АЛЬ­ФРЕД де  МЮС­СЕ: ТАЙ­НА БЕ­ЛО­ГО ДРОЗ­ДА

Lichnosti - - Блай -

«Musset взял, ка­жет­ся, на се­бя обя­зан­ность вос­пе­вать од­ни смерт­ные гре­хи, убий­ства и пре­лю­бо­де­я­ние. Сла­до­страст­ные кар­ти­ны, ко­и­ми на­пол­не­ны его сти­хо­тво­ре­ния, пре­вос­хо­дят, мо­жет быть, сво­ею жи­во­стию са­мые об­на­жен­ные опи­са­ния по­кой­но­го Парни. О  нрав­ствен­но­сти он и не ду­ма­ет, над нра­во­уче­ни­ем из­де­ва­ет­ся и, к несча­стию, чрез­вы­чай­но ми­ло, с важ­ным алек­сан­дрий­ским сти­хом чи­нит­ся как нель­зя ме­нее, ло­ма­ет его и ко­вер­ка­ет так, что ужас и жа­лость.(...) Как же при­ня­ли мо­ло­до­го про­каз­ни­ка? За него страш­но. Ка­жет­ся, ви­дишь него­до­ва­ние жур­на­лов и все фе­ру­лы, под­ня­тые на него. Ни­чуть не бы­ва­ло. От­кро­вен­ная ша­лость лю­без­но­го по­ве­сы так изу­ми­ла, так по­нра­ви­лась, что кри­ти­ка не толь­ко его не по­бра­ни­ла, но еще са­ма взя­лась его оправ­ды­вать». Алек­сандр Пуш­кин. об Аль­фре­де де Мюс­се

ЗА­МОК С ПРИВИДЕНИЯМИ Аль­фред де Мюс­се, по­эт и дво­ря­нин, гор­дил­ся сво­ей ро­до­слов­ной и при­леж­но изу­чал фа­миль­ную ге­не­а­ло­гию. В част­но­сти, сре­ди сво­их даль­них пред­ков по­эт об­на­ру­жил кол­ле­гу из эпо­хи Воз­рож­де­ния Ио­ахи­ма дю Бел­ле, Кас­сан­дру Саль­ви­а­ти, воз­люб­лен­ную и му­зу дру­го­го ли­ри­ка той же эпо­хи Пье­ра де Рон­са­ра, и да­же са­му Жан­ну д’арк. Отец на­ше­го ге­роя, Вик­тор-до­на­тьен Мюс­се-па­те, был ари­сто­кра­том ли­бе­раль­ных взгля­дов, воз­глав­лял во­ен­ное ве­дом­ство, а для ду­ши за­ни­мал­ся ли­те­ра­тур­но-из­да­тель­ской де­я­тель­но­стью – в част­но­сти, вы­пу­стил со­бра­ние со­чи­не­ний Жан-жа­ка Рус­со и на­пи­сал его био­гра­фию. Его же­ну зва­ли Эд­ми-кло­детт-кри­стин Гай­от-де-гер­бье, а де­тей у них бы­ло трое: сы­но­вья Поль-эдм и Аль­фред и дочь Шар­лот­та-аме­лиЭр­мине (еще од­на де­воч­ка умер­ла в мла­ден­че­стве). Аль­фред де Мюс­се по­явил­ся на свет 11 де­каб­ря 1810 го­да, в са­мом цен­тре Па­ри­жа, на ули­це Ной­ерс, ко­то­рая че­рез несколь­ко де­ся­ти­ле­тий вли­лась в буль­вар Сен-жер­мен. Крест­ным от­цом маль­чи­ка был его род­ствен­ник, то­же ли­те­ра­тор Мюс­се де Ко­нье, в сред­не­ве­ко­вом зам­ке ко­то­ро­го Аль­фред ча­сто го­стил ле­том – эта ло­ка­ция поз­же по­явит­ся в его бал­ла­дах и пье­сах.

Де­вя­ти­лет­не­го Аль­фре­да от­да­ли учить­ся в пре­стиж­ный сто­лич­ный ли­цей Ген­ри­ха IV, где его од­но­каш­ни­ком стал гер­цог Фер­ди­нанд-фи­липп, по­то­мок Ор­ле­ан­ской вет­ви Бур­бо­нов и бу­ду­щий на­след­ник пре­сто­ла, учив­ший­ся там на­равне с обыч­ны­ми детьми, – они с Мюс­се по­дру­жи­лись на всю жизнь. Учил­ся Аль­фред не слиш­ком ста­ра­тель­но, но лег­ко, осо­бен­но успеш­но да­ва­лись ему гу­ма­ни­тар­ные пред­ме­ты: ис­то­рия, ла­тынь, фи­ло­со­фия, клас­си­че­ская ли­те­ра­ту­ра. Ре­бен­ком он был бо­лез­нен­ным и впе­чат­ли­тель­ным, под­вер­жен­ным нерв­ным сры­вам. В 1827-м Мюс­се окон­чил по­след­ний, фи­ло­соф­ский класс ли­цея, по­лу­чив вто­рой приз за свою дис­сер­та­цию на ла­ты­ни, и на­чал ис­кать се­бя. Он от­верг Эколь По­ли­тех­ник, ку­да по­сту­пил его друг-гер­цог, вы­брал бы­ло юрис­пру­ден­цию, но быст­ро ее бро­сил. За­тем по­про­бо­вал ме­ди­ци­ну, но на пер­вом же вскры­тии тру­па ед­ва не по­те­рял со­зна­ние, и от ка­рье­ры врача ка­те­го­ри­че­ски от­ка­зал­ся. То­гда юно­ша об­ра­тил­ся к изящ­ным ис­кус­ствам – это ока­за­лось ему бли­же. Он учил­ся жи­во­пи­си, непло­хо ко­пи­ро­вал кар­ти­ны ста­рых ма­сте­ров, му­зи­ци­ро­вал – но вый­ти на про­фес­си­о­наль­ный уро­вень не по­лу­ча­лось, тру­до­лю­би­ем юный де Мюс­се не от­ли­чал­ся ни­ко­гда. Он за­нял­ся тем, что уда­ва­лось ему иг­ра­ю­чи, на од­ном та­лан­те – ли­те­ра­ту­рой.

ГОЛУБОГЛАЗЫЙ РОМАНТИК Юные го­ды Аль­фре­да де Мюс­се при­шлись на бур­ный пе­ри­од в ис­то­рии Фран­ции; впро­чем, на его ве­ку он так и не

