по­зи­тор­ском до­ме приш ло не бо льше со­ро - ка че ло­век , и мно­гие ко лле­ги опоз­да ли – им нуж­но бы­ло сна­ча ла от ыграт ь обя­за­те ль­ную про­грам у вдр угом ме­сте . Близ­кие Сер­гея Сер - ге­е­ви­ча со­громн ым тр удом раз­доб ыли для по­хо­рон хво йный ве­нок , авокр уг гро­ба стоя ли ком­натн ые цвет ы вгорш­ках , при­не­сенн др узья­ми  – до­стат ь др угие бы­ло невоз­мож­но Втот мар­тов­ски й ден ь 1953го­да огром­ная страна хо­ро­ни ла др уго­го че­ло­ве­ка  – ко­то ро­го , по - ви­ди­мом у, лю­би ла бо льше . И уж точ­но несрав­ни­мо бо льше боя лас ь - - ые .

ВУНДЕРКИНД, УРО­ЖЕ­НЕЦ УКРАЙНЫ

Дней рож­де­ния в био­гра­фии Сер­гея Про­ко­фье­ва фи­гу­ри­ру­ет как ми­ни­мум два: один пом­нил и неод­но­крат­но от­ме­чал в днев­ни­ке он сам – 11(23) ап­ре­ля 1891 го­да, вто­рой – 15(27) ап­ре­ля – был ука­зан в офи­ци­аль­ной мет­ри­ке. Не все од­но­знач­но и с то­по­ни­ми­кой: ме­сто сво­е­го рож­де­ния, се­ло Солн­цев­ка Ба­хмут­ско­го уез­да Ека­те­ри­но­слав­ской гу­бер­нии (сей­час – се­ло Крас­ное До­нец­кой об­ла­сти), сам ком­по­зи­тор ука­зы­вал в до­ку­мен­тах и пись­мах как Сон­цов­ка – от укра­ин­ско­го «Сон­ців­ка». «Я уро­же­нец ло­яль­ной Украйны», – под­чер­ки­вал Про­ко­фьев в пись­ме к дру­гу, об­суж­дая пер­спек­ти­вы эми­гра­ции в США. В Солн­цев­ке, име­нии сво­е­го дру­га, ра­бо­тал аг­ро­но­мом и управ­ля­ю­щим отец бу­ду­ще­го ком­по­зи­то­ра, Сер­гей Алек­се­е­вич Про­ко­фьев. Под его ру­ко­вод­ством в име­нии не толь­ко за­мет­но под­ня­лось сель­ское хо­зяй­ство, но и по­яви­лись несколь­ко за­во­дов и об­шир­ная ин­фра­струк­ту­ра, в том чис­ле шко­ла для сель­ских де­тей, где пре­по­да­ва­ла Ма­рия Гри­го­рьев­на Про­ко­фье­ва, урож­ден­ная Жит­ко­ва, же­на управ­ля­ю­ще­го. У про­ко­фье­вых ро­ди­лись две де­воч­ки, Ма­рия ил юбовь, умер­шие во мла­ден­че­стве; Ма­рия Гри­го­рьев­на не хо­те­ла об этом вспо­ми­нать и на­зы­ва­ла се­бя ма­те­рью един­ствен­но­го сы­на Сер­гея, Сер­гу­ши. Это был ре­бе­нок-вундеркинд: за­го­во­рил он, по вос­по­ми­на­ни­ям ма­те­ри, в семь ме­ся­цев, а первую му­зы­каль­ную пье­су со­чи­нил в пять с по­ло­ви­ной лет. На­зы­ва­лась она «Ин­дий­ский га­лоп» (взрос­лые мно­го го­во­ри­ли о го­ло­де в Ин­дии) и бы­ла от­ре­дак­ти­ро­ва­на ма­те­рью ав­то­ра, ко­то­рая вер­ну­ла в му­зы­каль­ный ряд си-бе­моль, – сам юный ком­по­зи­тор бо­ял­ся кос­нуть­ся чер­ной кла­ви­ши. Свои им­про­ви­за­ции Сер­гу­ша за­пи­сы­вал, при­чем

сна­ча­ла ис­поль­зо­вал де­ся­ти­ли­не­еч­ный нот­ный стан, а по­том ма­ма по­ка­за­ла ему, как на­до; эти ран­ние за­пи­си не со­хра­ни­лись. Спу­стя мно­го лет, ра­бо­тая над ме­му­а­ра­ми, Сер­гей Про­ко­фьев вос­ста­но­вил по па­мя­ти свой «Ин­дий­ский га­лоп». За­тем по­сле­до­ва­ли мно­го­чис­лен­ные валь­сы и мар­ши; а ко­гда де­вя­ти­лет­не­го Сер­гу­шу ро­ди­те­ли впер­вые сво­зи­ли в Моск­ву и по­ка­за­ли там опе­ру и ба­лет, он без ма­лей­ших со­мне­ний взял­ся со­чи­нять опе­ру под на­зва­ни­ем «Ве­ли­кан». Учил­ся Сер­гу­ша до­ма: отец да­вал ему уро­ки рус­ско­го и ариф­ме­ти­ки, мать – немец­ко­го, фран­цуз­ско­го и фор­те­пи­а­но. Но вско­ре ста­ло оче­вид­но, что му­зы­ке чу­до-ре­бен­ка необ­хо­ди­мо обу­чать все­рьез. В днев­ни­ке ком­по­зи­то­ра Сер­гея Та­не­е­ва есть упо­ми­на­ние про «маль­чи­ка 10 лет – Се­ре­жу Про­ко­фье­ва, име­ю­ще­го вы­да­ю­щи­е­ся спо­соб­но­сти». Та­не­ев удив­лял­ся, из ка­кой глу­ши при­вез­ли в сто­ли­цу вун­дер­кин­да, и по­до­брал маль­чи­ку учи­те­ля, со­глас­но­го по­ехать в глу­бо­кую про­вин­цию, – ки­ев­ля­ни­на-бель­гий­ца

Рейн­голь­да Гли­э­ра. На­став­ник не толь­ко за­ни­мал­ся с уче­ни­ком ком­по­зи­ци­ей и му­зи­ци­ро­вал в че­ты­ре ру­ки, но и ез­дил вер­хом по окрест­но­стям, стре­лял­ся на иг­ру­шеч­ных пи­сто­ле­тах и иг­рал в шахматы – за­яд­лым шах­ма­ти­стом Про­ко­фьев остал­ся на всю жизнь.

