АМЕ­ДЕО МО­ДИ­ЛЬЯ­НИ :

НЕ УТО­ЛИВ­ШИЙ ЖАЖ­ДЫ*

Lichnosti - - АМЕДЕО МОДИЛЬЯНИ -

Вот что та­кое на­ша Сла­ва! При­вет­ствую свою уда­чу – На ни­ще­ту и го­лод пра­во И чуть ли не на вшей впри­да­чу. Вот что та­кое на­ша Сла­ва! Поль Вер­лен

* По­втор­ная пуб­ли­ка­ция по прось­бам чи­та­те­лей. Впер­вые ста­тья бы­ла опуб­ли­ко­ва­на в №20/2009 жур­на­ла «Лич­но­сти». Дру­зья на­зы­ва­ли его Мо­ди. Это имя бы­ло и умень­ши­тель­но-лас­ка­тель­ным про­зви­щем, и зна­ком гроз­ной судь­бы, по­сколь­ку «maudit» по- фран­цуз­ски зна­чит «про­кля­тый». Человек, обуг­лен­ный пла­ме­нем ис­кус­ства, неиз­беж­но ста­но­вит­ся про­кля­тым (по­этом, ху­дож­ни­ком), по­сколь­ку на­пря­же­ние его по­ис­ков и на­кал са­мо­вы­ра­же­ния ока­зы­ва­ют­ся непе­ре­во­ди­мы­ми на язык фи­ли­сте­ров

Он ски­тал­ся в ту­мане по ноч­но­му Па­ри­жу, пи­тал­ся ша­ри­ка­ми га­ши­ша, рюм­кой аб­сен­та или ста­ка­ном крас­но­го ви­на. Был лю­бим мно­ги­ми жен­щи­на­ми – шаль­ны­ми и не очень; не имея соб­ствен­но­го уг­ла, жил по мно­гим ад­ре­сам. Ли­хо­ра­доч­но пы­тал­ся на­щу­пать на хол­сте или бу­ма­ге ли­нию, ту Ли­нию, с по­мо­щью ко­то­рой он смо­жет, на­ко­нец, рас­ска­зать че­ло­ве­че­ству о Че­ло­ве­ке, по­ни­мал, что жи­во­пись – это ра­бо­та на по­ро­ге бо­ли, и был не спо­со­бен про­да­вать свои кар­ти­ны. Не рас­ста­вал­ся с то­ми­ком лю­би­мо­го Ло­т­реа­мо­на. Бы­вал гру­бым и вспыль­чи­вым, но од­но­вре­мен­но – тре­пет­ным и за­стен­чи­вым. Каш­лял кро­вью, стра­дая от ду­шив­ше­го его ту­бер­ку­ле­за... В 1958 го­ду на экра­ны вы­шел фильм

Жа­ка Бек­ке­ра «Мон­пар­нас, 19». Это бы­ла пер­вая по­пыт­ка ки­не­ма­то­гра­фи­стов об­ра­тить­ся к био­гра­фии Аме­део Мо­ди­лья­ни. Же­рар Фи­лип вы­со­ко­про­фес­си­о­наль­но сыг­рал от­ча­я­ние непри­знан­но­го ге­ния. Бек­кер снял эту кар­ти­ну не со­всем так, как за­ду­мал ее Макс Офю­льс, не успев­ший из-за преж­де­вре­мен­ной смер­ти при­сту­пить к съем­кам, но тем не ме­нее это – за­ме­ча­тель­ная ра­бо­та од­но­го из луч­ших фран­цуз­ских ре­жис­се­ров. Ко вре­ме­ни вы­хо­да филь­ма на экра­ны про­шло по­чти со­рок лет с ро­ко­во­го ян­ва­ря 1920 го­да, ко­гда Мо­ди­лья­ни не ста­ло («Смерть на­стиг­ла его на по­ро­ге сла­вы», – гла­сит над­пись по-ита­льян­ски на над­гроб­ной пли­те). По­лот­на за­ня­ли до­стой­ное ме­сто в част­ных кол­лек­ци­ях, ти­шине му­зей­ных за­лов и на стра­ни­цах аль­бо­мов; на аук­ци­о­нах це­ны на кар­ти­ны Мо­ди­лья­ни ис­чис­ля­ют­ся де­сят­ка­ми мил­ли­о­нов. Образ ху­дож­ни­ка раз­мно­жил­ся в ле­ген­дах и ми­фах Па­риж­ской шко­лы. Фильм крайне не по­нра­вил­ся Анне Ах­ма­то­вой, а Жан Ко­кто ска­зал о нем: «В 1958 го­ду муд­рец об­рел со­блаз­ни­тель­ную сла­ву безум­ца». Воз­мож­но, при­сталь­ный взгляд лю­дей, близ­ко знав­ших Мо­ди­лья­ни, вполне оправ­дан – ме­ло­дра­ма­ти­че­ский на­лет в этой лен­те при­сут­ству­ет. Но муд­рость ино­гда дей­стви­тель­но гра­ни­чит с безу­ми­ем. И на­о­бо­рот.

Об­ла­да­ю­щий та­лан­том мо­жет за­гу­бить его, ес­ли во­вре­мя его яс­но не раз­гля­дит, не вы­явит свои склон­но­сти, что­бы не под­да­вать­ся всем сра­зу. Жан Ко­кто. «О­тру­де о ле­ген­де»

То, что мы зна­ем об этом ху­дож­ни­ке, из­вест­но бла­го­да­ря днев­ни­ку его ма­те­ри, Ев­ге­нии Гар­сен, вос­по­ми­на­ни­ям немно­гих дру­зей, несколь­ким со­хра­нив­шим­ся пись­мам и кни­ге его до­че­ри Жан­ны. Нем­но­гие зна­ют, что Мо­ди­лья­ни – это ти­пич­ная ев­рей­ская фа­ми­лия, хо­тя и зву­чит она со­вер­шен­но по-ита­льян­ски. Пред­ки Аме­део по от­цов­ской ли­нии жи­ли ко­гда-то в ме­стеч­ке Мо­ди­лья­на

в Ро­ма­нье, рас­по­ло­жен­ном непо­да­ле­ку от Фор­ли. По­чти за сто лет до рож­де­ния Аме­део в этом го­род­ке воз­ник­ла мно­го­люд­ная ев­рей­ская об­щи­на, вы­ход­цы из ко­то­рой рас­про­стра­ни­лись по всей Ита­лии. Мо­ди­лья­ни осе­ли в Л ивор­но, где 12 июля 1884 го­да в се­мье Фла­ми­нио Мо­ди­лья­ни и Ев­ге­нии Гар­сен ро­дил­ся сын, на­зван­ный Аме­део (Ие­ди­дия). В ро­ду Гар­сен жи­ло пре­да­ние, бла­го­да­ря ко­то­ро­му поз­же, уже в Па­ри­же, Мо­ди бу­дет хва­стать дру­зьям: «Фи­ло­со­фия у ме­ня в кро­ви». Гар­се­ны счи­та­ли, что пра­пра­ба­буш­ка Аме­део Реджи­на Спи­но­за бы­ла даль­ней род­ствен­ни­цей зна­ме­ни­то­го фи­ло­со­фа Ба­ру­ха Спи­но­зы. Хо­тя у са­мо­го Спи­но­зы де­тей не бы­ло и мож­но бы­ло пред­по­ло­жить лишь очень даль­нее опо­сре­до­ван­ное род­ство, эта ис­то­рия гре­ла ду­шу юно­го Аме­део, при­бли­жая его са­мо­го к ми­ро­во­му куль­тур­но­му кон­тек­сту. Уже на рож­де­ние бу­ду­ще­го ху­дож­ни­ка па­ла тень воз­мож­ных несча­стий: в 1884-м тор­го­вые де­ла Фла­ми­нио при­шли в упа­док, и в тот са­мый мо­мент, ко­гда Ев­ге­ния по­чув­ство­ва­ла пер­вые схват­ки, в дом по ули­це Ро­ма, 38 по­сту­ча­ла тя­же­лая рука су­деб­но­го при­ста­ва – он явил­ся, что­бы опи­сать иму­ще­ство долж­ни­ка. Взвол­но­ван­ные род­ствен­ни­ки вспом­ни­ли ста­рин­ный обы­чай – во вре­мя ро­дов нель­зя ка­сать­ся кро­ва­ти ро­же­ни­цы. Бук­валь­но за несколь­ко ми­нут, по­ка лест­ни­ца скри­пе­ла под са­по­га­ми чи­нов­ни­ков, са­мое цен­ное иму­ще­ство пе­ре­ко­че­ва­ло на по­стель Ев­ге­нии. Так бы­ла спа­се­на от опи­си часть се­мей­но­го скар­ба и по­явил­ся на свет Аме­део Мо­ди­лья­ни. Отец, угне­тен­ный неуда­ча­ми и ча­сты­ми раз­молв­ка­ми с же­ной, в кон­це кон­цов оста­вил се­мью, что бы­ло не по-джентль­мен­ски: Аме­део был чет­вер­тым ре­бен­ком, его стар­ше­му бра­ту ис­пол­ни­лось все­го две­на­дцать. Об от­це Мо­ди все­гда го­во­рил как о чу­жом че­ло­ве­ке (хо­тя в од­ной из от­кры­ток, по­слан­ных из Па­ри­жа в но­яб­ре 1915 го­да, он про­сит мать: «Ко­гда на­пи­шешь от­цу, пе­ре­дай, что я его люб­лю»). Глав­ным муж­чи­ной дет­ских лет Аме­део стал дед, Иса­ак Гар­сен. Жан­на Мо­ди­лья­ни оста­ви­ла крат­кий порт­рет пра­де­да: «Иса­ак в мо­ло­до­сти был кра­си­вым, эле­гант­ным муж­чи­ной невы­со­ко­го ро­ста. По­жи­ра­тель книг, он осо­бо лю­бил ис­то­рию и фи­ло­со­фию. Пре­крас­но го­во­рил на ита­льян­ском, фран­цуз­ском, ис­пан­ском и гре­че­ском язы­ках, знал араб­ский и ан­глий­ский. Это был от­лич­ный иг­рок в шахматы, боль­шой лю­би­тель бе­сед и спо­ров». Имен­но дед при­вил Мо­ди мысль о том, что са­мая важ­ная часть че­ло­ве­че­ско­го су­ще­ство­ва­ния на­хо­дит­ся в об­ла­сти

