СТ ЕФАН ЦВЕЙГ: ЛИ ШЕННЫЙ РО­ДИ­НЫ

Lichnosti - - Абеляр - Ди­зайн: Да­ни­ил Суг­ло­бов

«...Один из мно­гих, я не имею иных пре­иму­ществ, кро­ме един­ствен­но­го: как ав­стри­ец, как ев­рей, как пи­са­тель, как гу­ма­нист и па­ци­фист, я все­гда ока­зы­вал­ся имен­но там, где эти под­зем­ные толч­ки ощу­ща­лись силь­нее все­го. Три­жды они пе­ре­во­ра­чи­ва­ли мой дом и всю жизнь, от­ры­ва­ли ме­ня от про­шло­го и швы­ря­ли с ура­ган­ной си­лой в пу­сто­ту, в столь пре­ крас­но из­вест­ное мне “никуда”. Но я не жа­лу­юсь: че­ло­век, ли­шен­ный ро­ди­ны, об­ре­та­ет иную сво­бо­ду – кто ни­чем не свя­зан, мо­жет уже ни с чем не счи­тать­ся. Та­ким об­ра­зом, я на­де­юсь со­блю­сти по мень­шей ме­ре хо­тя бы глав­ное усло­вие лю­бо­го до­сто­вер­но­го изоб­ра­же­ния эпо­хи – ис­крен­ность и бес­при­страст­ность...» Сте­фан Цвейг. «Вче­раш­ний мир»

В СЕРД­ЦЕ ИМ­ПЕ­РИИ Он ро­дил­ся в круп­ней­шей ев­ро­пей­ской им­пе­рии, ко­то­рой оста­ва­лось су­ще­ство­вать все­го несколь­ко де­сят­ков лет, но то­гда Ав­ст­ро-вен­грия ка­за­лась неру­ши­мой и веч­ной. «Это был зо­ло­той век на­деж­но­сти, – пи­сал Сте­фан Цвейг в кон­це жиз­ни, ра­зу­ме­ет­ся, несколь­ко иде­а­ли­зи­руя го­су­дар­ство, ко­то­ро­го дав­но уже не бы­ло. – Все в на­шей по­чти ты­ся­че­лет­ней ав­стрий­ской мо­нар­хии, ка­за­лось, рас­счи­та­но на веч­ность, и го­су­дар­ство – высший га­рант это­го по­сто­ян­ства. (...) Каж­дый знал, сколь­ко он име­ет и сколь­ко ему по­ла­га­ет­ся, что раз­ре­ше­но, а что за­пре­ще­но». Свою се­мью пи­са­тель на­зы­вал ти­пич­ней­шей для сво­е­го вре­ме­ни. Пред­ки Цвей­га по от­цов­ской ли­нии про­ис­хо­ди­ли из Мо­ра­вии, где ком­пакт­но про­жи­ва­ли ев­рей­ские об­щи­ны. Дед пи­са­те­ля тор­го­вал ма­ну­фак­ту­рой, а отец, Мо­риц Цвейг, ос­но­вал соб­ствен­ное про­из­вод­ство – ткац­кую фаб­ри­ку в Се­вер­ной Бо­ге­мии, за несколь­ко лет су­ще­ствен­но на­рас­тив обо­ро­ты. Его же­на Ида, в де­ви­че­стве Брет­тау­эр, про­ис­хо­ди­ла из се­мьи ев­рей­ских бан­ки­ров и вы­рос­ла в Ита­лии – ее отец был бан­ки­ром па­пы рим­ско­го и Ва­ти­ка­на. Очень со­сто­я­тель­ная, се­мья тем не ме­нее ве­ла от­но­си­тель­но скром­ный об­раз жиз­ни: пу­те­ше­ство­ва­ли вто­рым клас­сом, на ку­рор­ты не ез­ди­ли, и да­же си­га­ры отец ку­рил де­ше­вые, под­ра­жая, впро­чем, им­пе­ра­то­ру Фран­цу Ио­си­фу. Еврей­ское про­ис­хож­де­ние на об­ра­зе жиз­ни се­мьи не ска­зы­ва­лось – они бы­ли преж­де все­го вен­ца­ми, сто­лич­ны­ми жи­те­ля­ми им­пе­рии. УЦ вей­гов бы­ло двое сы­но­вей, Аль­фред и Сте­фан. Млад­ший ро­дил­ся в Вене 28 но­яб­ря 1881 го­да.