К две­на­дца­ти го­дам Се­ре­жа Про­ко­фьев уже на­пи­сал несколь­ко де­сят­ков фор­те­пи­ан­ных пьес, ко­то­рые несе­рьез­но на­зы­вал «пе­сен­ка­ми», по­про­бо­вал со­чи­нять со­на­ту и взял­ся за опе­ру на пуш­кин­ский сю­жет – «Пир во вре­мя чу­мы». При­ез­жая в Моск­ву, они с Гли­эром по­ка­зы­ва­ли на­пи­сан­ное Та­не­е­ву, от­зы­вав­ше­му­ся о твор­че­стве про­вин­ци­аль­но­го вун­дер­кин­да снис­хо­ди­тель­но. Ро­ди­те­ли по­ни­ма­ли, что пе­ре­езд неиз­бе­жен, но ко­ле­ба­лись меж­ду Моск­вой и Пе­тер­бур­гом, где подыс­ки­ва­ли маль­чи­ку гим­на­зию. Все ре­шил вос­торг ком­по­зи­то­ра Алек­сандра Гла­зу­но­ва, ко­то­рый, услы­шав «Пир во вре­мя чу­мы», при­мчал­ся к Ма­рии Гри­го­рьевне с сы­ном на съем­ную квар­ти­ру. «На сто­ле сто­я­ла недо­еден­ная ка­ша, ря­дом ле­жал учеб­ник ариф­ме­ти­ки и тет­рад­ка, в ко­то­рой я пи­сал за­да­чу, а око­ло нее ре­зи­но­вый пи­сто­лет, – вспо­ми­нал Про­ко­фьев. – На пи­а­ни­но, ко­то­рое мы бра­ли на­про­кат, ва­ля­лись гру­ды нот. У мо­ей мат­рос­ки не хва­та­ло пу­го­ви­цы...» По про­тек­ции Гла­зу­но­ва в сен­тяб­ре 1904 го­да три­на­дца­ти­лет­ний Сер­гей Про­ко­фьев вме­сте со взрос­лы­ми аби­ту­ри­ен­та­ми дер­жал эк­за­ме­ны в Санкт-пе­тер­бург­скую кон­сер­ва­то­рию – и был при­нят. Они по­се­ли­лись в сто­ли­це вдво­ем с ма­те­рью – отец остал­ся управ­лять име­ни­ем. Солн­цев­ка пережила 1905 год, ко­гда окрест­ных по­ме­щи­ков – юный Про­ко­фьев за­пом­нил ноч­ные на­ба­ты – уже начали по­не­мно­гу жечь. Ра­зо­ри­ли име­ние толь­ко в сле­ду­ю­щую ре­во­лю­цию.

ОТ ТА­КОЙ МУ­ЗЫ­КИ С УМА СОЙДЕШЬ

«Яр­ко вы­ра­жен­ный блон­дин с жи­вы­ми гла­за­ми, с хо­ро­шим цве­том ли­ца, с яр­ки­ми круп­ны­ми гу­ба­ми, очень ак­ку­рат­но оде­тый и ак­ку­рат­но при­че­сан­ный», – так за­пом­ни­ла три­на­дца­ти­лет­не­го Се­ре­жу его од­но­каш­ни­ца Ве­ра Ал­перс, с ко­то­рой они ча­сто иг­ра­ли в че­ты­ре ру­ки (она то­же бы­ла му­зы­каль­ным вун­дер­кин­дом, на год мо­ло­же Про­ко­фье­ва). Несколь­ки­ми го­да­ми поз­же Ве­ра ста­нет од­ной из пер­вых де­ву­шек, не усто­яв­ших пе­ред его оба­я­ни­ем – увы, без вза­им­но­сти. В кон­сер­ва­то­рии, где его пре­по­да­ва­те­ля­ми бы­ли Рим­ский­Кор­са­ков, Гла­зу­нов, Ля­дов, в сто­ли­це, где мож­но бы­ло слу­шать му­зы­ку Ва­г­не­ра, Мет­не­ра, Скря­би­на, та­лант вун­дер­кин­да на­чал стре­ми­тель­но раз­ви­вать­ся. Юный Про­ко­фьев на­пи­сал од­ну за дру­гой пять со­нат для фор­те­пи­а­но, в те­че­ние несколь­ких лет ра­бо­тал над опе­рой «Ун­ди­на» по Жу­ков­ско­му, на­ча­той еще до по­ступ­ле­ния. 18 де­каб­ря 1908 го­да со­сто­я­лось пер­вое пуб­лич­ное вы­ступ­ле­ние мо­ло­до­го ком­по­зи­то­ра Про­ко­фье­ва с его со­чи­не­ни­я­ми на «Ве­че­рах со­вре­мен­ной му­зы­ки». Кри­ти­ка ото­зва­лась бла­го­склон­но. С шест­на­дца­ти лет Се­ре­жа на­чал по­се­щать Шах­мат­ное со­бра­ние – су­гу­бо муж­ской клуб со сво­ей спе­ци­фи­кой, ко­то­рая на­сто­ра­жи­ва­ла Ма­рию Гри­го­рьев­ну. Боль­шин­ство дру­зей Про­ко­фьев при­об­рел имен­но там. Од­ним из них стал Мак­си­ми­ли­ан Шмидт­гоф, то­же сту­дент кон­сер­ва­то­рии и шах­ма­тист, на де­сять лет его стар­ше. Осо­бен­но­стей от­но­ше­ния Мак­са к нему юный Про­ко­фьев, по-ви­ди­мо­му, не за­ме­чал. Их друж­ба про­дол­жа­лась несколь­ко лет и кон­чи­лась тра­гич­но: в ап­ре­ле 1913 го­да Про­ко­фьев об­на­ру­жил иг­ри­вую за­пис­ку от Мак­са: «Со­об­щаю те­бе по­след­нюю но­вость – я за­стре­лил­ся. Не огор­чай­ся этим осо­бен­но, а от­не­сись к это­му рав­но­душ­но...» Пер­вое ока­за­лось прав­дой. Со вто­рым, ко­неч­но, не по­лу­чи­лось – о са­мо­убий­стве Шмидт­го­фа Про­ко­фьев не за­бы­вал ни­ко­гда. Дру­гу юно­сти он по­свя­тил Вто­рой фор­те­пи­ан­ный кон­церт – «оше­лом­ля­ю­щий сво­ей ис­крен­но­стью, непо­сред­ствен­но­стью, но­виз­ной вы­ра­же­ния и на­сы­щен­но­стью со­дер­жа­ния».