ис­кус­ства и ин­тел­лек­та. По­чти все вре­мя они про­во­ди­ли в про­гул­ках по го­ро­ду и в бес­ко­неч­ных раз­го­во­рах о по­э­зии и фи­ло­со­фии. Иса­ак умер в 1894-м, ко­гда его лю­би­мо­му вну­ку ис­пол­ни­лось все­го де­сять лет, и эта смерть ста­ла для Аме­део пер­вой боль­шой по­те­рей. Но глав­ные зер­на уже бы­ли по­се­я­ны. Остав­шись без му­жа, Ев­ге­ния пы­та­лась са­мо­сто­я­тель­но про­кор­мить се­мью – она от­кры­ла шко­лу ан­глий­ско­го и фран­цуз­ско­го язы­ков, пе­ре­во­ди­ла сти­хи д’ан­нун­цио, на­ча­ла пи­сать ро­ман, но ста­ла не пи­са­тель­ни­цей, а... «ли­те­ра­тур­ным негром» од­но­го аме­ри­кан­ско­го фи­ло­ло­га, неко­е­го «ми­сте­ра К.». Ев­ге­ния на­пи­са­ла для него об­шир­ный цикл ста­тей по со­вре­мен­ной ита­льян­ской ли­те­ра­ту­ре. На ос­но­ве это­го цик­ла «ми­стер К.» успеш­но за­щи­тил дис­сер­та­цию и по­лу­чил ме­сто про­фес­со­ра на од­ной из уни­вер­си­тет­ских ка­федр Со­еди­нен­ных Шта­тов. Как вспо­ми­на­ла Жан­на Мо­ди­лья­ни, «ба­буш­ка счи­та­ла это их со­труд­ни­че­ство од­ним из са­мых за­бав­ных эпи­зо­дов сво­ей жиз­ни». Ле­том 1898 го­да про­изо­шло со­бы­тие, окон­ча­тель­но вы­явив­шее при­зва­ние Мо­ди. «Речь шла об опас­ном при­сту­пе ти­фоз­ной ли­хо­рад­ки, со­сто­я­нии меж­ду жиз­нью и смер­тью, – пи­са­ла Ев­ге­ния, пред­при­няв­шая в 1924 го­ду по прось­бе од­но­го из пер­вых «ме­це­на­тов» Мо­ди­лья­ни док­то­ра По­ля Алек­сандра что-то вро­де по­пыт­ки на­пи­са­ния вос­по­ми­на­ний об этом пе­ри­о­де жиз­ни сы­на. – И вдруг – под­со­зна­тель­ное же­ла­ние, вы­ра­жен­ное в бре­ду. Ни­ко­гда до это­го мо­мен­та он не го­во­рил о том, что, воз­мож­но, пред­став­ля­лось ему несбы­точ­ной меч­той. Шан­сов, что он бу­дет по­нят в се­мье, про­ни­зан­ной ду­хом, пусть и про­све­щен­ным, но бур­жу­аз­ным, не бы­ло ров­но ни­ка­ких». Что же про­изо­шло? Неким стран­ным об­ра­зом, в ти­фоз­ном бре­ду юно­ши взо­шли се­ме­на, по­се­ян­ные Иса­а­ком Гар­се­ном, и маль­чик вдруг осо­знал свое при­зва­ние и услы­шал власт­ный го­лос ис­кус­ства? Жан­на пи­шет об этом эпи­зо­де бо­лее при­зем­лен­но: « Аме­део на­пу­гал мать, раз­ра­зив­шись неисто­вым и уди­ви­тель­ным бре­дом о ри­со­ва­нии». Так или ина­че, но шанс на по­ни­ма­ние в род­ной се­мье все-та­ки на­шел­ся – Ев­ге­ния по­чув­ство­ва­ла, что сын дол­жен пол­но­стью по­свя­тить се­бя жи­во­пи­си. Вы­здо­ро­вев по­сле дол­гой бо­лез­ни, в на­ча­ле 1899-го Аме­део по­сту­пил на уче­бу в ма­стер­скую Ми­ке­ли Гу­льель­мо. Вес­ной Ев­ге­ния за­пи­са­ла в днев­ни­ке: « Де­до бро­сил уче­ние. Он не за­ни­ма­ет­ся ни­чем, кро­ме жи­во­пи­си, с необык­но­вен­ным пы­лом, ко­то­рый ме­ня удив­ля­ет и вос­хи­ща­ет. Его учи­тель им очень до­во­лен. Я не пи­таю ил­лю­зий, но мне ка­жет­ся, что для трех-че­ты­рех ме­ся­цев обу­че­ния он непло­хо ри­су­ет». На по­ро­ге ХХ ве­ка Ита­лия в ху­до­же­ствен­ном от­но­ше­нии бы­ла по боль­шей ча­сти до­воль­но про­вин­ци­аль­на. Од­ним из са­мых рас­про­стра­нен­ных сре­ди то­гдаш­них ита­льян­ских жи­во­пис­цев сти­лей был тот, в ко­то­ром ра­бо­та­ла груп­па мак­кьяй­о­ли.

Эта тех­ни­ка чем-то от­да­лен­но на­по­ми­на­ла при­е­мы пер­вых фран­цуз­ских им­прес­си­о­ни­стов. Ми­ке­ли по­ни­мал, что един­ствен­ное, че­му он мо­жет на­учить своих пи­том­цев, – это ис­кус­ство ви­деть, уме­ние чув­ство­вать и по­ни­мать свет; он ча­сто от­прав­лял их ри­со­вать пей­за­жи на окра­и­нах го­ро­да. Но стиль мак­кьяй­о­ли и пле­нэр Мо­ди­лья­ни со­вер­шен­но не ин­те­ре­со­ва­ли, боль­ше все­го он лю­бил бро­дить по древним пе­ре­ул­кам Ли­вор­но и рас­смат­ри­вать в му­зе­ях порт­ре­ты, соз­дан­ные ста­ры­ми ма­сте­ра­ми. Воз­мож­но, эти по­лот­на и при­ве­ли Аме­део к мыс­ли, что са­мый важ­ный

объ­ект ис­кус­ства – это человек. И то, на­сколь­ко точ­но ху­дож­ник смо­жет раз­га­дать скры­тую в нем тай­ну, и ста­нет ос­но­вой его жи­во­пи­си. В мастер­ской Ми­ке­ли Аме­део по­зна­ко­мил­ся с очень ода­рен­ным че­ло­ве­ком по име­ни Оскар Ги­лья. Он был несколь­ко стар­ше Мо­ди, что ни­сколь­ко не по­ме­ша­ло воз­ник­шей ис­крен­ней друж­бе: их сбли­зи­ли лю­бовь к ли­те­ра­ту­ре, вы­со­кая эмо­ци­о­наль­ность, мак­си­ма­лизм и страсть ко вся­че­ским аван­тю­рам. Имен­но по пись­мам Мо­ди­лья­ни к Оска­ру Ги­лья мы мо­жем су­дить о его эс­те­ти­че­ских при­стра­сти­ях. В 1900 го­ду Ев­ге­ния от­пра­ви­лась во Фло­рен­цию по­ви­дать­ся со сво­им из­да­те­лем и взя­ла Мо­ди с со­бой. Имен­но в этом ве­ли­ко­леп­ном, непо­вто­ри­мом го­ро­де Аме­део по-на­сто­я­ще­му ощу­тил мощь ита­льян­ско­го Воз­рож­де­ния – в га­ле­ре­ях Уф­фи­ци и Пит­ти он жад­но впи­ты­вал энер­ге­ти­ку по­ло­тен Си­моне Мар­ти­ни, Бот­ти­чел­ли, Фи­лип­пи­но Лип­пи. А осе­нью неожи­дан­но на­пом­ни­ла о се­бе пе­ре­не­сен­ная в дет­стве бо­лезнь – Мо­ди слег в тя­же­лей­шей ли­хо­рад­ке с ди­а­гно­зом «дву­сто­рон­ний ост­рый плев­рит». Вдо­ба­вок у юно­ши об­на­ру­жил­ся ту­бер­ку­лез лег­ких – ста­рин­ный враг се­мей­ства Гар­сен. Су­ще­ству­ет ред­кост­ный тип ху­дож­ни­ков, ко­то­рые мо­гут чер­пать си­лы да­же в бо­лез­ни; несо­мнен­но, Мо­ди­лья­ни при­над­ле­жал имен­но к нему. Вра­чи на­ста­и­ва­ли на пе­ре­мене кли­ма­та, и Ев­ге­ния ре­ши­ла со­вер­шить с сы­ном неболь­шое пу­те­ше­ствие – Неа­поль, Амаль­фи, Ка­при, за­тем Рим. За вре­мя по­езд­ки Аме­део на­пи­сал Оска­ру Ги­лья пять пи­сем, в ко­то­рых про­ры­ва­ет­ся тем­пе­ра­мент и бу­ду­щая тос­ка мо­ло­до­го ху­дож­ни­ка: «При­сту­пы на­пря­жен­ней­шей энер­гии охва­ты­ва­ют ме­ня це­ли­ком, но по­том про­хо­дят. А мне бы хо­те­лось, что­бы моя жизнь рас­те­ка­лась по зем­ле бур­ным ра­дост­ным по­то­ком... что-то пло­до­нос­ное за­рож­да­ет­ся во мне и тре­бу­ет от ме­ня уси­лий. Я в смя­те­нии, но это та­кое смя­те­ние, ко­то­рое пред­ше­ству­ет ра­до­сти и за ко­то­рым по­сле­ду­ет го­ло­во­кру­жи­тель­ная непре­рыв­ная ду­хов­ная де­я­тель­ность.

Не раз раз­даст­ся звон по­теш­ных бу­бен­цов; Не раз, це­луя лоб Ка­ри­а­ти­ды мрач­ной, Мы мно­го дро­ти­ков рас­тра­тим неудач­но, Чтоб цель до­стиг­ну­та бы­ла в кон­це кон­цов!

Ш. Бод­лер. «Смерть ху­дож­ни­ков»

Сей­час, ко­гда я пи­шу Те­бе, я убеж­ден в том, что это смя­те­ние необ­хо­ди­мо. Я вый­ду из него с но­вы­ми си­ла­ми, с еще неиз­ве­дан­ной яс­но­стью це­ли – и в бой, в сра­же­ние, в опас­ность... Ты убеж­ден в необ­хо­ди­мо­сти опре­де­лен­но­го ме­то­да и в его при­ме­не­нии на прак­ти­ке. А я пы­та­юсь с пре­дель­ной яс­но­стью опре­де­лить те прав­ды об ис­кус­стве и жиз­ни, ко­то­рые я на­шел рас­се­ян­ны­ми в кра­со­тах Ри­ма. И так как мне от­кры­лась внут­рен­няя связь этих правд, я и пы­та­юсь ее об­на­жить, что­бы по­том за­но­во вос­со­здать ее кон­струк­цию, так ска­зать, ее ме­та­фи­зи­че­скую ар­хи­тек­ту­ру, и та­ким об­ра­зом прий­ти к сво­ей соб­ствен­ной прав­де о жиз­ни, кра­со­те и ис­кус­стве... Необ­хо­ди­мо со­здать свя­щен­ный культ – го­во­рю это те­бе и се­бе – все­го то­го, что мо­жет воз­буж­дать и по­ощ­рять твои ду­хов­ные си­лы. Ста­рай­ся все­гда воз­буж­дать эти пло­до­нос­ные сти­му­лы и ни­ко­гда не да­вай им угас­нуть, ибо толь­ко они спо­соб­ны при­бли­зить наш ра­зум к мак­си­маль­ной твор­че­ской мо­щи». Это сво­е­го ро­да ма­ни­фест – в сло­вах, на­пи­сан­ных ху­дож­ни­ком, ко­то­ро­му не бы­ло еще и два­дца­ти лет, уже чув­ству­ет­ся чет­кое осо­зна­ние сво­е­го пу­ти в ис­кус­стве. И ре­ши­мость прой­ти его до кон­ца. Ко­гда в на­ча­ле 1906 го­да Мо­ди­лья­ни впер­вые по­явил­ся на Мон­март­ре, его яр­кая фи­гу­ра сра­зу при­влек­ла вни­ма­ние бо­ге­мы – осле­пи­тель­ная сре­ди­зем­но­мор­ская красота, изыс­кан­ные ма­не­ры, ли­хо­ра­доч­ный блеск чер­ных глаз, «го­ря­чий» го­лос. Он сра­зу рас­по­ла­гал к се­бе про­сто­той, доб­ро­же­ла­тель­но­стью и щед­ро­стью, раз­го­вор по­чти все­гда пе­ре­во­дил на те­мы ли­те­ра­ту­ры и ис­кус­ства и стра­ни­ца­ми ци­ти­ро­вал Иб­се­на, Шел­ли, Ниц­ше, Уайль­да, Дан­те, Лео­пар­ди, Вий­о­на, Рем­бо и, есте­ствен­но, «Бо­же­ствен­ную ко­медию». Тер­ци­ны Али­гье­ри ли­лись из него по­то­ком. Но вни­ма­тель­ный со­бе­сед­ник все же уга­ды­вал за этим несколь­ко экс­пан­сив­ным ин­тел­лек­ту­аль­ным на­по­ром тща­тель­но скры­ва­е­мую за­мкну­тость, неуве­рен­ность. А ино­гда и острую тре­во­гу. Ока­зав­шись в Па­ри­же, Мо­ди сра­зу на­чал изу­чать со­кро­ви­ща Лув­ра. Но, кро­ме ста­рых ма­сте­ров, его, ко­неч­но,

...Мо­ди­лья­ни – чу­дес­ные куд­ри эпо­хи Воз­рож­де­ния, рас­стег­ну­тая до по­я­са ру­баш­ка, кни­га в ру­ке, он шел, де­кла­ми­руя строч­ки из « Ада» Дан­те. Ма­рев­на (М. Во­ро­бье­ва

Сте­бель­ская)