Вос­по­ми­на­ний дет­ства в обыч­ном по­ни­ма­нии пи­са­тель по­чти не оста­вил. Эта по­ра его жиз­ни за­пом­ни­лась ему ис­клю­чи­тель­но без­ра­дост­ной: да­же ра­зу­чен­ная в семь лет пе­сен­ка о «ве­се­лом и счаст­ли­вом дет­стве» по­ра­зи­ла сво­им кон­тра­стом с ре­аль­ной жиз­нью. Пять лет он про­вел в на­чаль­ной шко­ле, а за­тем во­семь – в гим­на­зии, где про­грам­ма бы­ла очень тя­же­лой (вклю­чая пять язы­ков: ан­глий­ский, ита­льян­ский, фран­цуз­ский, гре­че­ский и ла­тынь), дис­ци­пли­на – же­лез­ной, а пе­ре­ме­на по­ла­га­лась од­на, де­сять ми­нут в день. «Шко­ла бы­ла для нас во­пло­ще­ни­ем на­си­лия, му­че­ний, ску­ки, ме­стом, в ко­то­ром необ­хо­ди­мо по­гло­щать точ­но от­ме­рен­ны­ми пор­ци­я­ми “зна­ния, ко­то­рые знать не сто­ит”, – вспо­ми­нал он. – (...) И един­ствен­ным по-на­сто­я­ще­му вол­ну­ю­щим, счаст­ли­вым мо­мен­том, за ко­то­рый я дол­жен бла­го­да­рить шко­лу, стал тот день, ко­гда я на­все­гда за­хлоп­нул за со­бой ее две­ри».

ПО­КО­ЛЕ­НИЕ ЮНЫХ На ру­бе­же ве­ков в ав­стрий­ском об­ще­стве, где су­ще­ство­вал мно­го­лет­ний культ зре­ло­го воз­рас­та и да­же юно­ши от­ра­щи­ва­ли бо­ро­ды, что­бы вы­гля­деть со­лид­нее, пошло но­вое ве­я­ние – культ зре­ло­сти сме­нил­ся куль­том мо­ло­до­сти, и эта со­ци­аль­ная тен­ден­ция сов­па­ла со взрос­ле­ни­ем са­мо­го Сте­фа­на Цвей­га. Уже в по­след­них клас­сах гим­на­зии, вспо­ми­нал он, мо­ло­дые лю­ди на­чи­на­ли ис­кать фор­мы про­те­ста про­тив дис­ци­пли­ны и бес­смыс­лен­ной зуб­реж­ки – и это вы­ли­лось в по­валь­ное увле­че­ние ис­кус­ством: те­ат­ром, ли­те­ра­ту­рой, по­э­зи­ей. Сте­фан с то­ва­ри­ща­ми чи­та­ли под пар­той Ниц­ше и Стриндбер­га, Бод­ле­ра и

Уит­ме­на, ку­ми­ром по­ко­ле­ния стал по­чти ро­вес­ник Рай­нер Ма­рия Риль­ке – до­стать в Вене его кни­гу бы­ло невоз­мож­но, но сти­хи хо­ди­ли по ру­кам. В сто­ли­це Ав­стрии об­ра­зо­ва­лась по­э­ти­че­ская груп­па «Мо­ло­дая Ве­на», а све­то­чем и при­ме­ром для под­ра­жа­ния был про­воз­гла­шен со­всем юный по­эт-вун­дер­кинд

Гу­го фон Гоф­ман­сталь. Ра­зу­ме­ет­ся, на­чал пи­сать сти­хи и гим­на­зист Сте­фан Цвейг. Гим­на­зию он окон­чил в 1900 го­ду. Его стар­ший брат Аль­фред во­шел в се­мей­ный биз­нес, по­то­му млад­ше­му предо­ста­ви­ли боль­ше сво­бо­ды в вы­бо­ре жиз­нен­но­го пу­ти; по­ступ­ле­ние в Вен­ский уни­вер­си­тет пред­по­ла­га­лось по умол­ча­нию, но фа­куль­тет он мог вы­брать сам. Как поз­же при­зна­вал­ся пи­са­тель, к уни­вер­си­тет­ско­му об­ра­зо­ва­нию он от­но­сил­ся скеп­ти­че­ски и оста­но­вил­ся на фи­ло­соф­ском фа­куль­те­те как наи­ме­нее обре­ме­ни­тель­ном: по­се­ще­ние лек­ций не бы­ло стро­го обя­за­тель­ным, и пер­вые три го­да бу­ду­щий сту­дент пла­ни­ро­вал не по­яв­лять­ся в уни­вер­си­те­те во­об­ще.