* В том же го­ду Сер­гей Про­ко­фьев впер­вые от­пра­вил­ся за гра­ни­цу, че­рез Бер­лин в Па­риж – к от­кры­тию «Рус­ских се­зо­нов» Сер­гея Дя­ги­ле­ва, где услы­шал му­зы­ку Иго­ря Стра­вин­ско­го – с ним они бу­дут неглас­но со­пер­ни­чать мно­го лет. По­бы­вал в Ан­глии и в Швей­ца­рии. А в ап­ре­ле в Пав­лов­ске со­сто­я­лось пре­мьер­ное ис­пол­не­ние Вто­ро­го фор­те­пи­ан­но­го кон­цер­та, по­ряд­ком оза­да­чив­ше­го пуб­ли­ку.

«Са­дит­ся за ро­яль и на­чи­на­ет не то вы­ти­рать кла­ви­ши ро­я­ля, не то про­бо­вать, ка­кие из них зву­чат по­вы­ше или по­ни­же, – пи­са­ла прес­са. – При этом ост­рый, су­хой удар. В пуб­ли­ке недо­уме­ние. Неко­то­рые воз­му­ща­ют­ся. Вста­ет па­ра и бе­жит к вы­хо­ду. – Да от та­кой му­зы­ки с ума сойдешь. – Что это, над на­ми из­де­ва­ют­ся, что ли?» Кри­ти­ка, впро­чем, му­зы­ку и ис­пол­не­ние хва­ли­ла и пи­са­ла, что юно­ша «да­ле­ко пой­дет». В мае 1914-го Сер­гей Про­ко­фьев дер­жал вы­пуск­ной эк­за­мен в Кон­сер­ва­то­рии и был пре­ми­ро­ван но­вым ро­я­лем; с блес­ком он вы­сту­пил на «пуб­лич­ном вы­пус­ке». Мать в на­гра­ду про­фи­нан­си­ро­ва­ла ему вто­рую за­гра­нич­ную по­езд­ку, в ко­то­рой Про­ко­фьев по­зна­ко­мил­ся с Сер­ге­ем Дя­ги­ле­вым, и тот, про­ник­шись му­зы­кой мо­ло­до­го ком­по­зи­то­ра, за­ка­зал ему ба­лет для Вац­ла­ва Ни­жин­ско­го (этот ба­лет, «Ала ил ол­лий», на язы­че­ские сю­же­ты,

Дя­ги­ле­ву не по­нра­вил­ся). Уез­жать из Ев­ро­пы при­шлось спеш­но: бы­ла объ­яв­ле­на вой­на.

КОЛЕБАНИЙ НЕТ

Стра­ну охва­тил пат­ри­о­ти­че­ский подъ­ем, ко­то­ро­го Про­ко­фьев не раз­де­лял и не скры­вал от близ­ких на­ме­ре­ния, ес­ли что, укло­нять­ся от при­зы­ва (ко­то­ро­му по­ка не под­ле­жал как един­ствен­ный сын в се­мье). «Та­ким му­зы­кан­там, как я, не ме­сто в ар­мии, – од­на­жды ска­зал он неве­сте. – Я в жиз­ни дол­жен де­лать од­но: пи­сать му­зы­ку. Это я бу­ду де­лать в Ита­лии или где угод­но». И дей­стви­тель­но уехал в Ита­лию, где ждал его Дя­ги­лев, – по­ез­дом че­рез со­юз­ные бал­кан­ские стра­ны, в ка­че­стве ли­ца, со­про­вож­да­ю­ще­го рос­сий­ско­го ди­пло­ма­та. В Ри­ме Про­ко­фьев дал кон­церт, но пуб­ли­ка вос­при­ня­ла его сдер­жан­но. Дя­ги­лев, для ко­то­ро­го он те­перь пи­сал дру­гой ба­лет – «Сказ­ка про шу­та, се­ме­рых шу­тов пе­ре­шу­тив­ше­го», уго­ва­ри­вал ком­по­зи­то­ра не воз­вра­щать­ся в Рос­сию, но у Про­ко­фье­ва бы­ли дру­гие пла­ны – он хо­тел же­нить­ся. Неве­сту зва­ли Ни­на Ме­щер­ская – с этой де­вуш­кой из дво­рян­ской се­мьи Сер­гей по­зна­ко­мил­ся еще в по­ру друж­бы со Шмидт­го­фом. В 1913-м Ме­щер­ские от­ды­ха­ли в Гур­зу­фе и при­гла­си­ли ту­да Про­ко­фье­ва. «Он как-то та­ин­ствен­но для всех и неза­мет­но на­чал за мной уха­жи­вать», – вспо­ми­на­ла Ни­на. Од­на­ко в 1915-м она пре­бы­ва­ла в неуве­рен­но­сти от­но­си­тель­но за­му­же­ства, вос­про­ти­ви­лись бра­ку и ее ро­ди­те­ли. И то­гда Про­ко­фьев пред­при­нял по­чти опе­ре­точ­ную по­пыт­ку вы­красть Ни­ну – увы, неудач­ную: швей­цар оста­но­вил нере­ши­тель­ную бег­лян­ку на вы­хо­де из до­ма, а ро­ди­те­ли без­от­ла­га­тель­но от­пра­ви­ли дочь по­даль­ше. По­сле этой ис­то­рии Про­ко­фьев на пять ме­ся­цев бро­сил ве­сти днев­ник, а при­дя в се­бя, пе­ре­ори­ен­ти­ро­вал­ся на лег­кие от­но­ше­ния с жен­щи­на­ми, ко­то­рым на­чал го­во­рить, что не со­здан для же­нить­бы. 16(29) ян­ва­ря 1916 го­да сте­ны Ма­ри­ин­ско­го те­ат­ра по­тряс­ла «Скиф­ская сю­и­та» Про­ко­фье­ва в ис­пол­не­нии ор­кест­ра, ко­то­рым ди­ри­жи­ро­вал сам ав­тор. Оцен­ки бы­ли по­ляр­ные: кто-то (на­при­мер, ком­по­зи­тор Гла­зу­нов) в знак про­те­ста вы­хо­дил из за­ла, дру­гие устра­и­ва­ли ова­ции. В «Скиф­скую сю­и­ту» во­шли ме­ло­дии из от­верг­ну­то­го ба­ле­та «Ала ил ол­лий», и со­рат­ни­ки Дя­ги­ле­ва ку­са­ли се­бе лок­ти, что про­смот­ре­ли мощь этой му­зы­ки. «Что наш Серж – ге­ний, со­мне­ний для ме­ня нет, – пи­сал со­вре­мен­ник. – Стра­вин­ский – ще­нок, ло­по­тун».