кон­чил­ся. Ро­дил­ся по­эт еще в Пер­вой им­пе­рии, при На­по­леоне Бо­на­пар­те. По­сле ре­став­ра­ции Бур­бо­нов и окон­ча­тель­но­го по­ра­же­ния На­по­лео­на в 1815 го­ду в стране на­чал­ся так на­зы­ва­е­мый «дол­гий ХІХ век». «Каж­дый гла­ва го­су­дар­ства с 1814 по 1873 про­вел часть сво­ей жиз­ни в из­гна­нии, – пи­сал ан­глий­ский ис­то­рик Ро­берт Томбс. – Каж­дый но­вый ре­жим ста­вил сво­ей це­лью сдер­жи­ва­ние ис­пан­ской или рос­сий­ской по­ли­ти­ки. Да­же в мир­ное вре­мя пра­ви­тель­ства сме­ня­лись раз в несколь­ко ме­ся­цев. В ме­нее мир­ные вре­ме­на по­ли­ти­че­ски мо­ти­ви­ро­ван­ные убий­ства, тю­рем­ные за­клю­че­ния и де­пор­та­ции ста­но­ви­лись неис­чис­ли­мы». К кон­цу два­дца­тых XIX ве­ка мо­нар­хия Бур­бо­нов уже тре­ща­ла по швам, в вер­хуш­ке то и де­ло на­зре­ва­ли за­го­во­ры, в на­ро­де рос­ло недо­воль­ство, уве­рен­но­сти в зав­траш­нем дне не бы­ло ни у ко­го. Ли­те­ра­ту­ра от­ве­ти­ла бур­ной вспыш­кой ро­ман­тиз­ма, где гор­дый и непо­ня­тый ге­рой-оди­ноч­ка про­ти­во­сто­ял об­сто­я­тель­ствам, об­ще­ству и сти­хи­ям – на­прав­ле­ние эпо­хе за­дал лорд Бай­рон, умер­ший в Гре­ции в 1824-м. Во фран­цуз­ской ли­те­ра­ту­ре зна­мя ро­ман­тиз­ма под­ня­ли Ла­мар­тин, Ви­ньи, Сент-бев, Но­дье, Гю­го, Ме­ри­ме, бра­тья Эмиль и Ан­то­ни Де­шан и мно­гие дру­гие. Сем­на­дца­ти­лет­ний Аль­фред де Мюс­се во­шел в ли­те­ра­тур­ные сфе­ры, на­чав по­се­щать со­бра­ния па­риж­ско­го по­э­ти­че­ско­го са­ло­на «Се­накль» и са­ло­на Шар­ля Но­дье в биб­лио­те­ке Ар­се­на­ла, и сра­зу об­ра­тил на се­бя при­сталь­ное вни­ма­ние – как сти­ха­ми, так и внеш­но­стью. Мюс­се был юн, кра­сив, бе­ло­кур и го­лу­бо­глаз, он вы­гля­дел да­же мо­ло­же сво­их лет – на­ив­ным ре­бен­ком, чем бу­дет успеш­но поль­зо­вать­ся не один год. Про­те­жи­ро­вал мо­ло­до­му по­эту Поль Фу­ше, шу­рин Вик­то­ра Гю­го, а Сент-бев, ли­те­ра­тур­ный кри­тик и один из глав­ных то­гдаш­них ав­то­ри­те­тов в ро­ман­ти­че­ской по­э­зии, пер­вым, не ме­ло­чась, на­звал юно­го по­эта ге­ни­ем. Поз­же он вспо­ми­нал: «Сре­ди нас по­явил­ся ре­бе­нок, по­ис­ти­не ге­ни­аль­ный. (...) Это бы­ла са­ма вес­на, вес­на по­э­зии, осле­пи­тель­ная в сво­ем блес­ке, это был иде­аль­ный об­раз юно­го ге­ния».

МО­ЛО­ДОЙ ПРОКАЗНИК 31 ав­гу­ста 1828 го­да Аль­фред де Мюс­се де­бю­ти­ро­вал в пе­ча­ти: ди­жон­ская га­зе­та «Про­вин­ци­ал» опуб­ли­ко­ва­ла его бал­ла­ду «Сно­ви­де­ние», под­пи­сан­ную ини­ци­а­ла­ми А. Д.М. А че­рез год, в 1829-м, уви­де­ла свет и пер­вая кни­га мо­ло­до­го

ге­ния под на­зва­ни­ем «Ис­пан­ские и ита­льян­ские по­ве­сти», ку­да во­шли стан­сы, бал­ла­ды и по­э­мы о ста­рин­ных зам­ках и мо­на­сты­рях, ис­пан­ских кра­са­ви­цах и ве­не­ци­ан­ских ка­на­лах, сти­хо­твор­ные дра­мы «Дон Па­эз» и «Пор­ция» (обе окан­чи­ва­лись ги­бе­лью ро­ман­ти­че­ских влюб­лен­ных), тра­ге­дия «Ка­шта­ны из ог­ня». От кол­лег-ро­ман­ти­ков де Мюс­се от­ли­ча­ла от­кро­вен­ность в эро­ти­ке, а глав­ное – убий­ствен­ная иро­ния, ни­ве­ли­ро­вав­шая дра­ма­тизм стра­стей. Фри­воль­ный и эпа­таж­ный, сбор­ник тем не ме­нее был при­нят вос­тор­жен­но – к удив­ле­нию Пуш­ки­на, ко­то­рый де­бют­ную кни­гу мо­ло­до­го фран­цу­за про­чел с яв­ным удо­воль­стви­ем, од­на­ко не ожи­дал, что она по­нра­вит­ся и па­риж­ским кри­ти­кам. «Сла­ва Бо­гу! Дав­но бы так», – пи­сал в да­ле­кой Рос­сии Алек­сандр Сер­ге­е­вич. В по­э­ти­че­ских кру­гах по­го­ва­ри­ва­ли, буд­то ис­пан­ская те­ма по­яви­лась в твор­че­стве мо­ло­до­го де Мюс­се не слу­чай­но, а в ре­зуль­та­те страст­но­го ро­ма­на с ис­пан­кой, мар­ки­зой Де­ла­карт, до­че­рью из­вест­но­го скуль­пто­ра ба­ро­на Бо­зио. Вос­пи­тан­ная в мо­на­сты­ре, де­вуш­ка ра­ди об­ре­те­ния сво­бо­ды вы­шла за­муж за че­ло­ве­ка на­мно­го стар­ше ее и уже в ста­ту­се за­муж­ней

жен­щи­ны пе­ре­еха­ла в Па­риж, где ста­ла звез­дой выс­ше­го об­ще­ства и по­лу­чи­ла про­зви­ще «Ль­ви­ца Бар­се­ло­ны» – по од­ной из вер­сий, при­ду­мал его сам Аль­фред де Мюс­се. Он влю­бил­ся в кра­са­ви­цу Де­ла­карт, ко­гда она эпа­ти­ро­ва­ла высший свет, по­явив­шись на ба­лу-мас­ка­ра­де в ко­стю­ме Ги­ме­нея – ро­зо­вом га­зо­вом пла­тье, нис­па­да­ю­щем склад­ка­ми, но по­лу­про­зрач­ном и весь­ма от­кро­вен­ном. Де­ла­карт пред­став­ля­ла всем во­сем­на­дца­ти­лет­не­го по­эта сво­им па­жом, но до­воль­но быст­ро пе­ре­клю­чи­лась на дру­го­го ка­ва­ле­ра. Что же до Аль­фре­да де Мюс­се, то он ско­ро приобрел сла­ву лю­бим­ца жен­щин и по­жи­ра­те­ля сер­дец, ко­то­рый ви­дит жен­ское ко­вар­ство на­сквозь. «Лю­бовь для на­ших жен­щин, – го­во­рил он, – это иг­ра в об­ман, иг­ра в прят­ки... тай­ная и под­лая ко­ме­дия». В свет­ских са­ло­нах, где со­би­ра­лась да­ле­кая от ис­кус­ства пре­сы­щен­ная зо­ло­тая мо­ло­дежь, он бли­стал ни­чуть не ме­нее яр­ко, чем в по­э­ти­че­ских, сре­ди кол­лег по пе­ру. О его эс­ка­па­дах хо­ди­ли ле­ген­ды: на­при­мер, од­на­жды, по­лу­чив гонорар в 4000 фран­ков, Аль­фред де Мюс­се небреж­но спу­стил его за один ве­чер на обед с пя­тью жен­щи­на­ми лег­ко­го по­ве­де­ния. Сент-бев ком­мен­ти­ро­вал этот слу­чай так: «Са­мый зна­чи­тель­ный упрек, ко­то­рый я вы­ска­зы­ваю Мюс­се, ко­гда он за­хо­тел поз­во­лить се­бе этот ка­приз во­об­ра­же­ния и во­пло­тить, хо­тя бы один раз, свой иде­ал ор­гии, со­сто­ит в том, что он при­шел ту­да уже пья­ным и бу­дучи не в со­сто­я­нии мо­раль­но на­сла­дить­ся сво­им ис­пол­нив­шим­ся же­ла­ни­ем. Да­же непри­стой­но­сти сле­ду­ет де­лать де­ли­кат­но». Аль­фред де Мюс­се вел бес­по­ря­доч­ный об­раз жиз­ни, с од­ной сто­ро­ны, вро­де бы празд­ный, с дру­гой – на из­нос. Рас­ска­зы­ва­ли, что он мог, про­ве­дя це­лый день в свет­ском об­ще­стве, прий­ти до­мой и за­сесть на всю ночь за пись­мен­ный стол, по­сле че­го па­дал за­мерт­во. Вос­ста­нав­ли­вать­ся по­мо­га­ли сти­му­ля­то­ры: сна­ча­ла шам­пан­ское, за­тем кое-что по­креп­че. «Ко­гда он пьян, то со­вер­шен­но оча­ро­ва­те­лен», – пи­сал о кол­ле­ге Про­спер Ме­ри­ме. По мне­нию мно­гих био­гра­фов, к два­дца­ти го­дам Аль­фред де Мюс­се был уже за­кон­чен­ным ал­ко­го­ли­ком. Ба­ло­вал­ся он и мод­ным то­гда опи­умом.