влек­ли и по­след­ние до­сти­же­ния мо­дер­ни­стов – Пи­кассо, Ма­тис­са, Вла­мин­ка, Де­ре­на, Ут­рил­ло. Имен­но Мо­рис Ут­рил­ло, кста­ти, и по­зна­ко­мил Аме­део с Мон­март­ром. Они быст­ро сбли­зи­лись. Воз­мож­но, стран­ная, необъ­яс­ни­мая тос­ка, сне­дав­шая обо­их, ста­ла при­чи­ной это­го со­ю­за. Па­рал­лель­но Мо­ди­лья­ни зна­ко­мит­ся с по­эта­ми Гий­о­мом Апол­ли­не­ром, Мак­сом Жа­ко­бом, Жа­ном Ко­кто. Не­боль­шая сум­ма, вы­дан­ная Мо­ди Ев­ге­ни­ей, та­я­ла очень быст­ро. На­де­ять­ся он мог толь­ко на се­бя, и сра­зу же на­чал ра­бо­тать – но быть в Па­ри­же ху­дож­ни­ком еще не зна­чит за­ра­ба­ты­вать. Аме­део пы­тал­ся за­ни­мать­ся скульп­ту­рой, но эту меч­ту при­шлось оста­вить по несколь­ким при­чи­нам – во вре­мя ра­бо­ты с кам­нем его на­чи­на­ли ду­шить при­сту­пы каш­ля: ту­бер­ку­лез и не ду­мал его от­пус­кать. Вто­рая при­чи­на – до­ро­го-

виз­на ис­ход­но­го ма­те­ри­а­ла; неко­то­рое вре­мя Мо­ди по но­чам тас­кал кам­ни с бли­жай­ших стро­ек, но по­до­рван­ное здо­ро­вье не поз­во­ли­ло про­дол­жить ра­бо­ту. Он съе­хал с квар­ти­ры на ули­це Ко­лан­кур и с тру­дом на­шел неболь­шую ком­на­ту на ули­це Ле­пик. С это­го мо­мен­та Мо­ди­лья­ни бу­дет ре­гу­ляр­но ме­нять ме­ста жи­тель­ства, по­сколь­ку за ком­на­ты нечем бы­ло пла­тить, а хо­зя­е­ва от­ка­зы­ва­лись при­ни­мать в ка­че­стве пла­ты кар­ти­ны или ри­сун­ки. Он брал­ся за лю­бые за­ка­зы, не от­ка­зы­ва­ясь да­же под­ма­ле­вы­вать вы­вес­ки для со­сед­них ла­вок. В нем со­вер­шил­ся рез­кий над­лом, и Мо­ди уже не со­про­тив­лял­ся со­блаз­ну уто­пить тос­ку в ал­ко­го­ле или га­ши­ше. По­зи­ро­ва­ли ему толь­ко нем­но­гие на­тур­щи­цы, ко­то­рых при­вле­ка­ло его оба­я­ние и не сму­ща­ла ни­ще­та. Жур­на­лист Луи Ля­ту­рет, один из немно­гих, до­пу­щен­ных в сту­дию на ули­це Ле­пик, уви­дел там лишь кро­вать, па­ру сту­льев, стол и че­мо­дан, слу­жив­ший ди­ва­ном. На сте­нах ви­се­ли хол­сты, на по­лу гро­моз­ди­лись стоп­ки на­би­тых эс­ки­за­ми па­пок. «По­ра­зи­тель­ные ка­че­ства ри­сун­ка уже то­гда опре­де­ля­ли та­лант это­го ху­дож­ни­ка. Его лич­ность до­ми­ни­ро­ва­ла над ка­ким бы то ни бы­ло вли­я­ни­ем. Оза­да­чи­вал цвет, неуве­рен­ный, не под­чи­нен­ный опре­де­лен­но­му ме­то­ду. – Все это ни чер­та не сто­ит, – за­явил ав­тор. – Это все мой про­кля­тый ита­льян­ский глаз, ко­то­рый ни­как не мо­жет при­вык­нуть к па­риж­ско­му осве­ще­нию... Кста­ти, оно та­кое об­ман­чи­вое, это осве­ще­ние... Схва­чу ли я его ко­гда-ни­будь?.. Ес­ли бы ты знал, сколь­ко у ме­ня за­ду­ма­но, в смыс­ле но­во­го вы­ра­же­ния те­мы в фи­о­ле­то­вых, оран­же­вых то­нах, в тем­ной ох­ре... не знаю толь­ко, как сде­лать, что­бы все это за­пе­ло». Ко­гда гость похвалил од­ну из ви­сев­ших на стене ню, Мо­ди­лья­ни был столь же ре­зок: – Нет, это не то! Это еще от Пи­кассо, да и то не вы­шло. Пи­кассо бы плю­нул на та­кую гнус­ность... В авангарде ху­до­же­ствен­ной жиз­ни то­гда без­раз­дель­но гос­под­ство­ва­ли ку­би­сты и фо­ви­сты. Им­прес­си­о­низм как ак­ту­аль­ная шко­ла по­сте­пен­но схо­дил со сце­ны. Пи­кассо од­на­жды бро­сил несколь­ко пре­не­бре­жи­тель­ную фра­зу: «У них уви­дишь толь­ко по­го­ду, но жи­во­пи­си не уви­дишь». Про­ни­ца­тель­ный Де­га ска­зал о юных дер­за­те­лях: «Мне ка­жет­ся, эти мо­ло­дые лю­ди бе­рут на се­бя нечто бо­лее труд­ное, чем жи­во­пись». Ку­би­сты вос­при­ня­ли этот от­зыв как ком­пли­мент. Ино­гда бы­ва­ет очень слож­но опре­де­лить при­чи­ны ви­ра­жей в ху­до­же­ствен­ной мо­де, вы­но­ся­щей на про­стор «опе­ра­тив­но­го

ма­нев­ра» то или иное те­че­ние. Мо­ди­лья­ни со­зна­тель­но не хо­тел при­мы­кать ни к ка­кой шко­ле. Он упор­но ис­кал свою «ме­та­фи­зи­че­скую ар­хи­тек­ту­ру», по­ни­мая, что толь­ко об­ре­тя соб­ствен­ный го­лос, он смо­жет вы­ра­зить ту един­ствен­ную «прав­ду о жиз­ни, кра­со­те и ис­кус­стве». Как го­во­рил Жан Ко­кто, Мо­ди­лья­ни был из тех ху­дож­ни­ков, ко­то­рые поз­во­ля­ли се­бе рос­кошь быть бед­ны­ми. Но эта рос­кошь да­ва­лась до­ро­гой це­ной. Несколь­ко ме­це­на­тов – Поль Алек­сандр, Поль Гий­ом, а поз­же Лео­польд Збо­ров­ски с пе­ре­мен­ным успе­хом вре­мя от вре­ме­ни пы­та­лись про­да­вать его кар­ти­ны. Ме­нять свою ма­не­ру ра­ди то­го, что­бы сбыть

Несча­стье ху­дож­ни­ка в том, что он жи­вет и не со­всем в мо­на­сты­ре, и не со­всем в ми­ру, при­чем его му­чат со­блаз­ны и той и дру­гой жиз­ни.

Аль­бер Ка­мю

несколь­ко хол­стов, Аме­део не мог и не хо­тел. В его непри­ка­ян­ной жиз­ни все слу­чай­но за­ра­бо­тан­ные день­ги ухо­ди­ли на ви­но и га­шиш. Он пе­ре­жил несколь­ко яр­ких ро­ма­нов и дли­тель­ную, но му­чи­тель­ную связь с экс­цен­трич­ной ан­глий­ской пи­са­тель­ни­цей и жур­на­лист­кой Бе­ат­рис Хе­стингс. Ах­ма­то­ва, встре­чав­шая ху­дож­ни­ка в Па­ри­же, мно­го лет спу­стя на­пи­са­ла о нем за­ме­ча­тель­ное эс­се – бо­лее ху­до­же­ствен­ное про­из­ве­де­ние, чем вос­по­ми­на­ния: «...Все бо­же­ствен­ное в Мо­ди­лья­ни толь­ко ис­кри­лось сквозь ка­кой-то мрак. Он был со­всем не по­хож ни на ко­го на све­те... Я зна­ла его ни­щим, и бы­ло непо­нят­но, чем он жи­вет. Как ху­дож­ник он не имел и те­ни при­зна­ния... Ме­ня по­ра­зи­ло, как Мо­ди­лья­ни на­шел кра­си­вым од­но­го за­ве­до­мо некра­си­во­го че­ло­ве­ка и очень на­ста­и­вал на этом. Я уже то­гда по­ду­ма­ла: он, на­вер­но, ви­дит все не так, как мы». Еще несколь­ко свя­зей оста­ви­ли след в жиз­ни Аме­део – ро­ман со зна­ме­ни­той на­тур­щи­цей Ки­ки, за­пе­чат­лен­ной на мно­гих сним­ках фо­то­гра­фа Ман Рея, и ко­рот­кая лю­бовь с Си­мо­ной Ти­ру, ма­те­рью его ре­бен­ка. Судь­ба это­го маль­чи­ка неиз­вест­на. Ско­рее все­го, он ни­ко­гда так и не узнал, кто его отец. Во­об­ще о нра­вах па­риж­ской бо­ге­мы на­ча­ла ве­ка пи­шут раз­ное. Плос­кий взгляд мо­ра­ли­ста ви­дит в этом об­ра­зе жиз­ни толь­ко од­но из­ме­ре­ние. Что­бы луч­ше по­чув­ство­вать стран­ную, несколь­ко пря-

ную ат­мо­сфе­ру Мон­март­ра 1910-х, обра­тим­ся к лю­бо­пыт­но­му вос­по­ми­на­нию. По­эт, про­за­ик, кри­тик, ме­му­а­рист и зна­ток куль­ту­ры Геор­гий Ива­но­вич Чул­ков в од­ном из «Пи­сем из Па­ри­жа» опи­сы­ва­ет Quat’z’arts – празд­ник «че­ты­рех ис­кусств»: жи­во­пи­си, скульп­ту­ры, ар­хи­тек­ту­ры, гра­вю­ры. «В этом го­ду па­риж­ские ху­дож­ни­ки устро­и­ли “ва­ви­лон­ский” мас­ка­рад... Рев мед­ных труб, свист га­ме­нов и стран­ное мя­у­ка­нье “раз­ве­се­лив­ших­ся” про­сти­ту­ток – все эти рез­кие, раз­дра­жа­ю­щие, визг­ли­вые зву­ки неожи­дан­но сли­ва­лись в ка­кую-то свое­об­раз­ную гар­мо­нию. Это пе­ла па­риж­ская ули­ца, ко­то­рую все счи­та­ют ве­се­лою, но в ко­то­рой все­гда мне чу­дит­ся почему-то дав­няя пе­чаль... На­ко­нец, мы с тол­пою пест­рых и крик­ли­вых ма­сок во­шли в за­лу Hippodrome. Ко­лос­саль­ные идо­лы, ва­ви­лон­ские шат­ры и фал­ли­че­ские сим­во­лы на де­ко­ра­тив­ных пан­но, а глав­ное, мно­го­ли­кая тол­па по­лу­го­лых жен­щин и муж­чин – все ка­за­лось чем-то дав­но из­вест­ным, зна­ко­мым, а, меж­ду тем, в со­зна­нии бы­ла яс­ная мысль, что та­кой “бал” воз­мо­жен лишь в Па­ри­же и то лишь один раз в го­ду. И про­грам­ма ба­ла раз­вер­ну­лась имен­но так, как мож­но бы­ло ожи­дать. Не про­шло и ча­са, как уже по­чти со всех жен­щин бы­ли со­рва­ны пла­щи и по­вяз­ки – и на эст­ра­дах, и в за­ле пля­са­ли на­гие па­ры... Что же та­кое этот бал? – ду­мал я. – Тор­же­ство или про­вал со­вре­мен­но­го Па­ри­жа? На этом ба­лу, в этом апо­фе­о­зе на­го­ты, бы­ло все, и, в сущ­но­сти ни­че­го не бы­ло. Бес­стыд­ство бы­ло до­ве­де­но до пре­де­ла, но оно не вол­но­ва­ло тол­пы, не воз­буж­да­ло ее и ни­ку­да не влек­ло. Мас­ка­рад остал­ся мас­ка­ра­дом и не стал ор­ги­ей... Как в сущ­но­сти при­ли­чен был этот непри­лич­ный бал. Что же это? Куль­ту­ра? Мо­раль­ная дис­ци­пли­на?» Чул­ков очень точ­но уло­вил ин­то­на­цию про­ис­хо­дя­ще­го – не хо­лод­ный ци­нич­ный раз­врат, а теп­ло­та окуль­ту­рен­но­го ри­ту­а­ла, со­вер­ша­е­мо­го в по­ры­ве твор­че­ско­го азар­та. В та­кой ат­мо­сфе­ре и раз­во­ра­чи­ва­лись мно­гие ро­ма­ны Мо­ди­лья­ни. Пре­дан­ный Збо­ров­ски неустан­но пы­тал­ся про­дви­гать на ху­до­же­ствен­ный ры­нок по­лот­на Аме­део. На­ко­нец, в де­каб­ре 1917 го­да ему да­же уда­лось устро­ить пер­со­наль­ную вы­став-