«Вар­вар­ские» скиф­ские ме­ло­дии обес­пе­чи­ли взлет по­пу­ляр­но­сти Про­ко­фье­ва: би­ле­ты на его кон­цер­ты мгно­вен­но рас­ку­па­ли, жур­на­лы пуб­ли­ко­ва­ли то вос­тор­жен­ные ре­цен­зии, то страст­ные на­пад­ки. Мо­ло­дой ком­по­зи­тор во­шел в сто­лич­ные по­э­ти­че­ские кру­ги, по­зна­ко­мил­ся с Ва­ле­ри­ем Брю­со­вым, на сю­жет ко­то­ро­го поз­же на­пи­шет опе­ру «Ог­нен­ный ан­гел», а Кон­стан­ти­ну Баль­мон­ту по­обе­щал по­ло­жить на му­зы­ку пе­ре­ве­ден­ное им ва­ви­лон­ское за­кли­на­ние «Се­ме­ро их». В том же го­ду Ди­рек­ция им­пе­ра­тор­ских те­ат­ров за­ка­за­ла Сер­гею Про­ко­фье­ву опе­ру на сю­жет До­сто­ев­ско­го – «Иг­рок». Го­то­вую к на­ча­лу 1917-го опе­ру ав­тор по­ка­зал Анне Гри­го­рьевне До­сто­ев­ской: вдо­ва пи­са­те­ля ее го­ря­чо одоб­ри­ла, за­од­но за­про­сив 25% ав­тор­ских от­чис­ле­ний от по­ста­нов­ки. Но сце­ну опе­ра так и не уви­де­ла – в Рос­сии на­ча­лась ре­во­лю­ция. Уехать из стра­ны Сер­гей Про­ко­фьев со­би­рал­ся еще вес­ной и не сде­лал это­го лишь по­то­му, что его то­гдаш­няя воз­люб­лен­ная, харь­ков­чан­ка По­ли­на По­доль­ская, бы­ла несо­вер­шен­но­лет­ней и не мог­ла по­лу­чить за­гран­пас­порт. Он про­дол­жал ра­бо­тать, а ле­том да­же со­вер­шил до­воль­но рис­ко­ван­ное пу­те­ше­ствие по Вол­ге на па­ро­хо­де. Во вре­мя по­езд­ки Сер­гей узнал об ука­зе Ке­рен­ско­го о все­об­щей мо­би­ли­за­ции муж­чин до со­ро­ка лет и, вер­нув­шись в сто­ли­цу, по­пы­тал­ся до­го­во­рить­ся с гла­вой Вре­мен­но­го пра­ви­тель­ства че­рез Горь­ко­го и Бе­нуа. «Я не про­шу, я тре­бую, – за­пи­сал он в днев­ни­ке, – на том ос­но­ва­нии, что я – Сер­гей Про­ко­фьев, за­ни­ма­ю­щий опре­де­лен­ное и очень боль­шое ме­сто в рус­ском ис­кус­стве. За­тем: кто я, я знаю, а кто Ке­рен­ский – это еще неиз­вест­но».

Это бы­ла не его ре­во­лю­ция и не его вой­на. По­сле Ок­тябрь­ско­го пе­ре­во­ро­та это ста­ло уже со­всем оче­вид­но. «Ехать в Аме­ри­ку! Ко­неч­но! Здесь – за­ки­са­ние, там – жизнь клю­чом, здесь – рез­ня и дичь, там – куль­тур­ная жизнь, здесь – жал­кие кон­цер­ты в Кис­ло­вод­ске, там – Нью-йорк, Чи­ка­го. Колебаний нет».

ПРИН­ЦЕС­СА ЛИНЕТТА

29 мая 1918 го­да Сер­гей Про­ко­фьев взо­шел на борт па­ро­хо­да «Хо­сан Ма­ру» во Вла­ди­во­сто­ке, ку­да при­был из Моск­вы по Транс­си­бир­ской ма­ги­стра­ли. На­пра­вил­ся он сна­ча­ла в Японию, дал кон­цер­ты в То­кио и Ио­ко­га­ме. Япон­цы вос­при­ни­ма­ли его как нечто очень эк­зо­ти­че­ское, лю­дей бы­ло ма­ло, за­ра­бо­тать на даль­ней­шую по­езд­ку не уда­лось; тем не ме­нее, в Японию Про­ко­фьев влю­бил­ся на­все­гда – осо­бен­но ему по­нра­ви­лись гей­ши. До Сан-фран­цис­ко он, за­няв де­нег у зна­ко­мых, до­брал­ся толь­ко 21 ав­гу­ста и дол­го под­вер­гал­ся до­про­сам: осо­бен­но по­до­зри­тель­ны­ми ка­за­лись по­гра­нич­ни­кам ру­ко­пис­ные но­ты, очень по­хо­жие на шиф­ров­ки – его да­же по­про­си­ли их сыг­рать. На­ко­нец, по­лу­чив ви­зу, Про­ко­фьев про­ехал­ся по стране, око­ло двух ме­ся­цев «ак­кли­ма­ти­зи­ро­вал­ся» в Нью-йор­ке и 20 но­яб­ря впер­вые вы­сту­пил пе­ред ши­ро­кой аме­ри­кан­ской пуб­ли­кой с боль­шим кон­цер­том, где иг­рал свои ве­щи, а та­к­же Рах­ма­ни­но­ва и Скря­би­на. «Го­тов­люсь чест­но и ста­ра­тель­но, ибо хо­чу хва­тить аме­ри­кан­цев по го­ло­ве, – пи­сал он на­ка­нуне зна­ко­мой. – Не знаю, сколь удаст­ся: на­ро­дец не без креп­ко­го­ло­во­сти». Уда­лось: успех был впе­чат­ля­ю­щий. У му­зы­кан­та сло­жи­лась ре­пу­та­ция «ски­фаб­оль­ше­ви­ка», ди­ко­го анар­хи­ста из со­вет­ской