ПО ЭТ И КО­РОЛЬ В июле 1830 го­да во Фран­ции про­изо­шла бур­жу­аз­ная ре­во­лю­ция, из­вест­ная как «Три слав­ных дня» или Июль­ская мо­нар­хия. По­след­ний из Бур­бо­нов, ко­роль Карл Х, от­рек­ся

от пре­сто­ла, и его ме­сто за­нял гер­цог Ор­ле­ан­ский, «ко­роль-граж­да­нин» Лу­иФи­липп, взо­шед­ший на пре­стол под по­пу­лист­ским ло­зун­гом «Луи-фи­липп – луч­шая рес­пуб­ли­ка». Аль­фред де Мюс­се, в от­ли­чие от мно­гих кол­лег-ро­ман­ти­ков, вос­тор­жен­ны­ми ода­ми ре­во­лю­ции не от­ме­тил­ся. Не пи­тая доб­рых чувств к сверг­ну­то­му аб­со­лю­тиз­му, к но­вой вла­сти он то­же от­но­сил­ся скеп­ти­че­ски, пре­зи­рал бур­жу­аз­ный дух тор­га­ше­ства и власть де­нег, осо­бен­но в сфе­ре ис­кус­ства. В на­ча­ле трид­ца­тых де Мюс­се впер­вые по­про­бо­вал се­бя в ка­че­стве пуб­ли­ци­ста, вы­сту­пив на стра­ни­цах газеты «Тан » с се­ри­ей очер­ков под об­щим на­зва­ни­ем « Фан­та­сти­че­ское обо­зре­ние». От его остро­го иро­нич­но­го пе­ра до­ста­лось всем: и ста­рой ари­сто­кра­тии, и но­вой бур­жу­а­зии, и со­бра­тьям по це­ху, и пра­ви­тель­ству, и са­мо­му ко­ро­лю, ко­то­ро­го де Мюс­се изоб­ра­жал об­жо­рой и пья­ни­цей за­дол­го до то­го, как это ста­ло трен­дом и ка­ри­ка­ту­ри­сты пре­вра­ти­ли го­ло­ву Луи-фи­лип­па в гру­шу. Меж­ду тем сам Аль­фред ока­зал­ся в од­ном дру­же­ском ру­ко­по­жа­тии от Луи-фи­лип­па: сын ко­ро­ля Фер­ди­нан­дФи­липп по-преж­не­му оста­вал­ся его то­ва­ри­щем и пы­тал­ся по­спо­соб­ство­вать при­двор­ной ка­рье­ре од­но­каш­ни­ка. Эта те­ма по­ро­ди­ла нема­ло ис­то­ри­че­ских анек­до­тов о вза­и­мо­от­но­ше­ни­ях по­эта

и ко­ро­ля. На­при­мер, ко­гда по­сле од­но­го из по­ку­ше­ний на Луи-фи­лип­па (их бы­ло мно­же­ство) де Мюс­се на­пи­сал сти­хо­тво­ре­ние – от­нюдь не вер­но­под­дан­ни­че­ское, его и вправ­ду вдох­но­ви­ла эта ро­ман­ти­че­ская те­ма, – на­след­ник пре­сто­ла по­спе­шил по­ка­зать тво­ре­ние дру­га от­цу. Но Луи-фи­липп вос­тор­га не вы­ка­зал: он счел, что по­эт об­ра­ща­ет­ся к мо­нар­ху че­рес­чур фа­ми­льяр­но, до име­ни ав­то­ра по­про­сту не до­чи­тал. Поз­же Фер­ди­нанд-фи­липп все же пред­ста­вил Мюс­се ко двору. К удив­ле­нию по­след­не­го, ко­роль по­до­шел к нему с улыб­кой и спро­сил: «Вы толь­ко что из Жу­ан­ви­ля? Я рад вас ви­деть!» Аль­фред с улыб­кой скло­нил го­ло­ву, а поз­же недо­ра­зу­ме­ние вы­яс­ни­лось: некий де Мюс­се, один из его даль­них род­ствен­ни­ков, слу­жил в Жу­ан­ви­ле лес­ным ин­спек­то­ром. «Ко­роль-граж­да­нин» ни­че­го не смыс­лил в по­э­зии, но фа­ми­лии сво­их слу­жа­щих пом­нил. Впро­чем, озор­ник Аль­фред де Мюс­се ре­шил, что кол­ле­гам и при­двор­ным об этом знать необя­за­тель­но, и ко­гда ко­роль впо­след­ствии здо­ро­вал­ся с «лес­ным ин­спек­то­ром» на при­е­мах, при­ни­мал при­вет­ствия как долж­ное – до­сто­я­ние на­ции и ве­ли­кий по­эт, вхо­жий в близ­кий ко­ро­лев­ский круг. Его друг Фер­ди­нанд- Фи­липп, ме­це­нат и кол­лек­ци­о­нер пред­ме­тов ис­кус­ства, по­гиб в 1842 го­ду: раз­бил­ся, вы­прыг­нув из упряж­ки, ко­то­рую по­нес­ли взбе­сив­ши­е­ся ко­ни. Это

слу­чи­лось 13 июля – так на­звал свое сти­хо­тво­ре­ние на смерть дру­га Аль­фред де Мюс­се.

ТЕАТР В КРЕС­ЛЕ Наи­бо­лее бле­стя­щей ка­рье­рой для ли­те­ра­то­ра в то­гдаш­ней Фран­ции бы­ла сце­ни­че­ская – мод­ные дра­ма­тур­ги поль­зо­ва­лись лю­бо­вью пуб­ли­ки и хо­ро­шо за­ра­ба­ты­ва­ли. «Ес­ли бы пер­вые опы­ты Мюс­се в те­ат­ре ока­за­лись удач­ны­ми, он, быть мо­жет, че­рез несколь­ко лет стал бы лов­ким дра­ма­тур­гом, че­ло­ве­ком, вла­де­ю­щим сек­ре­та­ми ре­мес­ла, ко­то­рый без тру­да спо­со­бен со­чи­нить хо­ро­шо сде­лан­ную пье­су и ин­те­ре­су­ет­ся боль­ше тех­ни­кой дра­ма­тур­гии, чем ее по­э­зи­ей, – пи­сал Ан­дре Моруа. – Но мо­ло­до­му ав­то­ру повезло: его осви­ста­ли». Пье­са «Ве­не­ци­ан­ская ночь» бы­ла по­став­ле­на на сцене па­риж­ско­го те­ат­ра «Оде­он» 1 де­каб­ря 1830 го­да. В ней, ка­за­лось бы, име­лись все со­став­ля­ю­щие ро­ман­ти­че­ской дра­мы: бур­ные стра­сти, кин­жа­лы, ин­три­ги, – од­на­ко в фи­на­ле ге­рой, вме­сто то­го что­бы за­ко­лоть со­пер­ни­ка, невер­ную воз­люб­лен­ную или уто­пить­ся в ве­не­ци­ан­ском ка­на­ле, предо­став­лял сво­ей быв­шей неве­сте об­ре­сти сча­стье с со­пер­ни­ком, а сам при­со­еди­нял­ся к ве­се­лой ком­па­нии мо­ло­де­жи. Увы, то­гдаш­няя пуб­ли­ка не по­ни­ма­ла иро­нич­ных хэп­пи-эн­дов. К то­му же на пре­мье­ре слу­чил­ся кон­фуз: ак­три­са в бе­лом пла­тье по­до­шла слиш­ком близ­ко к све­же­окра­шен­ной ре­шет­ке, и оста­ток спек­так­ля иг­ра­ла в по­ло­са­той юб­ке под смех и свист пуб­ли­ки. Раз­до­са­до­ван­ный про­ва­лом, Аль­фред де Мюс­се ре­шил с те­ат­ром боль­ше де­ла не иметь. От дра­ма­тур­гии он не от­ка­зал­ся, но в даль­ней­шем свои пье­сы по­зи­ци­о­ни­ро­вал как пред­на­зна­чен­ные для чте­ния – сно­ва на сце­ну они по­па­ли толь­ко к кон­цу со­ро­ко­вых. Той же зи­мой во вре­мя эпи­де­мии хо­ле­ры умер отец де Мюс­се, со­сто­я­ние он оста­вил со­всем неболь­шое. Стар­ший брат, Поль-эдм, уже кор­мил соб­ствен­ную се­мью, и за­бо­та о ма­те­ри и сест­ре лег­ла в ос­нов­ном на пле­чи два­дца­ти­лет­не­го Аль­фре­да: ли­те­ра­ту­ра пре­вра­ти­лась для него в ис­точ­ник за­ра­бот­ка. «Театр у се­бя в крес­ле» – так на­зы­вал­ся но­вый сбор­ник Аль­фре­да де Мюс­се, уви­дев­ший свет в 1832-м: в кни­гу во­шли дра­ма­ти­че­ская по­э­ма «Уста и ча­ша», ко­ме­дия «О чем меч­та­ют де­вуш­ки» и по­э­ма «На­му­на». В но­вом сбор­ни­ке при­сут­ство­ва­ли фир­мен­ная иро­ния Мюс­се, нетри­ви­аль­ная фи­ло­со­фия и на­смеш­ки над иде­а­ла­ми ро­ман­тиз­ма. По­след­не­го со­бра­тья по «Се­нак­лю» ему не про­сти­ли – кни­га бы­ла встре­че­на еди­но­душ­ным мол­ча­ни­ем, по­ло­жи­тель­ный от­зыв поз­во­лил се­бе толь­ко Сент-бев. Кро­ме то­го, де Мюс­се успел из­ряд­но до­са­дить кол­ле­гам и лич­ны­ми на­смеш­ка­ми, злы­ми па­ро­ди­я­ми и эпи­грам­ма­ми, обид­ны­ми про­зви­ща­ми – до ка­ко­го-то мо­мен­та «ге­ни­аль­но­му ре­бен­ку» все схо­ди­ло с рук, но в кон­це кон­цов на него все раз­оби­де­лись. «Ни­ко­гда ри­то­ры 1830 го­да не мог­ли про­стить воз­му­тив­ше­му­ся по­сле­до­ва­те­лю, что он был преж­де че­ло­ве­ком, а по­том уже пи­са­те­лем, – за­ме­чал по это­му по­во­ду Эмиль Зо­ля. – Кро­ме то­го, он был ви­но­ват в том, что ока­зал­ся непо­кор­ным уче­ни­ком Гю­го...» Аль­фред де Мюс­се про­дол­жал пи­сать дра­мы для чте­ния в крес­ле (« Ан­дреа дель Сар­то », « Рол­ла »), пуб­ли­куя их в жур­на­ле «Revue des Deux Mondes» .