Вме­сто это­го он за­нял­ся под­го­тов­кой к пе­ча­ти сво­их сти­хов: жест­ко ото­брал луч­шие тек­сты и от­пра­вил их в круп­ное из­да­тель­ство по­э­зии «Шу­стер и Леф­флер». К его огром­но­му сча­стью, его сти­хи при­ня­ли к пуб­ли­ка­ции и да­же по­про­си­ли пра­ва на даль­ней­шие про­из­ве­де­ния. Вско­ре вос­тор­жен­ный ав­тор уже чи­тал гран­ки де­бют­но­го сбор­ни­ка «Се­реб­ря­ные стру­ны», ис­кал кни­гу по ма­га­зи­нам, от­сле­жи­вал ре­цен­зии и от­зы­вы – «неза­бы­ва­е­мо счаст­ли­вые мгно­ве­ния, ко­то­рые боль­ше ни­ко­гда не по­вто­ря­ют­ся в жиз­ни пи­са­те­ля да­же по­сле ве­ли­чай­ших успе­хов». Прав­да, в био­гра­фи­ях Цвей­га бы­ту­ет вер­сия, буд­то де­бют­ный сбор­ник юно­ша из бо­га­той се­мьи из­дал за свой счет. «Се­реб­ря­ные стру­ны» Сте­фан риск­нул от­пра­вить Риль­ке, и по­лу­чил не толь­ко доб­ро­же­ла­тель­ный от­зыв, но и от­вет­ный по­да­рок – сбор­ник ран­них сти­хов мо­ло­до­го ку­ми­ра; они на­ча­ли пе­ре­пи­сы­вать­ся и вско­ре по­дру­жи­лись. В от­ли­чие от Риль­ке, Сте­фан Цвейг впо­след­ствии сты­дил­ся сво­их ран­них тек­стов. «Се­реб­ря­ные стру­ны» он не пе­ре­из­да­вал и да­же не вклю­чил в свое «Из­бран­ное» ни од­но­го сти­хо­тво­ре­ния от­ту­да.

ПА­РИЖ В ПО­ДА­РОК Окры­лен­ный пер­вым успе­хом, мо­ло­дой Цвейг ре­шил­ся пред­ло­жить со­труд­ни­че­ство «Фе­лье­то­ну», ли­те­ра­тур­но­му при­ло­же­нию к круп­ней­шей вен­ской га­зе­те «Нойе фрайе прес­се». Его ре­дак­то­ром был Те­одор Герцль, пи­са­тель и круп­ней­ший ев­рей­ский об­ще­ствен­ный де­я­тель, ос­но­ва­тель идео­ло­гии си­о­низ­ма. Герцль пря­мо при ав­то­ре про­чел его про­за­и­че­скую ра­бо­ту – и, по­хва­лив, при­нял к пе­ча­ти. «На­до быть вен­цем, и вен­цем то­го по­ко­ле­ния, что­бы по­нять, ка­кой взлет озна­ча­ло это при­зна­ние, – пи­сал Цвейг. – Тем са­мым я на де­вят­на­дца­том го­ду жиз­ни за од­ну ночь воз­вы­сил­ся до уров­ня ав­то­ри­те­тов». Но ко­гда че­рез мно­го лет Герцль по­пы­тал­ся при­влечь Цвей­га к по­стро­е­нию ев­рей­ско­го го­су­дар­ства, пи­са­тель от­ка­зал­ся – ему, ев­ро­пей­цу по са­мо­ощу­ще­нию, на­ци­о­наль­ный во­прос ни­ко­гда не ка­зал­ся важ­ным. Став по­сто­ян­ным ав­то­ром «Фе­лье­то­на», Сте­фан воз­вы­сил­ся преж­де все­го в гла­зах сво­ей се­мьи, чем и вос­поль­зо­вал­ся, что­бы про­дол­жить уче­ние уже в Бер­лин­ском уни­вер­си­те­те, где, впро­чем, то­же по­явил­ся все­го два ра­за. Он за­стал Бер­лин бур­но раз­ви­ва­ю­щим­ся го­ро­дом, не по­хо­жим на ве­ли­ко­леп­ную, но ста­тич­ную Ве­ну, и при­нял­ся по­зна­вать ре­аль­ную жизнь, зна­ко­мить­ся с са­мы­ми раз­ны­ми людь­ми – в ито­ге ру­ко­пись де­бют­но­го ро­ма­на мо­ло­до­го пи­са­те­ля, при­ве­зен­ная для пред­ло­же­ния из­да­те­лям, бы­ла пу­ще­на на рас­топ­ку.