Рос­сии – это бы­ло лю­бо­пыт­но и вол­но­ва­ло пуб­ли­ку. В ин­тер­вью Про­ко­фьев вы­ска­зы­вал­ся уме­рен­но и ско­рее про­тив боль­ше­ви­ков, чем за, но су­ти это не ме­ня­ло. Ди­рек­ция Чи­каг­ской опе­ры про­яви­ла ин­те­рес к про­ко­фьев­ско­му «Иг­ро­ку», так и не по­став­лен­но­му на ро­дине. Од­на­ко пар­ти­ту­ра оста­лась в Пет­ро­гра­де, и пе­ре­слать ее че­рез оке­ан бы­ло по тем вре­ме­нам нере­аль­но. Не же­лая упус­кать шанс, Сер­гей Про­ко­фьев тут же за­сел за но­вую опе­ру. Ее сю­жет под­ска­зал ему еще в Рос­сии Все­во­лод Мей­ер­хольд: сказ­ка

Кар­ло Гоц­ци «Лю­бовь к трем апель­си­нам». К на­ча­лу ок­тяб­ря лег­кая, скер­цоз­ная, про­ни­зан­ная ар­хе­ти­па­ми ко­ме­дии дель ар­те «Лю­бовь к трем апель­си­нам» бы­ла за­вер­ше­на. Глав­ную ге­ро­и­ню зва­ли прин­цес­са Ни­нет­та – био­гра­фы усмат­ри­ва­ют тут вос­по­ми­на­ние о Нине Ме­щер­ской, а двух «вто­ро­сте­пен­ных» прин­цесс – Ни­ко­лет­той и Ви­о­лет­той. Но по­след­нюю Про­ко­фьев пе­ре­име­но­вал, что­бы сде­лать при­ят­ное сво­ей но­вой зна­ко­мой по име­ни Ли­нетт. Пол­но­стью ее зва­ли Ка­ро­ли­на Ко­ди­на, она ро­ди­лась в Ма­д­ри­де и бы­ла до­че­рью ис­пан­ско­го те­но­ра Ху­а­на Ко­ди­наи-лю­бе­ра и поль­ки Оль­ги Не­мыс­ской. Ли­нетт об­ла­да­ла яр­кой кра­со­той и ко­ло­ра­тур­ным со­пра­но, учи­лась во­ка­лу и, ко­неч­но, не мог­ла про­пу­стить кон­цер­та рус­ской му­зы­каль­ной зна­ме­ни­то­сти. «Впер­вые я уви­де­ла Сер­гея Про­ко­фье­ва, – вспо­ми­на­ла Ли­на, – ко­гда он иг­рал свой Пер­вый Кон­церт для фор­те­пи­а­но с ор­кест­ром в Кар­не­ги-холл. (...) Я бы­ла оше­лом­ле­на! В жиз­ни не слы­ша­ла ни­че­го по­доб­но­го, ни в смыс­ле рит­ма, ни в смыс­ле той лег­ко­сти, с ко­то­рой он справ­лял­ся с тек­стом. Мне бы­ло око­ло два­дца­ти лет и под огром­ным впе­чат­ле­ни­ем я в кон­це хло­па­ла как су­ма­сшед­шая. Две да­мы встре­ти­ли это ис­пол­не­ние веж­ли­вы­ми ап­ло­дис­мен­та­ми, а ко­гда уви­де­ли мой эн­ту­зи­азм, за­сме­я­лись и за­ме­ти­ли: “Посмот­ри­те-ка на нее! Долж­но быть, она влю­би­лась”». На мо­мент зна­ком­ства с ней Сер­гей Про­ко­фьев не был сво­бо­ден: у него длил­ся ро­ман с аме­ри­кан­ской ак­три­сой и бу­ду­щей зна­ме­ни­той пре­по­да­ва­тель­ни­цей ак­тер­ско­го ма­стер­ства Стел­лой Ад­лер, пе­ри­о­ди­че­ски воз­ни­ка­ла в его жиз­ни рус­ская опер­ная пе­ви­ца Ни­на Ко­шиц, бы­ли и дру­гие ми­мо­лет­ные увле­че­ния. Но вско­ре по­сле зна­ком­ства его днев­ник за­пест­рел ее име­нем ла­ти­ни­цей: «При­е­ха­ли го­сти, при­е­ха­ла Linette, ко­си­ли в са­ду тра­ву и во­об­ще бы­ло очень ми­ло»; «Linette со­всем в ме­ня влюб­ле­на»; «Ве­че­ром был с Linette в cinema и от­вез ее с по­це­лу­я­ми до­мой. Но прий­ти ко мне она почему-то

от­ка­за­лась»; «Се­год­ня Linette про­ве­ла у ме­ня два ча­са и бы­ла неж­на»... Ли­нетт меч­та­ла стать пе­ви­цей, на­чи­на­ла вы­сту­пать под псев­до­ни­мом Ли­на Лю­бе­ра (фа­ми­лия ис­пан­ской ба­буш­ки), а Про­ко­фьев на­зы­вал ее Пташ­кой. При­ни­мать уча­стие в ее ка­рье­ре он не стал, хо­тя тео­ре­ти­че­ски мог ре­ко­мен­до­вать ее на ро­ли в своих опе­рах. Не спе­шил он и же­нить­ся на ней; та­кое под­ве­шен­ное по­ло­же­ние де­вуш­ку из ка­то­ли­че­ской се­мьи не мог­ло не угне­тать. Ко­гда в 1920-м в Аме­ри­ку при­бы­ла мать Про­ко­фье­ва, по­чти по­те­ряв­шая зре­ние, Ли­на по­дру­жи­лась с ней и очень ей по­мо­га­ла, втро­ем они сни­ма­ли ле­том при­мор­скую вил­лу. Сва­дьба Ли­ны Ко­ди­на и Сер­гея Про­ко­фье­ва со­сто­я­лась толь­ко 1 ок­тяб­ря 1923 го­да, ко­гда от­кла­ды­вать уже бы­ло нель­зя. Ли­нетт ста­ла Ли­ной Ива­нов­ной Про­ко­фье­вой, и ей это нра­ви­лось. Мо­ло­дые уеха­ли в Па­риж, где уже 27 фев­ра­ля сле­ду­ю­ще­го го­да ро­дил­ся их стар­ший сын Свя­то­слав. «Ре­бе­нок был в люль­ке, он был ли­ло­вый и страш­но урод­ли­вый, – за­пи­сал Про­ко­фьев в днев­ни­ке. – (...) От­но­ше­ние мое к ре­бен­ку ско­рее теп­лое, лишь бы не очень орал». Че­рез че­ты­ре го­да, то­же в Па­ри­же, по­явил­ся на свет вто­рой сын, Олег. Од­но вре­мя Про­ко­фье­вы вы­сту­па­ли вме­сте с кон­церт­ны­ми про­грам­ма­ми, но по­сте­пен­но Ли­на от­ка­за­лась от соб­ствен­ной ка­рье­ры и ста­ла про­сто же­ной ве­ли­ко­го му­зы­кан­та – яр­кой и ум­ной спут­ни­цей жиз­ни, все­гда эле­гант­ной, го­во­рив­шей на несколь­ких язы­ках. Все об­щие зна­ко­мые вос­хи­ща­лись ею, од­на­ко от­ме­ча­ли по­сто­ян­ные кон­флик­ты меж­ду су­пру­га­ми, ча­сто из-за су­щих ме­ло­чей и несов­па­де­ния тем­пе­ра­мен­тов.