*

В по­э­ти­че­ские са­ло­ны к ро­ман­ти­кам он боль­ше не хо­дил, пред­по­чи­тая выс­шее об­ще­ство и ле­лея свой об­раз ден­ди, эле­гант­но­го и пре­сы­щен­но­го.

«МЫ ВРЯД ЛИ ПОДОЙДЕМ ДРУГ ДРУ­ГУ » «Он был стро­ен, сред­не­го ро­ста. Ко­стюм его но­сил сле­ды ве­ли­чай­шей за­бот­ли­во­сти, да­же слиш­ком уж чрез­мер­ной за­бот­ли­во­сти, – так опи­сы­вал со­вре­мен­ник внеш­ность Аль­фре­да де Мюс­се. – На нем был фрак брон­зо­во­го цве­та с зо­ло­ты­ми пу­го­ви­ца­ми: на шел­ко­вом тем­но­го цве­та жи­ле­те бол­та­лась тя­же­лая зо­ло­тая цепь; две ка­меи пе­ре­хва­ты­ва­ли склад­ки его ба­ти­сто­вой ру­баш­ки; уз­кий гал­стук из чер­но­го ат­ла­са еще бо­лее от­те­нял блед­ный цвет его ко­жи. Кра­со­та его рук не скры­ва­лась тон­ки­ми ба­ти­сто­вы­ми пер­чат­ка­ми. Осо­бен­ное вни­ма­ние об­ра­ща­ли на се­бя бе­ло­ку­рые гу­стые во­ло­сы. Как и у лор­да Бай­ро­на, они бы­ли под­стри­же­ны в ви­де ко­ро­ны

над по­э­ти­че­ским лбом и ви­но­гра­до­об­раз­ны­ми ло­ко­на­ми спус­ка­лись с вис­ков и за­тыл­ка. У блон­ди­нов обык­но­вен­но бо­ро­ды ры­жие; но у него бо­ро­да бы­ла тем­нее во­лос на го­ло­ве, а бро­ви по­чти чер­ные. Нос гре­че­ский, рот – очень ми­лый. На всей его фи­гу­ре ле­жал от­пе­ча­ток ари­сто­кра­тич­но­сти». На еже­ме­сяч­ном зва­ном обе­де для со­труд­ни­ков, ко­то­рый да­вал Бю­лоз, из­да­тель «Revue des Deux Mondes», со­сед­кой та­ко­го муж­чи­ны за сто­лом ста­ла вос­хо­дя­щая ли­те­ра­тур­ная звез­да – Жорж Санд. Не­за­дол­го до это­го, ко­гда Сент-бев пред­ла­гал их по­зна­ко­мить, пи­са­тель­ни­ца от­мах­ну­лась: «Он слиш­ком ден­ди: мы вряд ли подойдем друг дру­гу». Но по­сле обе­да из­ме­ни­ла свое мне­ние: «Он не был ни по­ве­сой, ни фа­том, хо­тя ему хо­те­лось быть и тем и дру­гим». А сам Аль­фред де Мюс­се вспо­ми­нал: «Ко­гда я уви­дел ее в пер­вый раз, она бы­ла в жен­ском пла­тье, а не в эле­гант­ном муж­ском ко­стю­ме, ко­то­рым так ча­сто се­бя без­об­ра­зи­ла. И ве­ла она се­бя так­же с ис­тин­но жен­ским изя­ще­ством, уна­сле­до­ван­ным ею от сво­ей знат­ной ба­буш­ки. Сле­ды юно­сти ле­жа­ли еще на ще­ках, ве­ли­ко­леп­ные гла­за ее яр­ко бле­сте­ли, и блеск этот под те­нью тем­ных гу­стых во­лос про­из­во­дил по­ис­ти­не ча­ру­ю­щее впе­чат­ле­ние, по­ра­зив ме­ня в са­мое серд­це». К мо­мен­ту их встре­чи Аман­ди­на Ав­ро­ра Лю­силь Дю­пен успе­ла вый­ти за­муж за ар­тил­ле­рий­ско­го по­ру­чи­ка Ка­зи­ми­ра Дю­де­ва­на, ро­дить сы­на и дочь, уй­ти от му­жа и по­се­лить­ся в Па­ри­же. В со­ав­тор­стве с воз­люб­лен­ным, Жю­лем Сан­до, она вы­пу­сти­ла пер­вый ро­ман – «Роз и Бланш» (на об­лож­ке бы­ло, есте­ствен­но, толь­ко муж­ское имя), а рас­став­шись с ним, на­ча­ла пи­сать уже са­ма. Ра­ди со­кра­ще­ния рас­хо­дов Ав­ро­ра пе­ре­оде­лась в на­мно­го бо­лее де­ше­вый и удоб­ный муж­ской ко­стюм, а но­вый ро­ман «Ин­ди­а­на» под­пи­са­ла муж­ским псев­до­ни­мом – Жорж Санд. По ле­ген­де, чи­тая по­сле зна­ком­ства с ав­то­ром эту на­шу­мев­шую кни­гу, Аль­фред де Мюс­се не мог удер­жать­ся от вы­чер­ки­ва­ния из тек­ста мно­го­чис­лен­ных лиш­них при­ла­га­тель­ных. Впро­чем, Жорж он при­слал от­нюдь не су­ро­вые ре­дак­тор­ские за­ме­ча­ния, а ми­лый сти­хо­твор­ный экс­промт, с ко­то­ро­го на­ча­лась их пе­ре­пис­ка. Вско­ре от­но­ше­ния бы­ли уже на­столь­ко нефор­маль­ны­ми и дру­же­ски­ми, что Жорж Санд за­про­сто при­ни­ма­ла де Мюс­се у се­бя в до­маш­нем ха­ла­те и ту­рец­ких туф­лях. Она вос­при­ни­ма­ла его как на­ив­но­го ре­бен­ка, он с го­тов­но­стью иг­рал эту роль. Аль­фред де Мюс­се на­пи­сал сти­хо­твор­ные встав­ки для ро­ма­на «Ле­лия», над ко­то­рым

Жорж Санд то­гда ра­бо­та­ла – и пер­вым по­лу­чил гран­ки но­вой кни­ги. Су­дя по все­му, та­кие пла­то­ни­че­ски-твор­че­ские вза­и­мо­от­но­ше­ния вполне устра­и­ва­ли Жорж Санд. Но не Аль­фре­да де Мюс­се.