ку ри­сун­ков и хол­стов Мо­ди в га­ле­рее Бер­ты Вейль. Но сло­жи­лось так, что галерея рас­по­ла­га­лась на­про­тив по­ли­цей­ско­го участ­ка. Ст­ра­жи по­ряд­ка, воз­му­щен­ные «непри­стой­ным», по их мне­нию, изоб­ра­же­ни­ем об­на­жен­ной жен­щи­ны на вы­став­лен­ном в вит­рине хол­сте, неза­мед­ли­тель­но яви­лись в га­ле­рею, и вы­став­ка бы­ла тут же за­кры­та. Мо­ди­лья­ни по­лу­чил оче­ред­ной удар

непри­зна­ния, на этот раз спро­во­ци­ро­ван­ный обык­но­вен­ным хан­же­ством. Он про­дол­жал пить, здо­ро­вье его неуклон­но ухуд­ша­лось. Но неожи­дан­но в том же 1917-м в жиз­ни Аме­део про­изо­шло со­бы­тие, окра­сив­шее от­блес­ком несбы­точ­но­го сча­стья его по­след­ние го­ды, – он встре­тил жен­щи­ну, ко­то­рая на­столь­ко по­лю­би­ла его, что раз­де­ли­ла его судь­бу. Ему бы­ло уже трид­цать три го­да, а на­чи­на­ю­щей ху­дож­ни­це Жанне Эбю­терн – все­го де­вят­на­дцать. Воз­мож­но, они по­зна­ко­ми­лись в «На­ци­о­наль­ной шко­ле де­ко­ра­тив­но­го ис­кус­ства и ху­до­же­ствен­ной ком­по­зи­ции» при ака­де­мии Ко­ла­рос­си, сту­дент­кой ко­то­рой бы­ла Жан­на и той са­мой, где в 1906 го­ду учил­ся толь­ко что при­е­хав­ший в Па­риж Мо­ди­лья­ни. Вс­пых­нув­шее меж­ду ни­ми чув­ство бы­ло, ско­рее все­го, ир­ра­ци­о­наль­ным, но та­ким и бы­ва­ет на­сто­я­щее чув­ство. Жан­на бы­ла со­вер­шен­но не по­хо­жа на его преды­ду­щих жен­щин: в ней бы­ли спо­кой­ствие и уве­рен­ность, пол­ное от­сут­ствие ис­те­рич­но­го экс­цен­триз­ма, и она точ­но зна­ла, что хо­чет быть со сво­им из­бран­ни­ком до кон­ца. Аме­део был рас­тро­ган этой ис­крен­но­стью, хо­тя пре­крас­но по­ни­мал свое пла­чев­ное по­ло­же­ние. Ро­ди­те­ли Жан­ны, обы­ва­те­ли с уз­ким кру­го­зо­ром ка­то­ли­че­ских бур­жуа, есте­ствен­но, не одоб­ря­ли ее вы­бо­ра – спи­ва­ю­щий­ся ни­щий ху­дож­ник без кро­ва, ма­лей­ше­го при­зна­ния и пер­спек­тив ни­как не мог впи­сать­ся в их си­сте­му цен­но­стей. Де­вуш­ка на­шла един­ствен­ный вы­ход из се­мей­но­го кон­флик­та – она со­бра­ла ве­щи и ушла к Аме­део. Прак­ти­че­ски – в ни­ку­да. Лео­польд Збо­ров­ски, об­ра­до­ван­ный по­яв­ле­ни­ем Жан­ны в жиз­ни дру­га, на­шел для них ком­на­ту в ста­ром до­ме на ули­це Гран-шомьер, 8. Для Мо­ди­лья­ни это бы­ло пер­вое жи­ли­ще

в Па­ри­же, ко­то­рое он мог на­звать сво­им до­мом. Вна­ча­ле ка­за­лось, что на­сту­пил, на­ко­нец, бла­го­сло­вен­ный пе­ри­од в жиз­ни Мо­ди – у него по­яви­лись своя ком­на­та для ра­бо­ты, лю­бя­щая и пре­дан­ная жен­щи­на. Но спу­стя со­всем немно­го вре­ме­ни он вновь на­чал пить (прав­да, это не ме­ша­ло ему про­дол­жать от­та­чи­вать свой по­черк – на его по­лот­нах дей­стви­тель­но по­яв­ля­ет­ся уве­рен­ная ли­ния). Жан­на тер­пе­ли­во сно­си­ла его по­пой­ки и при­сту­пы раз­дра­же­ния. И у нее бы­ла для это­го при­чи­на: 29 но­яб­ря 1918 го­да она ро­ди­ла де­воч­ку, ко­то­рую в честь ма­те­ри на­зва­ли Жан­ной. Аме­део был так об­ра­до­ван, что да­же по­за­был зай­ти в кан­це­ля­рию за­пи­си ак­тов граж­дан­ско­го со­сто­я­ния, что­бы за­ре­ги­стри­ро­вать рож­де­ние до­че­ри. День, как обыч­но, за­кон­чил­ся в би­ст­ро. Збо­ров­ски, ви­дя, что здо­ро­вье Аме­део ухуд­ша­ет­ся, уго­во­рил его на год съез­дить в Ниц­цу. Там Мо­ди­лья­ни мно­го ра­бо­тал, про­дол­жая со­зда­вать ню и порт­ре­ты. Лео­польд со­об­щил дру­гу на Ла­зур­ный бе­рег ра­дост­ную весть: не­кий ан­глий­ский джентль­мен, по­ра­жен­ный ра­бо­та­ми Мо­ди­лья­ни и Пи­кассо, со­би­ра­ет­ся устро­ить вл он­доне вы­став­ку ху­дож­ни­ков Па­риж­ской шко­лы. Несколь­ко про­дан­ных в Ан­глии кар­тин не по­пра­ви­ли ма­те­ри­аль­но­го по­ло­же­ния Аме­део. Не­смот­ря на от­но­си­тель­ный успех, на­ря­ду с вос­тор­жен­ны­ми от­зы­ва­ми по­яви­лось и несколь­ко ста­тей, тон ко­то­рых немно­гим от­ли­чал­ся от ин­то­на­ций по­ли­цей­ских, за­крыв­ших вы­став­ку в га­ле­рее Бер­ты Вейль. На­сту­пил мо­роз­ный ян­варь 1920 го­да. Жан­на уже бы­ла бе­ре­мен­на вто­рым ре­бен­ком. Есть несколь­ко при­чин, объ­яс­ня­ю­щих тра­ги­че­ский фи­нал жиз­ни Мо­ди­лья­ни – лень, фа­та­лизм, от­ча­я­ние...

А воз­мож­но, и дру­гое – пол­ное по­гру­же­ние в ра­бо­ту, не остав­ляв­шее ни вре­ме­ни, ни сил ни на что осталь­ное. Но ско­рее все­го – все вме­сте. По­чти все ме­му­а­ри­сты пи­шут, что в по­след­ние неде­ли со­сто­я­ние Аме­део бы­ло уже кри­ти­че­ским – его со­тря­сал жут­кий ту­бер­ку­лез­ный ка­шель, но он про­дол­жал сут­ки на­про­лет про­си­жи­вать в «Ро­тон­де» или бли­жай­ших ка­ба­ках. За де­сять дней до смер­ти его все-та­ки су­ме­ли уло­жить в по­стель, од­на­ко бы­ло уже позд­но: врач ди­а­гно­сти­ро­вал ту­бер­ку­лез­ный ме­нин­гит и на­ста­и­вал на ско­рей­шей гос­пи­та­ли­за­ции. 24 ян­ва­ря, во вто­рой по­ло­вине дня Аме­део Мо­ди­лья­ни скон­чал­ся в му­ни­ци­паль­ной кли­ни­ке Ша­ри­те. Уси­лия вра­чей ока­за­лись без­ре­зуль­тат­ны... Есть ле­ген­да, что ко­гда Аме­део уво­зи­ли в боль­ни­цу, он про­из­нес: «Я по­це­ло­вал мою же­ну, мы го­то­вы к веч­но­му сча­стью». Ес­ли это все же прав­да, то, воз­мож­но, он пред­чув­ство­вал и тра­ги­че­ский ис­ход Жан­ны. На сле­ду­ю­щий день она в со­про­вож­де­нии сво­е­го от­ца по­еха­ла в боль­ни­цу по­про­щать­ся с Аме­део. К ве­че­ру отец при­вез ее в ро­ди­тель­ский дом. Брат Ан­дре, воз­мож­но, не ре­ша­ясь оста­вить сест­ру од­ну, всю ночь на­хо­дил­ся в ее ком­на­те, но на рас­све­те уснул, а Жан­на вы­бро­си­лась из ок­на с ше­сто­го эта­жа. Эбю­тер­ны на­от­рез от­ка­за­лись по­хо­ро­нить свою дочь в од­ной мо­ги­ле с Мо­ди­лья­ни. Толь­ко че­рез два го­да бра­ту Аме­део Эм­ма­ну­э­ле уда­лось до­бить­ся, что­бы Жан­на и Мо­ди упо­ко­и­лись ря­дом на клад­би­ще Пер-ла­шез. Те­перь по­след­ним по­кро­вом слу­жит им об­щая мо­гиль­ная пли­та. Ря­дом с фра­зой о смер­ти, на­стиг­шей ху­дож­ни­ка в пред­две­рии сла­вы, мож­но про­честь: «Жан­на Эбю­терн. Вер­ная спут­ни­ца Аме­део Мо­ди­лья­ни, при­нес­шая в жерт­ву ему свою жизнь».