СО­ВЕТ­СКИЙ КОМ­ПО­ЗИ­ТОР

В 1925 го­ду Сер­гей Дя­ги­лев за­ка­зал Про­ко­фье­ву «боль­ше­вист­ский ба­лет» – аван­гард­ное про­из­ве­де­ние на со­вет­скую

те­му. Ком­по­зи­то­ра за­каз сна­ча­ла оза­да­чил, но за­тем он втя­нул­ся в ра­бо­ту, и ба­лет под на­зва­ни­ем «Сталь­ной скок», где дей­ство­ва­ли крас­но­ар­мей­цы, мат­ро­сы, ра­бо­чие, ра­бот­ни­цы, ме­шоч­ни­ки и так да­лее, на­чал вы­ри­со­вы­вать­ся. Слухи о нем до­шли до СССР, и Ана­то­лий Лу­на­чар­ский рас­по­ря­дил­ся свя­зать­ся с Про­ко­фье­вым и пред­ло­жить ему вер­нуть­ся на ро­ди­ну на усло­ви­ях «пол­ной ам­ни­стии». К та­ко­му ра­ди­каль­но­му ша­гу Про­ко­фьев был не го­тов, но съез­дить на га­стро­ли со­гла­сил­ся. В ян­ва­ре 1927-го Сер­гей ил ина Про­ко­фье­вы от­пра­ви­лись в СССР. По­се­ли­ли их в «Мет­ро­по­ле», в рос­кош­ном но­ме­ре без ван­ны и во­до­про­во­да, а ко­фе при­нес­ли в ста­ка­нах с под­ста­кан­ни­ка­ми – со­вет­ская дей­стви­тель­ность удив­ля­ла Про­ко­фье­ва на каж­дом ша­гу. В но­ме­ре они сл иной раз­го­ва­ри­ва­ли по­лу­ше­по­том, бо­ясь про­слуш­ки. Уве­рен­ность все­ля­ло то, что им вы­да­ли со­вет­ские пас­пор­та, не по­тре­бо­вав сдать нан­се­нов­ские, по ко­то­рым мож­но бы­ло вер­нуть­ся в Ев­ро­пу. Успех кон­цер­тов Про­ко­фье­ва был оше­ло­ми­тель­ный – так, как в Москве ил енин­гра­де, а за­тем в Харь­ко­ве, Ки­е­ве и Одес­се (все­го кон­цер­тов бы­ло 23), его не при­ни­ма­ли ни­где; ан­шлаг и ова­ции бы­ли и в Ма­ри­ин­ке на пред­став­ле­нии «Трех апель­си­нов». По­сто­ян­ные бан­ке­ты опро­вер­га­ли эми­грант­ские слухи о го­лод­ной Рос­сии. На­шлись ста­рые дру­зья, по­яви­лась мас­са но­вых зна­ко­мых и ощу­ще­ние, что в этой стране его осо­бен­но лю­бят и ждут. На за­клю­чи­тель­ном кон­цер­те Сер­гея Про­ко­фье­ва в Ко­лон­ном за­ле при­сут­ство­ва­ла вся пар­тий­ная вер­хуш­ка во гла­ве со Ста­ли­ным. По ле­ген­де, вождь вслух вы­ра­зил свое одоб­ре­ние, чем на­дол­го по­ста­вил Про­ко­фье­ва вне кри­ти­ки и ре­прес­сий.

По­сле три­ум­фаль­но­го ви­зи­та Сер­гей Про­ко­фьев по­чти на де­сять лет вер­нул­ся на за­пад, где то­же чув­ство­вал се­бя сво­им и вел со­от­вет­ству­ю­щий образ жиз­ни: мно­же­ство па­рал­лель­ных му­зы­каль­ных про­ек­тов, га­стро­ли, пе­ре­ез­ды, сме­на квар­тир. Сын Про­ко­фье­вых хра­нил свой дет­ский ри­су­нок – по­езд, на ко­то­ром при­ез­жа­ют ма­ма с па­пой. В кон­це два­дца­тых Сер­гей Сер­ге­е­вич ку­пил ав­то­мо­биль, они сл иной сда­ли на пра­ва; по вос­по­ми­на­ни­ям зна­ко­мых, во­дил Про­ко­фьев свое­об­раз­но, очень мед­лен­но, но с рыв­ка­ми при лю­бом ма­нев­ре. По­па­ла се­мья и в ав­то­ка­та­стро­фу, од­на­жды по­те­ряв на хо­ду ко­ле­со. В 1930-м Сер­гей Про­ко­фьев сно­ва по­бы­вал в СССР, на этот раз один, в ка­че­стве «со­вет­ско­го спе­ци­а­ли­ста, жи­ву­ще­го за ру­бе­жом», и на­чал ре­гу­ляр­но ез­дить ту­да- сю­да. На­ра­ба­ты­ва­лись про­фес­си­о­наль­ные кон­так­ты. В на­ча­ле трид­ца­тых Про­ко­фьев на­пи­сал му­зы­ку для со­вет­ско­го ки­но­филь­ма «Пору­чик Ки­же», к спек­так­лю Ка­мер­но­го те­ат­ра Та­и­ро­ва «Еги­пет­ские но­чи», на­чал ра­бо­тать над ба­ле­том «Ро­мео и Джу­льет­та» для Боль­шо­го те­ат­ра, а за­тем при­нял пред­ло­же­ние пре­по­да­вать в Мос­ков­ской кон­сер­ва­то­рии – где на­чал с то­го, что объ­явил со­вет­скую му­зы­ку про­вин­ци­аль­ной; сту­ден­ты и пре­по­да­ва­те­ли роп­та­ли. В 1935 го­ду Сер­гей ил ина впер­вые при­вез­ли в СССР де­тей. Им вы­де­ли­ли от­дель­ный до­мик в По­ле­но­во, на бе­ре­гу ре­ки, где Про­ко­фьев ра­бо­тал, а в сво­бод­ное вре­мя иг­рал в осо­бен­но слож­ные шахматы на две­на­дца­ти сдви­ну­тых дос­ках – ма­лень­кий сын не за­пом­нил, с кем и кто вы­иг­рал. 29 июня 1936 го­да Про­ко­фье­вы въе­ха­ли в но­вую квар­ти­ру в Москве на Зем­ля­ном Ва­лу. Жизнь на две стра­ны и два ми­ра кон­чи­лась: те­перь он был од­но­знач­но со­вет­ским ком­по­зи­то­ром. «Вот как я это чув­ствую: по­ли­ти­ка мне без­раз­лич­на – я ком­по­зи­тор от на­ча­ла и до кон­ца. Вся­кое пра­ви­тель­ство, поз­во­ля­ю­щее мне мир­но пи­сать му­зы­ку, пуб­ли­ку­ю­щее все, что я пи­шу, еще до то­го, как про­сох­нут чер­ни­ла, и ис­пол­ня­ю­щее лю­бую но­ту, вы­хо­дя­щую из-под