БОЛЬ­ШОЕ ЧУВ­СТВО «Моя до­ро­гая Жорж, мне нуж­но ска­зать Вам кое-что глу­пое и смеш­ное. Я по-ду­рац­ки пи­шу Вам, сам не знаю по­че­му, вме­сто то­го что­бы ска­зать Вам все это, вер­нув­шись с про­гул­ки. Ве­че­ром же впа­ду из-за это­го в от­ча­я­ние. Вы бу­де­те сме­ять­ся мне в ли­цо, со­чте­те ме­ня фра­зе­ром. Вы ука­же­те мне на дверь и ста­не­те ду­мать, что я лгу. Я влюб­лен в Вас. Я влю­бил­ся в Вас с пер­во­го дня, ко­гда был у Вас. Я ду­мал, что ис­це­люсь от это­го очень про­сто, ви­дясь с Ва­ми на пра­вах дру­га. В Ва­шем ха­рак­те­ре мно­го черт, спо­соб­ных ис­це­лить ме­ня; я изо всех сил ста­рал­ся убе­дить се­бя в этом. Но ми­ну­ты, ко­то­рые я про­во­жу с Ва­ми, слиш­ком до­ро­го мне об­хо­дят­ся. Луч­ше уж об этом ска­зать – я бу­ду мень­ше стра­дать, ес­ли Вы ука­же­те мне на дверь сей­час...» Это пись­мо Аль­фре­да де Мюс­се к Жорж Санд от 19 июля 1833 го­да ста­ло клас­си­кой лю­бов­но­го эпи­сто­ляр­но­го жан­ра: опуб­ли­ко­ва­ла его, уже по­сле смер­ти де Мюс­се, са­ма Жорж Санд, впро­чем, вы­ре­зав нож­ни­ца­ми од­ну стро­ку. А то­гда, в дни ее мо­ло­до­сти, пись­мо не оста­лось без от­кли­ка: вско­ре Аль­фред пе­ре­ехал в квар­ти­ру Жорж на на­бе­реж­ной Ма­ла­кэ. «Я влю­би­лась, и на этот раз очень се­рьез­но, в Аль­фре­да де Мюс­се, – пи­са­ла Санд Сент-бе­ву. – Это не ка­приз, это боль­шое чув­ство... Это – лю­бовь юно­ши и друж­ба то­ва­ри­ща. Это – что-то, о чем я не име­ла по­ня­тия, что не на­де­я­лась да­же най­ти, осо­бен­но в нем. Сна­ча­ла я от­ри­ца­ла эту лю­бовь, от­вер­га­ла ее, от­ка­зы­ва­лась от нее, а по­том сда­лась, и я счаст­ли­ва, что сде­ла­ла это». Их ро­ман был неров­ным и бур­ным. По­на­ча­лу они мно­го ве­се­ли­лись вме­сте, иг­ра­ли, шу­ти­ли, ми­сти­фи­ци­ро­ва­ли го­стей: од­на­жды Аль­фред пе­ре­одел­ся в гор­нич­ную и при­слу­жи­вал за сто­лом, в дру­гой раз по­про­сил дру­га-цир­ка­ча изоб­ра­жать ди­пло­ма­та на ужине с на­сто­я­щим по­ли­ти­ком – в раз­гар бе­се­ды о судь­бах ми­ра «ди­пло­мат» про­кру­тил се­реб­ря­ное блю­до на ука­за­тель­ном паль­це. А ко­гда па­ру на­ве­стил Поль­Эдм де Мюс­се, брат встре­тил его в ко­стю­ме мар­ки­за ХVIII ве­ка с на­пуд­рен­ным па­ри­ком, а его воз­люб­лен­ная – в пла­тье с кри­но­ли­ном и с муш­кой на ще­ке.

Де Мюс­се ри­со­вал шар­жи на Жорж Санд и пи­сал ей эпи­грам­мы. Ко­гда во вре­мя ноч­ной про­гул­ки в Фон­тен­бло с ним слу­чил­ся нерв­ный при­па­док с гал­лю­ци­на­ци­ей (он уви­дел при­зра­ка – са­мо­го се­бя), по­эт за­тем сде­лал смеш­ной ри­су­нок на эту те­му, под­пи­сав его «Упав­ший в ле­су и во мне­нии сво­ей лю­бов­ни­цы». Пи­са­тель­ни­ца же ис­пу­га­лась все­рьез. Но раз­ни­ца тем­пе­ра­мен­тов да­ва­ла се­бя знать. «Я ра­бо­тал це­лый день, – при­зна­вал­ся Аль­фред, – ве­че­ром я со­чи­нил де­сять сти­хов и вы­пил бу­тыл­ку вод­ки; она вы­пи­ла литр мо­ло­ка и на­пи­са­ла по­ло­ви­ну то­ма». В кон­це го­да влюб­лен­ные от­пра­ви­лись в Ве­не­цию. Но по­езд­ка, за­ду­ман­ная как ро­ман­ти­че­ская, толь­ко усу­гу­би­ла про­ти­во­ре­чия. В пу­те­ше­ствии Жорж Санд не пе­ре­ста­ва­ла ра­бо­тать и за­пи­ра­лась от лю­бов­ни­ка, ес­ли не успе­ва­ла вы­дать днев­ную нор­му строк; то­гда же она под­бро­си­ла де Мюс­се сю­жет дра­мы «Ло­рен­зач­чо», что­бы он то­же был чем-то за­нят; но Аль­фред воз­му­щал­ся, что его шко­лят, как маль­чиш­ку, и об­ви­нял лю­бов­ни­цу в жен­ской несо­сто­я­тель­но­сти. «Мы за­кры­ли дверь меж­ду на­ши­ми ком­на­та­ми и по­пы­та­лись вер­нуть­ся к на­шим то­ва­ри­ще­ским от­но­ше­ни­ям, – вспо­ми­на­ла Жорж Санд. – (...) Но это бы­ло невоз­мож­но; ты ску­чал; я не зна­ла, что с то­бой тво­рит­ся по ве­че­рам». В Ге­нуе Жорж Санд за­бо­ле­ла ди­зен­те­ри­ей, уха­жи­вать за больной бы­ло вы­ше сил де Мюс­се, он на­чал про­па­дать в мест­ных при­то­нах. А ко­гда уже в Ве­не­ции се­рьез­но за­не­мог он сам (по­до­зре­ва­ли ме­нин­гит или тиф), Жорж влю­би­лась в его ле­ча­ще­го врача Пьет­ро Па­д­жел­ло, ко­то­ро­го поз­же при­вез­ла с со­бой во Фран­цию. Аль­фред де Мюс­се вер­нул­ся в Па­риж еще рань­ше, один. Че­рез неко­то­рое вре­мя, по­сле раз­ры­ва Жорж Санд с Па­д­жел­ло, они с де Мюс­се сно­ва по­пы­та­лись быть вме­сте – но это уже бы­ла сплош­ная борь­ба и вза­им­ные му­че­ния, с по­сто­ян­ны­ми кон­флик­та­ми вплоть до ру­ко­при­клад­ства. «Пой­ми же, что мы с то­бой ве­дем иг­ру, где став­ка­ми яв­ля­ют­ся на­ши серд­ца, на­ши жиз­ни, и это со­всем не так за­бав­но, как ка­жет­ся, – пи­са­ла воз­люб­лен­но­му Жорж Санд. – Хо­чешь по­ехать вме­сте во Фран­шар и пу­стить се­бе пу­лю в лоб? Это бу­дет про­ще...» До двой­но­го са­мо­убий­ства, впро­чем, не до­шло; но по­сле оче­ред­но­го раз­ры­ва Жорж Санд об­ре­за­ла и от­пра­ви­ла лю­бов­ни­ку свои рос­кош­ные чер­ные во­ло­сы... Пе­ри­пе­тии вза­и­мо­от­но­ше­ний двух звезд эпо­хи с азар­том об­суж­да­ла вся ли­те­ра­тур­ная об­ще­ствен­ность то­го вре­ме­ни,

раз­де­лив­шись на пар­тии «мюс­се­и­стов» и «сан­ди­стов», ко­то­рые спо­ри­ли и де­ла­ли став­ки. Но в ко­неч­ном ито­ге от кра­ха ро­ман­ти­че­ской ис­то­рии вы­иг­ра­ла ли­те­ра­ту­ра.