Маль­чи­ка на­зы­ва­ли де­ви­чьим име­нем Ви­ка, остав­шим­ся с ним на всю жизнь, – и он мно­го лет был един­ствен­ным муж­чи­ной в се­мье. «Мат­ри­ар­хом» этой се­мьи бы­ла его ба­буш­ка, Али­на Ан­то­нов­на Мо­то­ви­ло­ва, в де­ви­че­стве фон Эрн. Дочь швед­ско­го ба­ро­на, ге­не­ра­ла рос­сий­ской ар­мии, и ве­не­ци­ан­ской дво­рян­ки, вос­пи­тан­ни­ца Смоль­но­го ин­сти­ту­та, в юно­сти она тан­це­ва­ла на ба­лу с Алек­сан­дром ІІ, по­сле за­му­же­ства по­се­ли­лась в Сим­бир­ске, а ов­до­вев, от­пра­ви­лась с тре­мя до­черь­ми, Зи­ной, Со­ней и Ве­рой, в Швей­ца­рию, где вра­ща­лась в ре­во­лю­ци­он­ных кру­гах, при­ни­ма­ла у се­бя Ле­ни­на и пе­ре­во­зи­ла в че­мо­дан­чи­ке с бе­льем за­пре­щен­ную ли­те­ра­ту­ру. Ее дочь Зи­на­и­да в Ев­ро­пе учи­лась ме­ди­цине, к ко­то­рой у нее бы­ло на­сто­я­щее при­зва­ние. В на­ча­ле но­во­го ве­ка по­зна­ко­ми­лась с бан­ков­ским слу­жа­щим Пла­то­ном Не­кра­со­вым и вы­шла за него за­муж; ро­дил­ся сын Ко­ля. Млад­ший, Ви­ка, по­явил­ся на свет в Ки­е­ве че­рез де­сять лет, 4(17) июня 1911 го­да. Кре­сти­ли его в Де­ся­тин­ной церк­ви и, со­глас­но се­мей­ной ле­ген­де, нетрез­вый поп чуть не уто­пил мла­ден­ца в ку­пе­ли, при­шлось да­же де­лать ис­кус­ствен­ное ды­ха­ние. От­ца Ви­ка не пом­нил – вско­ре по­сле его рож­де­ния ро­ди­те­ли раз­ве­лись, и Зи­на­и­да Не­кра­со­ва с сы­но­вья­ми, ма­те­рью и сест­рой Со­ней сно­ва уеха­ли вл озан­ну. Врач-фти­зи­атр, Зи­на­и­да Ни­ко­ла­ев­на Не­кра­со­ва всю жизнь очень мно­го ра­бо­та­ла – ма­лень­ко­го Ви­ку фак­ти­че­ски рас­ти­ла ба­буш­ка. Пер­вая ми­ро­вая за­ста­ла се­мью в Па­ри­же, Зи­на­и­да по­шла вра­чом в во­ен­ный гос­пи­таль, а ко­гда ста­ла ре­аль­ной угро­за ок­ку­па­ции Па­ри­жа, бы­ло при­ня­то ре­ше­ние вер­нуть­ся на ро­ди­ну, в Киев. 1917-й фак­ти­че­ски ото­брал у этой се­мьи все: пред­ста­ви­тель­ни­цы со­сто­я­тель­но­го ро­да Мо­то­ви­ло­вых, вла­дев­шие несколь­ки­ми по­ме­стья­ми, ока­за­лись ра­зо­ре­ны; тем не ме­нее, они при­зна­ва­ли неиз­беж­ность и необ­хо­ди­мость ре­во­лю­ции. В том же го­ду Пла­тон Не­кра­сов умер в Крас­но­яр­ске от раз­ры­ва серд­ца. А в 1919-м в Мир­го­ро­де по­гиб де­вят­на­дца­ти­лет­ний Ни­ко­лай, стар­ший брат Ви­ки. «Пра­ви­тель­ства сме­ня­лись од­но за дру­гим, – пи­сал Вик­тор Не­кра­сов. – В один из при­хо­дов крас­ных* у него про­ве­ден был обыск. На­шли фран­цуз­ские кни­ги, при­ня­ли за шпи­о­на и уби­ли, за­сек­ли шом­по­ла­ми, бро­си­ли в ре­ку. Мать ез­ди­ла на ро­зыс­ки, но раз­ве най­дешь? Мне бы­ло то­гда во­семь лет. Пом­ню ма­му, при­е­хав­шую из Мир­го­ро­да. Ни­ко­гда боль­ше не ви­дел я ее та­кой. Она пла­ка­ла. Я то­же. Си­де­ли вме­сте на ди­ване и пла­ка­ли». Бра­та Вик­тор Не­кра­сов пом­нил пло­хо, от­но­ше­ния меж­ду под­рост­ком и ма­лень­ким ре­бен­ком не бы­ли теп­лы­ми – но все же млад­ший не со­мне­вал­ся, что стар­ший был очень неза­у­ряд­ным и та­лант­ли­вым: пи­сал, ри­со­вал, увле­кал­ся те­ат­ром и эст­ра­дой. По­сле его ги­бе­ли Ви­ка остал­ся у ма­те­ри, ба­буш­ки и те­ти один.

В Ки­е­ве Не­кра­со­вы-мо­то­ви­ло­вы жи­ли в до­ме 24 по ули­це Куз­неч­ной, пе­ре­име­но­ван­ной в Про­ле­тар­скую, а поз­же в Горь­ко­го (сей­час – Ан­то­но­ви­ча). Здесь Ви­ка иг­рал сам с со­бой в сол­да­ти­ки, ма­сте­рил ко­раб­ли­ки и чи­тал за­по­ем, от­да­вая пред­по­чте­ние Жю­лю Вер­ну, Луи Бус­се­на­ру, Алек­сан­дру Дю­ма и Фе­ни­мо­ру Ку­пе­ру. А в шест­на­дцать лет и сам со­вер­шил по­сту­пок, до­стой­ный ге­ро­ев лю­би­мых книг: пе­ре­плыл Дне­пр. «Го­то­вил­ся я тай­но, что-

бы не зна­ли ро­ди­те­ли, в Кры­му, за­тем на Дне­пре, – рас­ска­зы­вал Вик­тор Не­кра­сов. – (...) В тай­ну мою был по­свя­щен толь­ко бли­жай­ший друг Валь­ка Цуп­ник. Ну­жен был сви­де­тель, ина­че не по­ве­рят. В на­зна­чен­ный день я ста­щил у ро­ди­те­лей па­ке­тик мас­ла (до­ма его по­том дол­го ис­ка­ли – в те го­ды оно бы­ло на вес зо­ло­та) и по всем правилам ре­корд­сме­нов об­ма­зал­ся им с го­ло­вы до ног. “Го­тов?”. “Го­тов!”. “Да­вай!”. Я ре­шил­ся. Не на­до сме­ять­ся. Ко­гда про­дрог­ший, не­смот­ря на мас­ло, вы- ка­раб­кал­ся, на­ко­нец, на бе­рег, я чув­ство­вал се­бя ге­ро­ем». В 1926 го­ду Вик­тор окон­чил 43-ю тру­до­вую шко­лу, а за­тем, че­рез три го­да – же­лез­но­до­рож­но-стро­и­тель­ную проф­шко­лу. И по­сту­пил учить­ся на ар­хи­тек­то­ра в Ки­ев­ский стро­и­тель­ный ин­сти­тут. Ар­хи­тек­ту­ра увле­ка­ла Вик­то­ра Не­кра­со­ва всю жизнь, в сту­ден­че­ские го­ды он мно­го ри­со­вал, учил­ся с азар­том. Од­на­жды Ви­ка с од­но­каш­ни­ка­ми да­же на­пи­са­ли пись­мо зна­ме­ни­то­му фран­цуз­ско­му

ар­хи­тек­то­ру Ле Кор­бю­зье – и до­жда­лись от­ве­та! (Прав­да, мно­го лет спу­стя, при­ни­мая Не­кра­со­ва с Ан­дре­ем Воз­не­сен­ским, тот со­знал­ся, что пе­ре­пис­ки с со­вет­ски­ми сту­ден­та­ми не пом­нит.) По окон­ча­нии ин­сти­ту­та в 1936-м Вик­тор два го­да ра­бо­тал в ар­хи­тек­тур­ных ма­стер­ских, в Ки­е­ве да­же бы­ла по­стро­е­на лест­ни­ца по его про­ек­ту. В сту­ден­че­ские го­ды Ви­ка Не­кра­сов, ра­зу­ме­ет­ся, был влюб­лен: он и два его дру­га на­пе­ре­бой уха­жи­ва­ли за сту­дент­кой Же­ней Грид­не­вой, ко­то­рая от­да­ла пред­по­чте­ние не Ви­ке, а его дру­гу Сер­гею До­ман­ско­му, по­гиб­ше­му по­том на войне. Са­ма Же­ня, остав­шись в ок­ку­па­ции с ма­лень­ким ре­бен­ком, по­мо­га­ла некра­сов­ским жен­щи­нам – ма­ме, ба­буш­ке и те­те. А дру­жи­ли они с Вик­то­ром еще дол­го, вплоть до его отъ­ез­да за гра­ни­цу. Глав­ной же стра­стью мо­ло­до­го Не­кра­со­ва бы­ли пу­те­ше­ствия. «И до сих пор мне ка­жет­ся это са­мым ин­те­рес­ным, – рас­ска­зы­вал он в пе­ре­да­че на ра­дио «Сво­бо­да». – В юно­сти все бы­ло про­ще – рюк­зак за пле­чи и с то­ва­ри­щем че­рез Би­чай­ский пе­ре­вал в Сва­не­тию, или на Эль­брус, в Дом­бай­скую до­ли­ну, че­рез Клу­хор в Гру­зию, в бе­лых ре­зи­но­вых та­поч­ках мы про­то­па­ли все Во­ен­но-су­хум­ские и Во­ен­но-осе­тин­ские до­ро­ги, Ин­гур­скую тро­пу, Чер­но­мор­ское по­бе­ре­жье, Юж­ный бе­рег Кры­ма». Во вре­мя уче­бы в ин­сти­ту­те он ча­сто ез­дил вл енин­град и Моск­ву, а на по­след­нем курсе про­шел с дру­зья­ми на па­рус­ной лод­ке по Дне­пру от Ки­е­ва до Чер­но­го мо­ря. Мно­го лет спу­стя в эми­гра­ции Вик­то­ру Не­кра­со­ву кол­ле­ги по­ста­вят на вид его мол­ча­ние и рав­но­ду­шие в го­ды са­мых страш­ных ре­прес­сий. Но он, как и боль­шин­ство со­вет­ских лю­дей, дей­стви­тель­но ни­че­го не знал. Он был мо­лод. Еще в ин­сти­ту­те в жиз­ни Не­кра­со­ва по­яви­лось но­вое увле­че­ние – те­атр. Он по­сту­пил в те­ат­раль­ную сту­дию при Ки­ев­ском те­ат­ре рус­ской дра­мы под ру­ко­вод­ством ак­те­ра Ива­на Ко­жи­ча, иг­рав­ше­го под псев­до­ни­мом Чу­жой. Эту же сту­дию по­се­ща­ла и но­вая лю­бовь Вик­то­ра – На­ни­на Пра­хо­ва, де­вуш­ка из зна­ме­ни­той ху­до­же­ствен­ной се­мьи. Они окон­чи­ли сту­дию в 1937-м, во вре­мя уче­бы не раз вы­хо­ди­ли на сце­ну и бы­ли за­чис­ле­ны в труп­пу те­ат­ра. Но сту­дий­цам хо­те­лось боль­ше­го, и несколь­ко человек, в том чис­ле Ви­ка с На­ни­ной, по­еха­ли в Моск­ву про­слу­ши­вать­ся во МХАТЕ, где, по ле­ген­де, Не­кра­сов стал по­след­ним ак­те­ром, ко­то­ро­го эк­за­ме­но­вал лич­но Кон­стан­тин Ста­ни­слав­ский – и да­же что-то обе­щал на бу­ду­щий сезон, до ко­то­ро­го не до­жил. Но по­ка их не взя­ли, а вер­нув­шись в Киев, сту­дий­цы об­на­ру­жи­ли, что из те­ат­ра их от­чис­ли­ли за са­мо­вол­ку. Мож­но бы­ло по­ка­ять­ся и вос­ста­но­вить­ся, но Вик­то­ру этот ва­ри­ант пре­тил. И они с На­ни­ной от­пра­ви­лись на дру­гой ко­нец стра­ны – во Вла­ди­во­сток, где устро­и­лись в мест­ный те­атр. Не­кра­со­ва взя­ли од­но­вре­мен­но и ак­те­ром, и те­ат­раль­ным ху­дож­ни­ком. Во Вла­ди­во­сто­ке у На­ни­ны Пра­хо­вой ро­дил­ся сын Ни­ки­та. Со­глас­но рас­сле­до­ва­нию, про­ве­ден­но­му жур­на­лист­кой и пи­са­тель­ни­цей Лю­бо­вью Ха­зан, ве­ли­ка ве­ро­ят­ность то­го, что его от­цом был Вик­тор Не­кра­сов. Сам пи­са­тель позд­нее как-то об­мол­вит­ся в дру­же­ском кру­гу о том, что его сын жи­вет в Ав­стра­лии (ку­да в свое вре­мя эми­гри­ро­ва­ла На­ни­на с му­жем); при этом в офи­ци­аль­ной био­гра­фии пи­са­те­ля зна­чит­ся, что де­тей у него не бы­ло, толь­ко па­сы­нок Вик­тор Кон­ды­рев.