мо­е­го пе­ра, ме­ня устра­и­ва­ет. В Ев­ро­пе мы долж­ны ло­вить ис­пол­не­ния, уле­щи­вать ди­ри­же­ров и те­ат­раль­ных ре­жис­се­ров; в Рос­сии они са­ми приходят ко мне – ед­ва по­спе­ваю за пред­ло­же­ни­я­ми. Боль­ше ска­жу, у ме­ня ком­фор­та­бель­ная мос­ков­ская квар­ти­ра, вос­хи­ти­тель­ная да­ча в де­ревне и но­вая ма­ши­на. Маль­чи­ки хо­дят в Москве в от­лич­ную ан­глий­скую шко­лу. Прав­да, Ли­на Ива­нов­на по­ску­ли­ва­ет вре­мя от вре­ме­ни – но ты ее зна­ешь. Быть ком­по­зи­тор­ской же­ной нелег­ко». Так по­яс­нил Сер­гей Про­ко­фьев кол­ле­ге­эми­гран­ту свой да­ле­ко не всем по­нят­ный вы­бор. Шел 1937-й. Ком­по­зи­тор не мог не ви­деть, как в Со­ю­зе уже­сто­ча­ют­ся репрессии, на­кры­вая уже и твор­че­ский цех; со­всем ско­ро по­сле­до­ва­ли арест и рас­стрел Мей­ер­холь­да. Но от­сту­пать бы­ло уже позд­но. При этом му­зы­ка Про­ко­фье­ва зву­ча­ла по все­му ми­ру, его по-преж­не­му вы­пус­ка­ли на га­стро­ли, но в СССР в за­лож­ни­ках оста­ва­лась се­мья. Ли­ну Ива­нов­ну, вы­рос­шую в сво­бод­ном ми­ре, та­кая си­ту­а­ция не устра­и­ва­ла ка­те­го­ри­че­ски, но по­де­лать она ни­че­го не мог­ла. А вско­ре в жиз­ни Сер­гея Про­ко­фье­ва по­яви­лась дру­гая жен­щи­на.

КАЗУС ПРО­КО­ФЬЕ­ВА

Ле­том 1938 го­да Про­ко­фье­вы по­еха­ли в Кис­ло­водск, где от­ды­ха­ла с ро­ди­те­ля­ми (ее отец был про­фес­со­ром экономики и за­слу­жен­ным боль­ше­ви­ком) сту­дент­ка Ли­т­ин­сти­ту­та Ми­ра (Ма­рия) Мен­дель­сон. «Во вре­мя обе­да в сто­ло­вую са­на­то­рия во­шла ми­ни­а­тюр­ная жен­щи­на и за нею вы­со­кий муж­чи­на с необы­чай­ной по­ход­кой и очень се­рьез­ным вы­ра­же­ни­ем ли­ца, – вспо­ми­на­ла она. – Мо­жет быть, это и бы­ло тем, что на­зы­ва­ют “лю­бовь с пер­во­го взгля­да”». Ли­на вско­ре уеха­ла в Моск­ву к де­тям, а Ми­ра оста­лась – и, на­брав­шись сме­ло­сти, на­про­си­лась гу­лять с Про­ко­фье­вым по пар­ку, чи­та­ла ему свои сти­хи. Ли­на Ива­нов­на впо­след­ствии го­во­ри­ла, что муж пи­сал ей об этих про­гул­ках и сти­хах с пре­не­бре­же­ни­ем, и она не на­сто­ро­жи­лась. Но зна­ком­ство 49-лет­не­го ком­по­зи­то­ра с 24-