«КНИ­ГА О НАС С ТО­БОЙ » По го­ря­чим сле­дам ро­ма­на с Жорж Санд Мюс­се на­пи­сал дра­му «С лю­бо­вью не шу­тят», вло­жив в уста глав­но­го ге­роя ци­та­ту из пись­ма к сво­ей воз­люб­лен­ной: «Я ча­сто стра­дал, я не раз был об­ма­нут, но я лю­бил. И жил я, я, а не ис­кус­ствен­ное су­ще­ство, со­здан­ное мо­им во­об­ра­же­ни­ем и мо­ею ску­кой». За­кон­чил дра­му из фло­рен­тий­ской хро­ни­ки «Ло­рен­зач­чо», ко­то­рую они на­чи­на­ли вдво­ем, и на­пи­сал мно­го ли­ри­че­ских сти­хов, в том чис­ле зна­ме­ни­тые « Но­чи »: « Май­скую », « Де­кабрь­скую », « Ав­гу­стов­скую» и «Ок­тябрь­скую». Со­вре­мен­ни­ки га­да­ли, яв­ля­ет­ся ли ад­ре­са­том «Но­чей» Жорж Санд или ка­кая-то дру­гая жен­щи­на. «Но я не умру, по­ка не на­пи­шу кни­гу о нас то­бой (в осо­бен­но­сти о те­бе), – пи­сал Аль­фред Жорж Санд, по­ка они еще не окон­ча­тель­но рас­ста­лись. – (...) Мир узна­ет мою ис­то­рию; я на­пи­шу ее; быть мо­жет, она ни­ко­му не при­го­дит­ся. Но иду­щие мо­ей до­ро­гой узна­ют, ку­да она ве­дет; ша­га­ю­щие по краю про­па­сти по­блед­не­ют, быть мо­жет, услы­шав о мо­ем па­де­нии». И вес­ной 1835 го­да на­чал ра­бо­ту над ро­ма­ном «Ис­по­ведь сы­на ве­ка» – са­мой горь­кой и чест­ной из сво­их книг. Уже по­сле смер­ти Аль­фре­да де Мюс­се Жорж Санд из­да­ла свою вер­сию их ро­ма­на под на­зва­ни­ем «Она и он». Поль­Эдм де Мюс­се, то­же ли­те­ра­тор, ко­то­ро­го

ее трак­тов­ка лич­но­сти бра­та оскор­би­ла, на­пи­сал встреч­ное про­из­ве­де­ние на ту же те­му – «Он и она». Тем вре­ме­нем в стране на сме­ну бур­ной ре­во­лю­ци­он­ной эпо­хе при­шли стаг­на­ция и за­кру­чи­ва­ние га­ек. Ко­гда пра­ви­тель­ство Тье­ра при­ня­ло «За­кон о пе­ча­ти», со­глас­но ко­то­ро­му под­па­ло под за­прет мно­же­ство га­зет, Аль­фред де Мюс­се при­пом­нил юность и вы­сту­пил с ост­рым пам­фле­том. Про­дол­жал он из­де­вать­ся в пе­ча­ти и над быв­ши­ми со­бра­тья­ми-ро­ман­ти­ка­ми, вре­мя ко­то­рых ушло. В 30-40-е Аль­фред де Мюс­се на­пи­сал несколь­ко по­ве­стей, са­мая из­вест­ная из ко­то­рых – «Ис­то­рия бе­ло­го дроз­да »,

груст­ная прит­ча о том, ка­ко­во быть непо­хо­жим на всех дру­гих. В се­ре­дине со­ро­ко­вых на те­ат­раль­ных сце­нах на­ча­ли ста­вить пье­сы Аль­фре­да де Мюс­се, мно­го лет счи­тав­ши­е­ся несце­нич­ны­ми. По ле­ген­де, пье­су «Ка­приз» при­нес­ла в «Ко­ме­ди де Фран­сез» ве­ду­щая ак­три­са те­ат­ра гос­по­жа Ал­лан. При­ма по­бы­ва­ла в Рос­сии, где уви­де­ла спек­такль на рус­ском язы­ке и, вос­хи­тив­шись, по­про­си­ла най­ти ей фран­цуз­ский пе­ре­вод пье­сы; ей ска­за­ли, что ав­тор – фран­цуз. Ан­дре Моруа счи­тал ле­ген­ду недо­сто­вер­ной – гос­по­жа Ал­лан бы­ла лич­но зна­ко­ма с Аль­фре­дом де Мюс­се и мог­ла за­по­лу­чить текст бо­лее про­стым пу­тем.

По­сле «Ка­при­за» на­шли сце­ни­че­ское во­пло­ще­ние пье­сы де Мюс­се «Не на­до бить­ся об за­клад», «Под­свеч­ник», «Бет­ти­на», «Бар­бе­ри­на», «Кар­мо­зи­на», «Лу­и­зон» и дру­гие. Пье­сы же «С лю­бо­вью не шу­тят», «Фан­та­зио», «Ка­при­зы Ма­ри­ан­ны» по­яви­лись на под­мост­ках толь­ко по­сле смер­ти ав­то­ра.

СИМП­ТОМ АЛЬ­ФРЕ­ДА ДЕ МЮС­СЕ По­сле Жорж Санд Аль­фред де Мюс­се ис­кал люб­ви дру­гих жен­щин, сре­ди ко­то­рых био­гра­фы на­зы­ва­ют кня­ги­ню Кри­сти­ну Бель­д­жой­зо, на­чи­на­ю­щую (на тот мо­мент) ак­три­су Ра­шель, мо­ло­дую пе­ви­цу По­ли­ну Гар­сиа, бу­ду­щую Ви­ар­до. В све­те Аль­фре­да де Мюс­се про­зва­ли Прин­цем Фос­фо­ром – за быст­ро вспы­хи­вав­шие, но недол­го­веч­ные стра­сти. Меж­ду тем нездо­ро­вый об­раз жиз­ни не остал­ся без по­след­ствий. К со­ро­ка го­дам «вечный юно­ша» Аль­фред де Мюс­се уже вы­гля­дел ста­ри­ком и не все­гда был спо­со­бен да­же пе­ре­дви­гать­ся без по­сто­рон­ней по­мо­щи. Эд­мон де Гон­кур од­на­жды за­пи­сал в днев­ни­ке: «Док­тор Мар­тен го­во­рил мне вче­ра, что он ча­сто ви­дел, как Мюс­се пил свой аб­сент в ка­фе де ля Ре­жанс, нераз­бав­лен­ный аб­сент. По­сле че­го к нему под­хо­дил офи­ци­ант, про­тя­ги­вал ему ру­ку и, под­дер­жи­вая, вел к фи­ак­ру, ожи­дав­ше­му его у две­ри». Од­на­жды, ужи­ная с бра­том, Поль-эдм де Мюс­се об­на­ру­жил, что Аль­фред стран­но

по­ка­чи­ва­ет го­ло­вой в такт би­е­нию пуль­са. Ко­гда он об­ра­тил вни­ма­ние бра­та на это, Аль­фред на­жал се­бе на кон­чик но­са, и по­ка­чи­ва­ния пре­кра­ти­лись. Об­ра­щать­ся по та­ко­му пу­стя­ко­во­му по­во­ду к вра­чам он по­на­ча­лу от­ка­зал­ся, но поз­же этот симп­том недо­ста­точ­но­сти кла­па­на аор­ты был на­зван име­нем пер­во­го па­ци­ен­та, у ко­то­ро­го его ди­а­гно­сти­ро­ва­ли, – Аль­фре­да де Мюс­се. По­эту ста­но­ви­лось все ху­же, он чув­ство­вал се­бя оди­но­ким и за­бро­шен­ным и уже ни­че­го не пи­сал. 2 мая 1857 го­да Аль­фред де Мюс­се, ко­то­ро­му бы­ло все­го 47, скон­чал­ся на ру­ках у бра­та. Че­рез два­дцать лет по­сле его смер­ти Эмиль Зо­ля пи­сал: «Мюс­се – пре­ем­ник ве­ли­ких фран­цуз­ских пи­са­те­лей. Он из се­мьи Ра­б­ле, Мон­те­ня и Ла­фон­те­на. Ес­ли вна­ча­ле он и дра­пи­ро­вал­ся в ро­ман­ти­че­ские лох­мо­тья, то те­перь мож­но по­ду­мать, что он ря­дил­ся в мас­ка­рад­ный ко­стюм с це­лью по­сме­ять­ся над рас­тре­пан­ной ли­те­ра­ту­рой то­го вре­ме­ни. (...) Он бу­дет жить в на­шей па­мя­ти веч­но, по­то­му что мно­го лю­бил и мно­го стра­дал».