По­сле се­зо­на во Вла­ди­во­сто­ке Вик­тор Не­кра­сов от­был в Ки­ров (Вят­ку), а за­тем в Ро­стов-на-до­ну. Его те­ат­раль­ная ка­рье­ра скла­ды­ва­лась небле­стя­ще: «Иг­рал так на­зы­ва­е­мые ро­ли “без ни­точ­ки”, то есть са­мые ма­лень­кие, текст ко­то­рых укла­ды­вал­ся на од­ной стра­нич­ке, – вспо­ми­нал он. – Но не уны­вал, во что-то ве­рил...» В том же го­ду в Ро­стов­ском те­ат­ре Крас­ной ар­мии Се­ве­ро-кав­каз­ско­го во­ен­но­го окру­га по­яви­лась и еще од­на ки­ев­лян­ка – ха­рак­тер­ная актриса Галина Ба­зий, ко­то­рая недав­но раз­ве­лась с му­жем, ре­жис­се­ром Лео­ни­дом Кон­ды­ре­вым. У  нее был ма­лень­кий сын. У га­ли­ны и Вик­то­ра вспых­нул ро­ман, кол­ле­ги вспо­ми­на­ли, что он «сре­ди зи­мы да­рил ей жи­вые цве­ты». Но при­шло лето – 1941 го­да. По­сколь­ку те­атр Крас­ной ар­мии СКВО вы­сту­пал по гар­ни­зо­нам и во­ен­ным ча­стям, у его ак­те­ров бы­ла бронь от при­зы­ва. Тем не ме­нее, прак­ти­че­ски все муж­чи­ны по­да­ли за­яв­ле­ние в во­ен­ко­мат, про­сясь доб­ро­воль­ца­ми на фронт. Взя­ли од­но­го Вик­то­ра Не­кра­со­ва: по­сколь­ку он окон­чил стро­и­тель­ный ин­сти­тут, во­ен­ная спе­ци­аль­ность у него бы­ла ред­кая и вос­тре­бо­ван­ная – са­пер. Пе­ред ухо­дом на фронт Вик­тор до­зво­нил­ся ма­те­ри. «Ее сло­ва, ска­зан­ные мне по те­ле­фо­ну из окру­жен­но­го Ки­е­ва в Ро­стов: “Я ра­да, что те­бя при­зва­ли в ар­мию. Не вре­мя сей­час в те­ат­ре на броне си­деть” чуть до слез ме­ня не до­ве­ли. И не бы­ло это­го зна­ме­ни­то­го ма­те­рин­ско­го “бе­ре­ги се­бя”, хо­тя бы­ло дру­гое, очень ее: “Смот­ри, пи­ши ак­ку­рат­но”». Га­лине Ба­зий он поз­же, по­сле ра­не­ния, от­пра­вил свой адрес из гос­пи­та­ля. Но пе­ре­пис­ка не за­вя­за­лась, и они на­дол­го по­те­ря­ли друг дру­га из ви­ду. Вик­тор Не­кра­сов был при­зван в ар­мию в зва­нии стар­ше­го лей­те­нан­та, ко­ман­ди­ра за­пас­но­го са­пер­но­го взво­да, 24 ав­гу­ста 1941 го­да. Мень­ше чем че­рез ме­сяц, 19 сен­тяб­ря, гит­ле­ров­ские вой­ска во­шли в Киев, и его се­мья – ма­ма, ба­буш­ка и те­тя – ока­за­лись в ок­ку­па­ции, связь с ни­ми бы­ла пре­рва­на. До фев­ра­ля 1942-го Не­кра­сов слу­жил в за­пас­ном са­пер­ном ба­та­льоне, ко­то­рый дис­ло­ци­ро­вал­ся под Ста­лин­гра­дом, а за­тем был пе­ре­бро­шен ву кра­и­ну, на ЮгоЗа­пад­ный фронт. Вик­тор участ­во­вал в неудач­ном на­ступ­ле­нии на Харьков, а за­тем вме­сте со сво­им ба­та­льо­ном от­сту­пал до Ста­лин­гра­да. Он был участ­ни­ком Ста­лин­град­ской бит­вы на са­мом ее слож­ном участ­ке – Ма­ма­е­вом кур­гане. Был на­граж­ден ме­да­лью «За от­ва­гу», ко­то­рую че­рез мно­го лет по­пы­та­ют­ся за­дер­жать на та­можне в ки­ев­ском аэро­пор­ту из-за от­сут­ствия удо­сто­ве­ре­ния к ней, по­те­рян­но­го еще на войне, – и то­гда пи­са­тель при­ко­лет ме­даль к ти­туль­ной стра­ни­це сво­ей кни­ги «В око­пах Ста­лин­гра­да». То­гда же, в око­пах, стар­ший лей­те­нант Вик­тор Не­кра­сов всту­пил в ком­му­ни­сти­че­скую пар­тию – на войне этот по­сту­пок был на­пол­нен смыс­лом, ко­то­рый впо­след­ствии вы­вет­рит­ся и ис­ка­зит­ся до неузна­ва­е­мо­сти; из пар­тии его, ко­неч­но, то­гда ис­клю­чат. По­сле Ста­лин­гра­да Вик­тор Не­кра­сов во­е­вал на тер­ри­то­рии Укра­и­ны и в июле 1943 го­да был ра­нен. В сен­тяб­ре его от­пра­ви­ли в эва­ко­гос­пи­таль в Ба­ку, где его ле­ча­щим вра­чом ста­ла Ев­ге­ния Пар­са­да­но­ва, но­вая лю­бовь. Ко­гда в но­яб­ре при­шло из­ве­стие об осво­бож­де­нии Ки­е­ва, она по­спо­соб­ство­ва­ла, что­бы его от­пу­сти­ли на де­сять дней к ма­те­ри. Ба­буш­ку Вик­тор не

за­стал – Али­на Ан­то­нов­на умер­ла в ок­ку­па­ции в мар­те то­го же го­да, а дом на Куз­неч­ной, где они жи­ли, нем­цы пе­ред от­ступ­ле­ни­ем со­жгли. Ма­ма и те­тя пе­ре­се­ли­лись в ком­му­наль­ную квар­ти­ру в со­сед­нем до­ме на той же ули­це. Не­кра­сов вер­нул­ся на вой­ну. Те­перь он мог пи­сать ма­те­ри, и эти пись­ма со­хра­ни­лись. «Чер­то­ва вой­на, как она всем на­до­е­ла! Не мо­жет быть, ко­неч­но, ни­ка­ко­го со­мне­ния, что рань­ше или поз­же я к вам при­еду (я почему-то глу­бо­ко уве­рен, что все мы до­жи­вем до кон­ца войны и да­же даль­ше), но как бы хо­те­лось, чтоб это по­ско­рей про­изо­шло и чтоб я при­е­хал к вам не на 6 дней, а на­все­гда, чтоб мы мог­ли по-че­ло­ве­че­ски устро­ить­ся и жить все вме­сте, без дол­гов, руб­ки дров и хож­де­ний за во­дой и на ба­за­ры. Это бу­дет, я знаю, но бо­юсь не 1 мая, а немно­го поз­же. Чер­чилль,

су­кин сын, да­же на этот год не об­на­де­жи­ва­ет...» Пе­ре­пис­ка с Ев­ге­ни­ей Пар­са­да­но­вой в 1944-м пре­рва­лась. Он про­шел с бо­я­ми по Укра­ине, осво­бож­дал Одес­су, за­тем во­е­вал в Поль­ше. В июле 1944 го­да вл юб­лине Не­кра­сов сно­ва был ра­нен, на этот раз – снай­пер­ским вы­стре­лом в пра­вую ру­ку. Сме­нив несколь­ко ла­за­ре­тов, Вик­тор ока­зал­ся в род­ном Ки­е­ве, в гос­пи­та­ле на Че­ре­па­но­вой гор­ке. «Врач по­со­ве­то­вал тре­ни­ро­вать паль­цы ру­ки, все еще по­ша­ли­вав­шей. Луч­ший спо­соб – пи­са­ние. Я и стал ма­рать ка­ран­да­шом бу­ма­гу. Вдруг на­шло на ме­ня. По­сте­пен­но воз­ни­кал чер­но­вик бу­ду­щей ве­щи».

Пер­вые шесть стра­ниц по­ве­сти, сна­ча­ла на­зван­ной крат­ко «Ста­лин­град», бы­ли на­пи­са­ны еще там, в око­пах, по го­ря­чим сле­дам; по­том ав­то­ру ста­ло не до то­го. В гос­пи­та­ле он вер­нул­ся к этим стра­ни­цам, и в Ки­е­ве по­весть бы­ла окон­че­на. Не­смот­ря на ее ра­зи­тель­ное несход­ство с ва­лом то­гдаш­ней со­вет­ской про­зы о войне, у этой по­ве­сти сло­жи­лась на ред­кость счаст­ли­вая судь­ба. В 1946 го­ду ее на­пе­ча­тал один из глав­ных тол­стых жур­на­лов стра­ны – «Зна­мя» (ра­зу­ме­ет­ся, по­сле дол­го­го об­суж­де­ния на двух пре­зи­ди­у­мах – Со­ю­за пи­са­те­лей и во­ен­ном). Вто­рая часть «Ста­лин­гра­да» вы­шла в од­ном но­ме­ре со зна­ме­ни­тым по­ста­нов­ле­ни­ем ЦК ВКП(Б) «О жур­на­лах “Звез­да” и “Ле­нин­град”», за­пу­стив­шем трав­лю Ах­ма­то­вой и Зо­щен­ко. За­тем по­сле­до­ва­ло книж­ное из­да­ние. А в 1947-м ав­тор «В око­пах Ста­лин­гра­да» вне­зап­но стал ла­у­ре­а­том Ста­лин­ской пре­мии. Глав­ный ре­дак­тор « Зна­ме­ни » Все­во­лод Виш­нев­ский, член ко­ми­те­та по Ста­лин­ским пре­ми­ям, рас­ска­зы­вал Не­кра­со­ву уди­ви­тель­ную ис­то­рию: «Вик­тор Пла­то­но­вич, вы зна­е­те, ка­кая стран­ная вещь про­изо­шла? (...) Ведь вче­ра но­чью, на по­след­нем за­се­да­нии Ко­ми­те­та, Фа­де­ев ва­шу по­весть вы­черк­нул, а се­год­ня она по­яви­лась. За од­ну ночь толь­ко один человек мог бы вста­вить по­весть в спи­сок. Вот этот человек и вста­вил». Бла­го­склон­ность во­ждя да­ла Не­кра­со­ву аб­со­лют­ный карт-бланш в со­вет­ской ли­те­ра­ту­ре. Его при­ня­ли в Со­юз пи­са­те­лей, по­весть пе­ре­из­да­ли прак­ти­че­ски все из­да­тель­ства стра­ны, пе­ре­ве­ли на мно­же­ство язы­ков. С де­неж­ной со­став­ля­ю­щей пре­мии Не­кра­сов ни­че­го до­ро­го­сто­я­ще­го не ку­пил и не от­ло­жил на чер­ный день – он щед­ро по­мо­гал день­га­ми мно­го­чис­лен­ным дру­зьям в стес­нен­ных об­сто­я­тель­ствах, а еще при­об­рел для ки­ев­ско­го гос­пи­та­ля ко­ляс­ки для инвалидов войны. Поз­же, в 1956 го­ду, «В око­пах Ста­лин­гра­да» экра­ни­зи­ро­ва­ли – Не­кра­сов сна­ча­ла был про­тив, но со­гла­сил­ся, ко­гда ему пред­ло­жи­ли са­мо­му пи­сать сце­на­рий, а ре­жис­сер Алек­сандр Ива­нов по­обе­щал, что в лю­бой спор­ной си­ту­а­ции по­след­нее сло­во бу­дет за ав­то­ром. В кар­тине «Сол­да­ты» сыг­рал свою первую глав­ную роль Ин­но­кен­тий См­ок­ту­нов­ский. А вме­сте с дру­гим ак­те­ром, Юри­ем Со­ло­вье­вым, сыг­рав­шим роль Ва­ле­ги, Не­кра­сов на­ве­стил про­то­ти­па ге­роя, сво­е­го ста­лин­град­ско­го ор­ди­нар­ца Ми­ха­и­ла Во­ле­го­ва, жив­ше­го на Ал­тае. Ар­хи­тек­тор по пер­во­му об­ра­зо­ва­нию, Вик­тор Не­кра­сов непо­сред­ствен­но по­сле Ста­лин­град­ской бит­вы на­пи­сал пись­мо глав­но­му ар­хи­тек­то­ру СССР Ка­ро Ала­бя­ну, из­ло­жив свои идеи уве­ко­ве­чи­ва­ния па­мя­ти ее участ­ни­ков. «Да­вай­те, – пи­сал