лет­ней сту­дент­кой про­дол­жи­лось в Москве и по­сте­пен­но пе­ре­рос­ло в ро­ман, все пе­ри­пе­тии ко­то­ро­го Ми­ра доб­ро­со­вест­но из­ло­жи­ла в своих вос­по­ми­на­ни­ях. Она пи­са­ла о том, что их со­дру­же­ство бы­ло изна­чаль­но твор­че­ским, она пи­са­ла либ­рет­то к несколь­ким опе­рам ком­по­зи­то­ра; Ли­на Ива­нов­на это опро­вер­га­ла. Декла­ри­руя без­раз­ли­чие к по­ли­ти­ке, со­вет­ский ком­по­зи­тор Сер­гей Про­ко­фьев все рав­но на­пря­мую за­ви­сел от по­ли­ти­че­ско­го кур­са стра­ны. Кар­ти­ну Сер­гея Эй­зен­штей­на «Алек­сандр Нев­ский», му­зы­ку к ко­то­рой Про­ко­фьев по­том пе­ре­ло­жил в кан­та­ту, по­сле за­клю­че­ния пак­та Мо­ло­то­ва-риб­бен­тро­па по­ло­жи­ли на пол­ку, од­на­ко с на­ча­лом Ве­ли­кой Оте­че­ствен­ной, ко­гда нем­цы сно­ва ста­ли вра­га­ми, и фильм, и му­зы­ка вер­ну­ли се­бе ак­ту­аль­ность. А вто­рая се­рия эй­зен­штей­нов­ской кар­ти­ны «Иван Гроз­ный» и во­все бы­ла за­пре­ще­на – вла­сти по­ка­за­лась неумест­ной в во­ен­ное вре­мя ка­кая-ли­бо кри­ти­ка оприч­ни­ны. Как дол­го Про­ко­фье­ву уда­ва­лось со­хра­нять кон­спи­ра­цию в лич­ной жиз­ни и ко­гда имен­но он во всем при­знал­ся жене, точ­но неиз­вест­но. Но на­ка­нуне войны из се­мьи он уже ушел и жил с Ми­рой на под­мос­ков­ной да­че в Кра­то­во, где и узнал о на­па­де­нии Гит­ле­ра на Со­вет­ский Со­юз. Ком­по­зи­то­ров, пи­са­те­лей и ху­дож­ни­ков эва­ку­и­ро­ва­ли с се­мья­ми в Наль­чик. Сер­гей Сер­ге­е­вич со­би­рал­ся вы­вез­ти обе­их своих жен­щин, но Ли­на уез­жать вме­сте с Ми­рой ка­те­го­ри­че­ски от­ка­за­лась и оста­лась с детьми в Москве. Во вре­мя войны Про­ко­фьев ра­бо­тал над опе­рой «Вой­на и мир», несколь­ки­ми со­на­та­ми для фор­те­пи­а­но и Пя­той сим­фо­ни­ей, пре­мье­ра ко­то­рой со­сто­я­лась в ян­ва­ре 1945 го­да в Боль­шом за­ле кон­сер­ва­то­рии; ди­ри­жи­ро­вал сам ав­тор. Че­рез несколь­ко дней при невы­яс­нен­ных об­сто­я­тель­ствах он упал на ули­це и по­лу­чил се­рьез­ную трав­му го­ло­вы. Несколь­ко ме­ся­цев ком­по­зи­тор был в тя­же­лом со­сто­я­нии, и мно­гие счи­та­ли, что он уже не вы­ка­раб­ка­ет­ся. Но на сле­ду­ю­щий день по­сле По­бе­ды Про­ко­фьев на­чал дик­то­вать Ми­ре «Вос­по­ми­на­ния», а поз­же вер­нул­ся и к ра­бо­те над му­зы­кой, на­пи­сав «Оду на окон­ча­ние войны». Еще с 1941-го он всю­ду пред­став­лял Ми­ру как свою же­ну. СЛ иной Ива­нов­ной Сер­гей Сер­ге­е­вич хо­тел оформить раз­вод, но

узнал, что их брак, не пе­ре­ре­ги­стри­ро­ван­ный по со­вет­ским за­ко­нам, и без то­го при­знан недей­стви­тель­ным. В ян­ва­ре 1948 го­да Сер­гей Про­ко­фьев же­нил­ся на Ми­ре Мен­дель­сон. Че­рез ме­сяц Ли­на Про­ко­фье­ва, ко­то­рую уже не за­щи­ща­ло имя про­слав­лен­но­го ком­по­зи­то­ра, бы­ла аре­сто­ва­на по об­ви­не­нию в шпи­о­на­же и из­мене Ро­дине и при­го­во­ре­на к два­дца­ти го­дам ла­ге­рей стро­го­го ре­жи­ма; от­си­де­ла она во­семь лет и осво­бо­ди­лась толь­ко че­рез три го­да по­сле смер­ти му­жа. Ли­на Ива­нов­на предъ­яви­ла пра­ва на твор­че­ское на­сле­дие ком­по­зи­то­ра, счи­тая се­бя его един­ствен­ной вдо­вой; в юрис­пру­ден­ции этот за­пу­тан­ный мат­ри­мо­ни­аль­ный слу­чай по­лу­чил на­зва­ние «казус Про­ко­фье­ва». Сгу­ща­лись ту­чи и над го­ло­вой са­мо­го му­зы­кан­та. Вес­ной 1948-го со­сто­ял­ся пер­вый съезд Со­ю­за со­вет­ских ком­по­зи­то­ров, на ко­то­ром Про­ко­фье­ва в чис­ле дру­гих об­ви­ни­ли в «фор­ма­лиз­ме», и прак­ти­че­ски все его про­из­ве­де­ния по­па­ли под за­прет, ко­то­рый вы­бо­роч­но от­ме­нил че­рез год лич­но Ста­лин. Про­ко­фьев со съез­да ушел в пер­вый же день. Уе­ди­нил­ся на сво­ей да­че на Ни­ко­ли­ной Го­ре – и про­дол­жал ра­бо­тать. В по­след­ние го­ды жиз­ни Сер­гей Про­ко­фьев на­пи­сал опе­ру «По­весть о на­сто­я­щем че­ло­ве­ке», ба­лет «Сказ о ка­мен­ном цвет­ке», ора­то­рию «На стра­же ми­ра», Седь­мую сим­фо­нию; ор­кест­ров­ку по­след­ней он за­кан­чи­вал, уже пе­ре­не­ся пер­вый ин­сульт. 1 мар­та 1953 го­да в Боль­шом те­ат­ре начали ре­пе­ти­ро­вать «Сказ о ка­мен­ном цвет­ке», про­шед­ший мно­же­ство уни­зи­тель­ных ин­стан­ций и пра­вок. «Вна­ча­ле бы­ло, в са­мом де­ле, про­тив­но, но под ко­нец пошло лег­че, и я несколь­ко стра­ниц сде­лал», – та­ко­ва бы­ла по­след­няя за­пись в про­ко­фьев­ском днев­ни­ке. Он ез­дил в те­атр, ре­шал на­сущ­ные во­про­сы, 5 мар­та с утра еще об­щал­ся с по­ста­нов­щи­ком ба­ле­та Лео­ни­дом Лав­ров­ским, а по­том от­пра­вил­ся с Ми­рой на про­гул­ку. Ко­гда ве­че­ром по­сле ре­пе­ти­ции Лав­ров­ский по­зво­нил Про­ко­фье­ву, Ми­ра ска­за­ла ему, что Сер­гей Сер­ге­е­вич скон­чал­ся. У  него про­изо­шел еще один ин­сульт, но вплоть до са­мой смер­ти он оста­вал­ся в яс­ном со­зна­нии, успел про­стить­ся с сы­но­вья­ми. В тот же день, 5 мар­та 1953 го­да, стране объ­яви­ли ку­да бо­лее по­тря­са­ю­щее из­ве­стие – о смер­ти Ста­ли­на. Все цве­ты и некро­ло­ги в боль­шом го­ро­де до­ста­лись во­ждю; за гро­бом ком­по­зи­то­ра шли толь­ко са­мые близ­кие лю­ди.

Се­ре­жа Про­ко­фьев за фор­те­пи­а­но. 1902

Нью-йорк, воз­ле Мэ­ди­сон-сквер. 1918

Ка­ро­ли­на Ко­ди­на. На­ча­ло 1920-х

Newspapers in Russian

Newspapers from Ukraine

© PressReader. All rights reserved.