В на­ши дни Ле Па­ле – все­го лишь ря­до­вая де­ре­вуш­ка в Бре­та­ни, се­ве­ро­за­пад­ной про­вин­ции Фран­ции, но ты­ся­чу лет на­зад в этом бес­ко­неч­но да­ле­ком от Па­ри­жа за­хо­лу­стье раз­ме­щал­ся неболь­шой го­ро­док с укреп­лен­ным зам­ком мест­ных фе­о­да­лов – ры­ца­ря Бе­рен­га­рия и его су­пру­ги Лю­ции. В 1079 го­ду у вла­де­тель­ных си­ньо­ров ро­дил­ся пер­ве­нец Пьер, бу­ду­щий фи­ло­соф и ре­фор­ма­тор, став­ший из­вест­ным ми­ру как Пьер Абе­ляр. Се­мей­ство из Ле Па­ле бы­ло неор­ди­нар­ным: немно­гие из про­вин­ци­аль­ных ры­ца­рей стре­ми­лись обу­чить сво­их от­прыс­ков на­у­кам. Но Пье­ру повезло – его отец по­ни­мал, что сын ин­тел­лек­ту­аль­но ода­рен, и не до­са­ждал ему во­ин­ской мушт­рой, а жизнь под­твер­ди­ла, что Бе­рен­га­рий был аб­со­лют­но прав: в во­ен­ные его сын не го­дил­ся. С со­гла­сия от­ца он от­ка­зал­ся от пра­ва пер­во­род­ства и, усту­пив его млад­ше­му бра­ту, стал ва­ган­том – так то­гда на­зы­ва­ли не толь­ко стран­ству­ю­щих по­этов и тру­ба­ду­ров, но и бро­дя­чих шко­ля­ров, пе­ре­хо­див­ших от од­но­го уче­но­го бо­го­сло­ва к дру­го­му с це­лью по­пол­нить об­ра­зо­ва­ние. Со­вре­мен­но­му че­ло­ве­ку по­ка­жет­ся стран­ным, что на за­ре XII ве­ка, ко­гда чет­ве­ро из пя­ти лю­дей ра­бо­та­ли на зем­ле и ед­ва уме­ли чи­тать, в «выс­ших шко­лах » обу­ча­ли по боль­шей ча­сти ис­кус­ству по­ле­ми­зи­ро­вать на бо­го­слов­ские те­мы. К че­му столь да­ле­кая от на­сущ­ных нужд на­у­ка? Прав­да же со­сто­я­ла в том, что искус­ство тол­ко­вать тем­ные и непо­нят­ные для боль­шин­ства еван­гель­ские тек­сты под­ни­ма­ло уче­но­го че­ло­ве­ка в гла­зах необ­ра­зо­ван­ной тол­пы. И хо­тя и сель­ский кю­ре, и зам­ко­вый ка­пел­лан, и го­род­ской ка­но­ник не все­гда са­ми по­ни­ма­ли, о чем ве­ща­ли с ам­во­на, все же по­лу­чен­ное

об­ра­зо­ва­ние де­ла­ло их слу­жи­те­ля­ми Бо­га и при­но­си­ло нема­лый до­ход. Как пи­сал в 1100 го­ду Ан­сельм Кен­тер­бе­рий­ский, аб­бат Бек­ско­го мо­на­сты­ря, «на­до ве­рить, что­бы по­ни­мать». Цер­ковь объ­яви­ла ма­те­ма­ти­ку, аст­ро­но­мию и при­ро­до­вед­че­ские на­у­ки па­губ­ным на­сле­ди­ем ан­тич­но­сти; за­бе­гая на­пе­ред, ска­жем, что имен­но Пьер Абе­ляр ста­нет утвер­ждать, что нуж­но «по­ни­мать, что­бы ве­рить», то есть пред­ло­жит смот­реть на мир (и на Бо­га в том чис­ле) с точ­ки зре­ния на­у­ки. Од­на­ко, на­прав­ля­ясь из Бре­та­ни в Па­риж, два­дца­ти­лет­ний Абе­ляр еще не мог знать, сколь да­ле­ко за­ве­дут его тя­га к изу­че­нию диа­лек­ти­ки и свой­ствен­ный ему неукро­ти­мый спор­щиц­кий пыл. Несколь­ко лет он про­вел в пу­те­ше­ствии по про­вин­ци­ям Фран­ции: Ту­ре­ни, Ан­жу, Ме­ну, по­ка не до­брал­ся до Ло­ша, что­бы по­учить­ся у зна­ме­ни­то­го фи­ло­со­фа-но­ми­на­ли­ста

Рос­це­ли­на. Тот, при­няв Пье­ра за на­ив­но­го, до­вер­чи­во вни­ма­ю­ще­го ему уче­ни­ка, ско­ро ожег­ся: юно­ша ока­зал­ся несго­вор­чив и сам во­вле­кал зна­ме­ни­то­го учи­те­ля в фи­ло­соф­ские спо­ры, из ко­то­рых тот не все­гда вы­хо­дил по­бе­ди­те­лем. Для юно­го Абе­ля­ра не су­ще­ство­ва­ло го­то­вых догм, он на­сме­хал­ся над ав­то­ри­те­та­ми и по­ла­гал, что важ­ны лишь до­во­ды соб­ствен­но­го, а не чу­жо­го ума. Ско­ро Рос­це­лин воз­не­на­ви­дел са­мо­на­де­ян­но­го шко­ля­ра. А Пьер Абе­ляр, най­дя кон­цеп­ции

Рос­це­ли­на сла­бы­ми и по­те­ряв к нему ин­те­рес, от­пра­вил­ся слу­шать фи­ло­со­фа­ре­а­ли­ста Ги­льо­ма из Шам­по, пре­по­да­вав­ше­го в шко­ле при со­бо­ре Нотр-дам де Па­ри*. По­явив­шись в Па­ри­же, на­чи­на­ю­щий фи­ло­соф с удив­ле­ни­ем об­на- ру­жил, что сла­ва опе­ре­ди­ла его, и но­вых спо­ров с ним ждут.

Па­риж XII ве­ка был на­вод­нен ты­ся­ча­ми сту­ден­тов, ко­то­рые тол­па­ми бро­ди­ли по