я, – со­хра­ним пе­ре­до­вую та­кой, ка­кой она бы­ла, со все­ми ее око­па­ми и зем­лян­ка­ми, – чтоб зна­ли по­том­ки, как нелег­ко нам тут бы­ло, – а где-то меж­ду на­ши­ми и немец­ки­ми по­зи­ци­я­ми воз­двиг­нуть па­мят­ник или обе­лиск». Со­хра­нил­ся некра­сов­ский эс­киз это­го обе­лис­ка. От­вет по­сле­до­вал бла­го­склон­ный и лю­без­ный, но че­рез мно­го лет, по­бы­вав в тех ме­стах, Вик­тор Не­кра­сов не на­шел ни на­ме­ка на ста­рые око­пы и блин­да­жи – за­то их с дру­гом, рас­по­ло­жив­ших­ся с бу­тыл­кой вод­ки по­мя­нуть то­ва­ри­щей, су­ро­во при­звал к по­ряд­ку мо­ло­дой пат­руль­ный лей­те­нант. Ста­тую Ро­ди­ны-ма­те­ри на Ма­ма­е­вом кур­гане Вик­тор Не­кра­сов ка­те­го­ри­че­ски не вос­при­ни­мал – как, впро­чем, и «Брун­гиль­ду» на ки­ев­ских кру­чах. Его па­мять о войне, как и про­за, бы­ла со­вер­шен­но иной.

«Он во­об­ще был ба­ло­вень в жиз­ни, – пи­са­ла ме­му­а­рист­ка и по­дру­га Не­кра­со­ва Ли­ли­ан­на Лун­ги­на. – Его очень лю­би­ли лю­ди, за ним уха­жи­ва­ли, его лю­би­ли жен­щи­ны». «Ино­гда он влюб­лял­ся сам, – до­бав­ля­ла пи­са­тель­ни­ца Ин­на Гофф. – Но, в от­ли­чие от силь­но­го, ров­но­го пла­ме­ни друж­бы, та­кая вне­зап­ная его влюб­лен­ность так же вне­зап­но и гас­ла». Те­тя Вик­то­ра Со­фья Мо­то­ви­ло­ва иро­ни­че­ски на­зы­ва­ла жен­щин Ви­ки «пре­тен­дент­ка­ми на пре­стол». «По­ку­да эти да­мы пре­тен­ду­ют на пре­стол, они со мной

очень лю­без­ны: и цве­ты, и торт мне при­но­сят, – яз­ви­ла она. – Но ко­гда на­деж­да по­те­ря­на, знать ме­ня боль­ше не хотят». В днев­ни­ке те­тя Со­ня за­фик­си­ро­ва­ла все бо­лее ча­стые по­яв­ле­ния Га­ли­ны Ба­зий – спу­стя мно­го лет они с Вик­то­ром сно­ва встре­ти­лись и воз­об­но­ви­ли от­но­ше­ния. Но же­нить­ся он не то­ро­пил­ся: глав­ной жен­щи­ной в его жиз­ни оста­ва­лась ма­ма, Зи­на­и­да Ни­ко­ла­ев­на. Толь­ко по­сле ее смер­ти, 4 ян­ва­ря 1972 го­да, Вик­тор Не­кра­сов и Галина Ба­зий офи­ци­аль­но ста­ли му­жем и же­ной – им обо­им бы­ло око­ло ше­сти­де­ся­ти. В 50-60-е квар­ти­ра Вик­то­ра Не­кра­со­ва на Кре­ща­ти­ке, в Пас­са­же, ко­то­рую ему вы­де­ли­ли как ла­у­ре­а­ту Ста­лин­ской пре­мии, бы­ла ме­стом сбо­ра воль­но­дум­ной ин­тел­ли­ген­ции, ки­ев­ской и при­ез­жей. Не­кра­сов обо­жал во­дить го­стей, мос­ков­ских и за­ру­беж­ных, по Ки­е­ву, го­ро­ду, ко­то­рый очень лю­бил и знал луч­ше ко­го бы то ни бы­ло. Мно­же­ство со­вре­мен­ни­ков оста­ви­ли вос­по­ми­на­ния о нем: встре­ча с Не­кра­со­вым, да­же ми­мо­лет­ная, бы­ла яр­ким со­бы­ти­ем. Пи­са­те­ля за­пом­ни­ли од­но­вре­мен­но про­стым и ари­сто­кра­тич­ным, юно­ше­ски под­тя­ну­тым, эда­ким муш­ке­те­ром и фрон­де­ром, а глав­ное, че­ло­ве­ком, на­де­лен­ным по­ра­зи­тель­ной внут­рен­ней сво­бо­дой. Вик­тор Не­кра­сов опуб­ли­ко­вал по­весть «В род­ном го­ро­де», несколь­ко рас­ска­зов, ро­ман «Ки­ра Геор­ги­ев­на». Ста­лин­ско­му ла­у­ре­а­ту, ему до поры до вре­ме­ни мож­но бы­ло все. В 1960-м он вы­сту­пил в «Ли­те­ра­тур­ной га­зе­те» со ста­тьей «Почему это не сде­ла­но?», где тре­бо­вал уста­нов­ле­ния па­мят­ни­ка жерт­вам Ба­бье­го Яра и рез­ко кри­ти­ко­вал пра­ви­тель­ствен­ный про­ект за­сы­пать овраг и по­стро­ить там ста­ди­он: «На ме­сте ве­ли­чай­шей тра­ге­дии рез­вить­ся и иг­рать в фут­бол?» Че­рез шесть лет на сти­хий­ном ми­тин­ге в честь 25-лет­ней го­дов­щи­ны тра­ге­дии Ба­бье­го Яра Вик­тор Не­кра­сов, уже опаль­ный, в от­вет на об­ви­не­ния в си­о­низ­ме ска­жет зна­ме­ни­тые сло­ва: «Здесь рас­стре­ля­ны лю­ди раз­ных на­ци­о­наль­но­стей, но толь­ко евреи бы­ли уби­ты за то, что они – евреи». В кон­це 50-х – на­ча­ле 60-х Вик­то­ра Не­кра­со­ва еще вы­пус­ка­ли за гра­ни­цу в со­ста­ве пи­са­тель­ских де­ле­га­ций: он по­бы­вал во Фран­ции, в Ита­лии, в США. И, ра­зу­ме­ет­ся, опуб­ли­ко­вал пу­те­вые за­мет­ки под на­зва­ни­ем «По ту сто­ро­ну океана». Они вы­шли в жур­на­ле «Но­вый мир» в кон­це 1962 го­да. По мне­нию мно­гих

со­вре­мен­ни­ков, имен­но по­сле этой пуб­ли­ка­ции свер­ху бы­ла да­на от­маш­ка «то­пить» Не­кра­со­ва.

«В. Не­кра­со­ву по­нра­ви­лись небо­скре­бы на Золотом Бе­ре­гу в Чи­ка­го. Мож­но дать справ­ку: один квад­рат­ный фут в этих зда­ни­ях сто­ит что-то око­ло 20 ты­сяч дол­ла­ров. Есте­ствен­но, что квар­тир­ная пла­та в этом рай­оне по кар­ма­ну толь­ко мил­ли­о­не­рам. По­это­му про­ти­во­по­став­лять их ар­хи­тек­ту­ру мос­ков­ским Че­ре­муш­кам по мень­шей ме­ре неле­по. И уже со­вер­шен­но непо­нят­но, как умуд­рил­ся со­вет­ский пи­са­тель не уви­деть ра­зи­тель­ных со­ци­аль­ных кон­тра­стов и клас­со­вых про­ти­во­ре­чий аме­ри­кан­ской жиз­ни, во­ен­но­го пси­хо­за, раз­жи­га­е­мо­го им­пе­ри­а­ли­сти­че­ски­ми кру­га­ми. Вот уж, дей­стви­тель­но, при­е­хал ту­рист с тро­сточ­кой». «Ре­пли­ка» под на­зва­ни­ем «Ту­рист с тро­сточ­кой» бы­ла опуб­ли­ко­ва­на в га­зе­те «Из­ве­стия» в ян­ва­ре 1963-го ано­ним­но. Имя ав­то­ра, оче­вид­но, ис­пол­нив­ше­го за­каз, ста­ло из­вест­но поз­же – это был жур­на­лист-меж­ду­на­род­ник Мэ­лор Сту­руа. А в мар­те Вик­то­ра за­клей­мил на встре­че с пи­са­те­ля­ми уже лич­но Ни­ки­та Сер­ге­е­вич Хру­щев: «Не­кра­сов, да не тот!» Хру­щев уже то­гда пред­ла­гал ис­клю­чить Не­кра­со­ва из пар­тии, но бла­го­да­ря за­ступ­ни­че­ству ком­му­ни­ста Паль­ми­ро То­льят­ти, ита­льян­ско­го дру­га «ту­ри­ста с тро­сточ­кой», обо­шлось стро­гим вы­го­во­ром. Сле­ду­ю­щее де­ся­ти­ле­тие Вик­тор Не­кра­сов про­вел уже не ста­лин­ским ла­у­ре­а­том, ко­то­ро­му мно­гое про­ща­ли, а по­до­зри­тель­ным эле­мен­том, чуж­дым со­вет­ской дей­стви­тель­но­сти. Пе­ча­та­ли его из­ред­ка и со скри­пом, ре­гу­ляр­но «про­ра­ба­ты­ва­ли» и дер­жа­ли под неглас­ным на­блю­де­ни­ем. Но сти­ля жиз­ни он не из­ме­нил – на­о­бо­рот, стал все ча­ще и твер­же вы­ра­жать пуб­лич­но граж­дан­скую по­зи­цию. Не­кра­сов кон­так­ти­ро­вал с ки­ев­ски­ми и мос­ков­ски­ми дис­си­ден­та­ми: Алек­сан­дром Сол­же­ни­цы­ным, Пет­ром Гри­го­рен­ко, Се­ме­ном Глуз­ма­ном, Ива­ном Дзю­бой, Ива­ном Свет­лич­ным, Лео­ни­дом Плю­щом, Вя­че­сла­вом Чор­но­во­лом,

Муста­фой Дже­ми­ле­вым. Он под­пи­сал «Ки­ев­ское пись­мо» про­тив ре­а­би­ли­та­ции ста­ли­низ­ма в СССР, под­пи­сы­вал­ся в за­щи­ту Си­няв­ско­го и Да­ни­э­ля, вы­сту­пил про­тив втор­же­ния со­вет­ских войск в Че­хо­сло­ва­кию, про­тив го­не­ний «укра­ин­ских националистов», встре­чал­ся с за­ру­беж­ны­ми пра­во­за­щит­ни­ка­ми. В ру­ках КГБ ока­за­лись несколь­ко сам­из­да­тов­ских рас­ска­зов Вик­то­ра Не­кра­со­ва, в том чис­ле юмо­рес­ка «Ко­роль в НьюЙор­ке», ге­ро­ем ко­то­рой был Алек­сей Ко­сы­гин, вто­рой человек в стране по­сле Бреж­не­ва. Про­тив пи­са­те­ля бы­ло воз­буж­де­но уго­лов­ное де­ло №62 по ста­тье «об ан­ти­со­вет­ской аги­та­ции и про­па­ган­де», пред­по­ла­гав­шей срок до се­ми лет в ла­ге­рях стро­го­го ре­жи­ма.