его улоч­кам, шу­мя, де­бо­ши­ря и от­кро­вен­но отрав­ляя жизнь до­сто­по­чтен­ным обы­ва­те­лям. Город был неве­лик и уме­щал­ся на ост­ро­ве Си­те, с ко­то­ро­го на пра­вый и ле­вый берега Се­ны пе­ре­ки­ну­лись мо­сты. Спра­ва оста­ва­лись по­ля, а сле­ва се­ли­лись сту­ден­ты, об­ра­зуя тот са­мый про­слав­лен­ный Ла­тин­ский квар­тал, на­зван­ный так по­то­му, что сту­ден­ты го­во­ри­ли и учи­лись боль­шей ча­стью на ла­ты­ни. Лек­ции чи­та­ли пря­мо на ули­цах, за на­у­ку про­си­ли де­нег, и учи­те­лям-бо­го­сло­вам не бы­ло де­ла, по­ни­ма­ют ли их бу­ду­щие мо­на­хи или ми­ряне и раз­де­ля­ют ли их взгля­ды, – лишь бы пла­ти­ли. Абе­ляр по­се­лил­ся в Ла­тин­ском квар­та­ле и стал бы­вать на дис­пу­тах у Ги­льо­ма из Шам­по. Од­на­ко Ги­льом из Шам­по невзлю­бил Абе­ля­ра еще бо­лее Рос­це­ли­на: приш­лый юнец не толь­ко с лег­ко­стью опро­вер­гал его ре­а­ли­сти­че­скую кон­цеп­цию, но вско­ре и «возы­мел о се­бе вы­со­кое мне­ние и осме­лил­ся меч­тать о том, что­бы стать гла­вой уче­ни­ков». Все­го лишь два­дца­ти­двух­лет­ним юно­шей он со­здал соб­ствен­ную шко­лу, обос­но­вав­шись в де­ся­ти ми­лях от Па­ри­жа, в зам­ке Ме­лен, од­ной из ре­зи­ден­ций ко­ро­ля. Ги­льом из Шам­по все­мер­но пы­тал­ся на­вре­дить Абе­ля­ру, но вра­ги ар­хи­ди­а­ко­на с ра­до­стью при­ня­ли сто­ро­ну юно­го лек­то­ра, а враж­деб­ность Ги­льо­ма лишь под­ня­ла во­круг име­ни но­во­го фи­ло­со­фа весь­ма по­лез­ную ре­клам­ную шу­ми­ху. Диа­лек­ти­ка Абе­ля­ра очень ско­ро про­ник­ла в мо­на­стыр­ские и со­бор­ные школы, а по­бе­ды над Ги­льо­мом укре­пи­ли его сла­ву учи­те­ля.

Чув­ствуя свое пре­вос­ход­ство, он пе­ре­брал­ся в Кор­бейль, что­бы по­ча­ще схле­сты­вать­ся с Ги­льо­мом в спо­рах. Его по­пу­ляр­ность воз­рос­ла без­мер­но: ко­гда Абе­ляр по­яв­лял­ся в Па­ри­же, лю­ди сте­ка­лись ото­всю­ду, что­бы его по­слу­шать, и тя­ну­ли шеи, что­бы его уви­деть. Он чув­ство­вал се­бя ко­ро­лем диа­лек­ти­ки, ко­то­рую по­ла­гал важ­ней­шей из на­ук. Для па­ри­жан он стал эта­кой «звез­дой» – кра­са­вец, по­эт, пе­сен­ник, он, увы, в рав­ной ме­ре воз­буж­дал и пыл­кое вос­хи­ще­ние, и злоб­ную за­висть. Вско­ре про­изо­шло нечто стран­ное. Абе­ляр силь­но за­бо­лел: то ли ска­за­лось пе­ре­на­пря­же­ние от уси­лен­ных за­ня­тий, то ли стресс от дли­тель­но­го про­ти­во­сто­я­ния оп­по­нен­ту. Фи­ло­соф ре­шил уехать в род­ную Бре­тань, где про­был несколь­ко лет, а по воз­вра­ще­нии в 1108 го­ду об­на­ру­жил, что преж­ний оп­по­нент в его от­сут­ствие стал аб­ба­том и лишь из­ред­ка на­по­ми­на­ет о се­бе из оби­те­ли СенВик­тор. Пре­ем­ник Ги­льо­ма в со­бор­ной шко­ле с по­чте­ни­ем усту­пил Абе­ля­ру свое ме­сто и по­шел к нему в уче­ни­ки, но нена­дол­го: Ги­льом ин­три­га­ми сме­стил обо­их с их долж­но­стей. Од­на­ко ни эта пе­ре­ста­нов­ка, ни сло­вес­ные пе­ре­пал­ки, на­смеш­ки и на­па­де­ния уже не спа­са­ли горст­ку сто­рон­ни­ков Ги­льо­ма – нотр­дам­ская шко­ла утра­ти­ла по­пу­ляр­ность, а ее уче­ни­ки пе­ре­хо­ди­ли к Абе­ля­ру, ко­то­рый к то­му вре­ме­ни обос­но­вал­ся на хол­ме Свя­той Же­не­вье­вы, в шко­ле при од­но­имен­ном мо­на­сты­ре, на том са­мом ме­сте, где сто­ле­тие спу­стя бу­дет вы­стро­е­на Сор­бон­на.

Тем вре­ме­нем отец фи­ло­со­фа ре­шил уй­ти в мо­на­стырь, а так как же­на­то­му доз­во­ля­лось при­нять по­стриг толь­ко од­но­вре­мен­но с же­ною, мать Пье­ра Лю­ция то­же бы­ла вы­нуж­де­на по­стричь­ся в мо­на­хи­ни. Что­бы раз­де­лить на­след­ство, Пьер вновь на вре­мя уехал в Бре­тань, а вер­нув­шись в Па­риж, ре­шил изу­чать не диа­лек­ти­ку, а тео­ло­гию – это поз­во­ли­ло бы за­нять бо­лее вы­со­кое по­ло­же­ние в цер­ков­ной иерар­хии. Сво­им на­став­ни­ком он из­брал Ан­сель­ма Лан­ско­го, пре­ста­ре­ло­го бо­го­сло­ва, учи­те­ля мно­гих епи­ско­пов, в том чис­ле и уже из­вест­но­го нам Ги­льо­ма из Шам­по. Но ста­рец же­сто­ко разо­ча­ро­вал Абе­ля­ра: его от­то­чен­ное мно­го­лет­ней прак­ти­кой мно­го­сло­вие бы­ло по су­ти бес­смыс­лен­ным, а те, кто при­хо­дил к Ан­сель­му для раз­ре­ше­ния спор­но­го бо­го­слов­ско­го вопроса, ухо­ди­ли еще бо­лее со­мне­ва­ю­щи­ми­ся. Как вы­ра­зил­ся Абе­ляр, « за­жи­гая огонь, он лишь на­пол­нял дом ды­мом». Не­муд­ре­но, что пре­дан­ные слу­ша­те­ли Ан­сель­ма не раз­де­ля­ли скеп­ти­цизм мо­ло­до­го уче­но­го и од­на­жды яз­ви­тель­но пред­ло­жи­ли про­ком­мен­ти­ро­вать са­мо­го труд­но­го в трак­тов­ке про­ро­ка Ие­зе­ки­и­ля. Абе­ляр спра­вил­ся с за­да­чей бле­стя­ще, слу­ша­те­ли за­пи­са­ли его тол­ко­ва­ния. Ви­дя рас­ту­щее вни­ма­ние к се­бе, Абе­ляр за­явил, что от­ныне сам возь­мет­ся за тол­ко­ва­ние Свя­щен­но­го пи­са­ния и по­ла­га­ет, что это за­ня­тие до­ступ­но лю­бо­му мыс­ля­ще­му че­ло­ве­ку. Впав в ярость, за­вист­ли­вый бо­го­слов за­пре­тил Абе­ля­ру чи­тать лек­ции по тео­ло­гии и из­гнал его из Ла­на. Впро­чем, тот без по­мех вер­нул­ся в Па­риж, где в ста­ту­се ма­ги­стра сво­бод­ных ис­кусств за­нял ка­фед­ру и воз­об­но­вил чте­ние лек­ций по тео­ло­гии и фи­ло­со­фии в шко­ле Но­трДам де Па­ри. Его про­тив­ни­ка Ги­льо­ма

На­вер­ное, в Па­ри­же XII сто­ле­тия не на­шлось бы че­ло­ве­ка, ко­то­рый не знал бы име­ни Пье­ра Абе­ля­ра. Ве­ли­кий спор­щик и фи­ло­соф, дерз­кий ере­тик и бо­го­слов, бле­стя­щий учи­тель, он влюб­лял в се­бя тол­пу оба­я­ни­ем и си­лой сво­е­го сло­ва – но мно­гих за­став­лял и него­до­вать. Имен­но от свет­ских школ Абе­ля­ра во Фран­ции ро­ди­лись пер­вые уни­вер­си­те­ты – об этом се­го­дня из­вест­но немно­гим; за­то прак­ти­че­ски каж­дый хоть од­на­жды слы­шал дра­ма­ти­че­скую ис­то­рию их с Эло­изой люб­ви – невы­го­рев­шей, неугас­шей, а по­то­му – веч­ной

Newspapers in Russian

Newspapers from Ukraine

© PressReader. All rights reserved.