В 1971 го­ду был рас­сы­пан уже на­бран­ный в ти­по­гра­фии двух­том­ник Вик­то­ра Не­кра­со­ва, на­ло­жен за­прет на из­да­ние его про­из­ве­де­ний, кни­ги пи­са­те­ля изъ­яли из биб­лио­тек. А в ян­ва­ре 1972-го ки­ев­ский КГБ осуществил спе­цо­пе­ра­цию, в хо­де ко­то­рой бы­ли аре­сто­ва­ны мно­гие дис­си­ден­ты. При­хо­ди­ли и к Не­кра­со­ву, по­ка на веж­ли­вую бе­се­ду, пред­ла­гая доб­ро­воль­но по­де­лить­ся име­ю­щим­ся сам­из­да­том и за­ру­беж­ны­ми «ан­ти­со­вет­ски­ми» из­да­ни­я­ми. Че­рез год его все-та­ки ис­клю­чи­ли из ря­дов КПСС. А слеж­ку за со­бой пи­са­тель в на­ча­ле се­ми­де­ся­тых за­ме­чал неод­но­крат­но, хо­тя и от­но­сил­ся к это­му иро­ни­че­ски.

17 ян­ва­ря 1974 го­да к Вик­то­ру Не­кра­со­ву при­шли уже все­рьез. Обыск про­дол­жал­ся непре­рыв­но в те­че­ние 42 ча­сов, один из ка­геби­стов да­же вы­хо­дил гу­лять с Джуль­кой, со­ба­кой Не­кра­со­вых – хо­зя­ев из квар­ти­ры не вы­пус­ка­ли. В ито­ге из до­му вы­во­лок­ли семь меш­ков: ру­ко­пи­си, бу­ма­ги, сам­из­дат, из­дан­ная на за­па­де ли­те­ра­ту­ра и «бур­жу­аз­ные» грам­пла­стин­ки, ко­то­рые па­да­ли и рас­ка­лы­ва­лись на сту­пень­ках. «Я мог бы в этом пись­ме пе­ре­чис­лить все то по­лез­ное, что я, на мой взгляд, сде­лал для сво­ей Ро­ди­ны, но все это, как я ви­жу, во вни­ма­ние не при­ни­ма­ет­ся. Я стал неуго­ден. Ко­му – не знаю. Но тер­петь боль­ше оскорб­ле­ний не мо­гу. Я вы­нуж­ден ре­шить­ся на шаг, на ко­то­рый я бы ни­ко­гда при иных усло­ви­ях не ре­шил­ся. Я хо­чу по­лу­чить разрешение на вы­езд из стра­ны сро­ком на два го­да». Пись­мо та­ко­го со­дер­жа­ния, ад­ре­со­ван­ное Бреж­не­ву, от­пе­ча­тал од­ним паль­цем на ма­шин­ке па­сы­нок Не­кра­со­ва Вик­тор Кон­ды­рев. В сво­ей кни­ге об от­чи­ме он вспо­ми­нал, что сто­и­ло Не­кра­со­ву по­пасть под кол­пак КГБ, как от него от­вер­ну­лись по­чти все дру­зья, да­же в дис­си­дент­ских кру­гах. Слеж­ка за пи­са­те­лем ста­ла по­сто­ян­ной, несколь­ко раз его за­дер­жи­ва­ла ми­ли­ция, од­на­жды да­же про­дер­жа­ли в от­де­ле­нии до утра, не объ­яс­няя при­чин. Не­кра­сов ре­шил уехать, и ему раз­ре­ши­ли: «вряд ли смо­жет за границей иг­рать за­мет­ную роль в ан­ти­со­вет­ской эми­гра­ции». 12 сен­тяб­ря 1974-го Вик­тор Не­кра­сов и Галина Ба­зий вы­ле­те­ли из Бор­испо­ля и при­зем­ли­лись вц юри­хе (в Швей­ца­рии жил дя­дя Не­кра­со­ва Ни­ко­лай Улья­нов). На­ча­лись три­на­дцать лет со­вер­шен­но дру­гой жиз­ни.

«По дру­зьям ску­чаю, но не по стране, – го­во­рил Не­кра­сов в ин­тер­вью па­риж­ско­му дру­гу, сла­ви­сту Жор­жу Ни­ва. – Каж­дый день я все боль­ше люб­лю Па­риж, его ма­лень­кие кри­вые улоч­ки, ка­фе, пло­щадь Сен-жорж... Ты зна­ешь, я ведь жи­ву в Па­ри­же Мо­пас­са­на». Его по­яв­ле­ние в Швей­ца­рии, а че­рез ме­сяц в Па­ри­же бы­ло три­ум­фаль­ным: Не­кра­сов пе­ре­зна­ко­мил­ся со всей рус­ской

эми­гра­ци­ей, его бук­валь­но рва­ли на ча­сти, бра­ли ин­тер­вью, пред­ла­га­ли пуб­ли­ко­вать. Жил он сна­ча­ла у Ан­дрея Си­няв­ско­го, а за­тем въе­хал в но­вую квар­ти­ру на ули­це Ла­брюй­ер – слиш­ком ма­лень­кую для пя­ти человек (к Вик­то­ру и Га­лине че­рез неко­то­рое вре­мя смог­ли при­е­хать Кон­ды­рев с же­ной и сы­ном), но за­то в на­сто­я­щем ста­ром Па­ри­же! Огром­ную двух­этаж­ную квар­ти­ру-сту­дию в но­вом рай­оне, пред­ло­жен­ную сна­ча­ла па­риж­ской мэ­ри­ей, Не­кра­сов от­верг, че­го се­мья дол­го не мог­ла ему про­стить. Фран­ция встре­ча­ла эми­гран­тов так на­зы­ва­е­мой тре­тьей вол­ны доб­ро­же­ла­тель­но: им по­ла­га­лось и жи­лье, и со­ци­аль­ное по­со­бие, а глав­ное, нан­се­нов­ские пас­пор­та, да­вав­шие воз­мож­ность пу­те­ше­ство­вать по все­му ми­ру. Этой воз­мож­но­стью за­яд­лый пу­те­ше­ствен­ник Вик­тор Не­кра­сов поль­зо­вал­ся на пол­ную ка­туш­ку: объ­ез­дил прак­ти­че­ски всю Ев­ро­пу, по­бы­вал та­к­же в Япо­нии, Ав­стра­лии и Но­вой Зе­лан­дии. А ко­гда од­на­жды вы­па­ла вне­зап­ная ока­зия сле­тать на кон­фе­рен­цию на Га­вайи, в Го­но­лу­лу, из­за че­го Не­кра­сов про­пу­стил сва­дьбу до­че­ри Га­ли­ны Виш­нев­ской, все ре­ши­ли, что «Го­но­лу­лу» – эв­фе­мизм за­поя. В 1975 го­ду Вик­тор Не­кра­сов пы­тал­ся ле­чить бо­ли в спине го­ря­чей ван­ной, не об­ра­ща­ясь к вра­чам, и в ре­зуль­та­те чуть не умер от пе­ри­то­ни­та. Ко­гда ему де­ла­ли од­ну операцию за дру­гой, друг Ан­дрей Си­няв­ский из ма­ги­че­ских со­об­ра­же­ний на­пи­сал некро­лог, ко­то­рый по­том по­да­рил чу­дом вы­жив­ше­му пи­са­те­лю. В эми­гра­ции Вик­тор Не­кра­сов из­дал сбор­ни­ки «За­пис­ки зе­ва­ки», «Взгляд и нечто», «По обе сто­ро­ны сте­ны», «Из даль­них стран­ствий воз­вра­тясь», по­весть «Са­пер­ли­по­пет, или Ес­ли бы да ка­бы, да во рту рос­ли гри­бы...», «Маленькая пе­чаль­ная по- весть». Кро­ме то­го, он ре­гу­ляр­но пуб­ли­ко­вал ста­тьи в эми­грант­ских из­да­ни­ях, вел про­грам­му на ра­дио «Сво­бо­да». Он ста­рал­ся дер­жать­ся в сто­роне от бур­ных эми­грант­ских ба­та­лий и слож­но­со­чи­нен­ных аль­ян­сов. «Но не тут-то бы­ло! – пи­сал Вик­тор Кон­ды­рев. – На­до бы­ло и здесь, вда­ли от СССР, вы­би­рать сто­ро­ну бар­ри­кад, ла­герь и стан! А он хо­тел жить в со­гла­сии и пи­сать се­бе по­ти­хонь­ку, в свое удо­воль­ствие. Его пи­са­ния по­хо­ди­ли на за­столь­ную бе­се­ду, на нето­роп­ли­вый раз­го­вор во вре­мя про­гул­ки, на за­нят­ный треп на кухне за ча­ем, на ти­хий мо­но­лог на пе­соч­ке у мо­ря, ко­гда есть вре­мя рас­ска­зать ин­те­рес­ные ве­щи». Вес­ной 1987-го у Не­кра­со­ва ди­а­гно­сти­ро­ва­ли неопе­ра­бель­ный рак лег­ких. Ди­а­гноз по­на­ча­лу пы­та­лись скры­вать да­же от него са­мо­го, но вско­ре о нем уже зна­ли все. Пи­са­тель про­шел два кур­са хи­мио­те­ра­пии в па­риж­ских кли­ни­ках; ле­ча­щий врач раз­ре­шал Не­кра­со­ву и вы­пив­ку, и ку­ре­ние – все, от че­го ему мог­ло субъ­ек­тив­но стать лег­че, ведь по боль­шо­му сче­ту бы­ло уже все рав­но. Вик­тор Не­кра­сов умер 3 сен­тяб­ря в кли­ни­ке па­риж­ско­го при­го­ро­да Жан­тийи. За два дня до его смер­ти со­вет­ская га­зе­та «Мос­ков­ские новости» опуб­ли­ко­ва­ла ста­тью Вя­че­сла­ва Кон­дра­тье­ва, где впер­вые за два­дцать лет бы­ло упо­мя­ну­то за­пре­щен­ное на ро­дине имя пи­са­те­ля и го­во­ри­лось, что по­весть «В око­пах Ста­лин­гра­да» во­шла в зо­ло­той фонд рус­ской ли­те­ра­ту­ры, и ее на­до обя­за­тель­но пе­ре­из­дать. Жур­на­лист­ка ра­дио «Сво­бо­да» Фа­ти­ма Сал­ка­за­но­ва успе­ла про­чи­тать Не­кра­со­ву эту ста­тью.

На раз­во­ро­те cле­ва на­пра­во: дочь Аме­део и Жан­ны – Жан­на Мо­ди­лья­ни воз­ле порт­ре­тов сво­ей ма­те­ри, на­ри­со­ван­ных от­цом; порт­рет Жа­на Ко­кто. 1916

Ро­ди­те­ли Аме­део – Фла­ми­нио Мо­ди­лья­ни и Ев­ге­ния Гар­сен. 1884 На стра­ни­це спра­ва – Гим­на­зия Ник­ко­ли­ниГе­рац­ци в Ли­вор­но

Дом, в ко­то­ром жи­ла се­мья Мо­ди­лья­ни в Ли­вор­но. Фо­то­гра­фия 1903 го­да

«Еврей­ка». 1908

Оскар Ги­лья. Порт­рет Лле­ве­ли­на Ллой­да. 1907 Все трое – вме­сте с Мо­ди­лья­ни – учи­лись од­но­вре­мен­но в шко­ле Гу­льель­мо Ми­ке­ли в Ли­вор­но

Аме­део Мо­ди­лья­ни во вре­мя пре­бы­ва­ния в Ве­не­ции. 1903

«Порт­рет муж­чи­ны в шля­пе» (Хо­се Па­че­ко), 1915

Ху­дож­ник в 1918 го­ду

Сле­ва на­пра­во: од­на из скульп­тур­ных ра­бот Аме­део Мо­ди­лья­ни – «Го­ло­ва». 1911-1913; «Чер­ное пла­тье». 1918

Свер­ху вниз: «Ка­ри­а­ти­да». 1913; «Боль­шой крас­ный бюст ». 1913

Свер­ху вниз: порт­рет Лео­поль­да Збо­ров­ски. 1917; Аме­део Мо­ди­лья­ни, Па­б­ло Пи­кассо и Ан­дре Саль­мон. Мон­мартр, 1916. Фо­то­гра­фи­ро­вал Жан Ко­кто. На стра­ни­це спра­ва – «Об­на­жен­ная». 1918

Newspapers in Russian

Newspapers from Ukraine

© PressReader. All rights reserved.