По со­ве­ту стар­ших кол­лег Сте­фан Цвейг на вре­мя от­ло­жил соб­ствен­ное твор­че­ство и за­нял­ся пе­ре­во­да­ми – Бод­ле­ра, Вер­ле­на, Кит­са, Уи­лья­ма Мор­ри­са и дру­гих, от­та­чи­вая стиль на про­ве­рен­ных ше­дев­рах. И про­дол­жил по­зна­ние ми­ра, по­бы­вав еще в од­ной стране – Бель­гии. В 1904 го­ду, по­сле двух ме­ся­цев зуб­реж­ки и по снис­хо­ди­тель­но­сти эк­за­ме­на­то­ров, Сте­фан Цвейг все-та­ки по­лу­чил уни­вер­си­тет­ский ди­плом с от­ли­чи­ем и зва­ние док­то­ра фи­ло­соф­ских на­ук. Те­перь он был со­вер­шен­но сво­бо­ден от вся­че­ских обя­за­тельств, и в по­да­рок «ре­шил пре­под­не­сти се­бе Па­риж». В сто­ли­це Фран­ции, ок­ку­па­цию ко­то­рой он че­рез мно­го лет вос­при­нял осо­бен­но тя­же­ло, Сте­фан Цвейг по­се­лил­ся в оте­ле непо­да­ле­ку от Лув­ра, Па­ле-ро­я­ля и На­ци­о­наль­ной биб­лио­те­ки; Ан­дре Жид, по­бы­вав у него в го­стях, по­ра­зил­ся: «На­до же, имен­но чу­же­стран­цы от­кры­ва­ют нам са­мые кра­си­вые угол­ки в на­шем соб­ствен­ном го­ро­де». Цвейг быст­ро во­шел в ли­те­ра­тур­но-по­э­ти­че­ские кру­ги, за­се­дав­шие в па­риж­ских ка­фе. В сто­ли­це Фран­ции в то вре­мя жил Риль­ке, с ко­то­рым они мно­го об­ща­лись и гу­ля­ли по го­ро­ду, а вме­сте с но­вым дру­гом По­лем Вер­хар­ном Цвейг стал вхож в ма­стер­скую

Ог­ю­ста Ро­де­на. Съ­е­хать из оте­ля Сте­фа­ну при­шлось из­за по­лу­а­нек­до­ти­че­ско­го слу­чая: у него укра­ли че­мо­дан, а ко­гда по­ли­ция по го­ря­чим сле­дам пой­ма­ла во­ра, Цвейг пре­ис­пол­нил­ся к нему сим­па­ти­ей и не стал по­да­вать за­яв­ле­ния о кра­же – во­ра от­пу­сти­ли, этот слу­чай, силь­но при­укра­шен­ный, по­пал в газеты, и об­ще­ствен­ное мне­ние за­клей­ми­ло Цвей­га как по­соб­ни­ка па­риж­ской пре­ступ­но­сти.

По­сле Па­ри­жа он два ме­ся­ца про­жил в Лон­доне, а за­тем вер­нул­ся в Ве­ну: «че­ло­ве­ку нуж­на ис­ход­ная точ­ка, от­ку­да от­прав­ля­ешь­ся в путь и ку­да воз­вра­ща­ешь­ся вновь и вновь».

ТЕАТ Р, МИСТИ КА И СТ РАНСТ ВИЯ В пу­те­ше­стви­ях Сте­фан Цвейг по­ло­жил на­ча­ло сво­е­му но­во­му хоб­би – кол­лек­ции ав­то­гра­фов ли­те­ра­то­ров, ху­дож­ни­ков, му­зы­кан­тов; он со­би­рал ее всю жизнь, вы­лав­ли­вая цен­ные эк­зем­пля­ры по аук­ци­о­нам и «об­ло­жив да­нью» зна­ко­мых кол­лег, ко­то­рые от­да­ва­ли ему ру­ко­пи­си. Эта коллекция не со­хра­ни­лась – ча­стич­но она бы­ла рас­про­да­на, ча­стич­но от­да­на в му­зей, а боль­шая часть про­па­ла в на­ча­ле Вто­рой ми­ро­вой. К кон­цу пер­во­го де­ся­ти­ле­тия ХХ ве­ка про­из­ве­де­ния Цвей­га уже ре­гу­ляр­но вы­хо­ди­ли в свет, у него по­яви­лось «свое» из­да­тель­ство «Ин­зель», сна­ча­ла ма­лень­кое, а за­тем раз­вив­ше­е­ся до круп­ней­ше­го в Гер­ма­нии – не в по­след­нюю оче­редь бла­го­да­ря со­труд­ни­че­ству с ним. Имен­но здесь пи­са­тель на­чал пе­ча­тать пер­вые но­вел­лы, имев­шие успех; прав­да, поз­же он не пе­ре­из­да­вал ни­че­го из на­пи­сан­но­го до трид­ца­ти двух лет. Ми­сти­че­ским об­ра­зом скла­ды­ва­лись от­но­ше­ния Цвей­га с те­ат­ром. Его первую пье­су в сти­хах на ан­тич­ном ма­те­ри­а­ле «Тер­сит» два­жды при­ни­ма­ли к по­ста­нов­ке круп­ней­шие те­ат­ры Бер­ли­на и Ве­ны – и два ра­за под­ряд это кон­чи­лось без­вре­мен­ной смер­тью зна­ме­ни­тых ак­те­ров, на­чи­нав­ших ра­бо­тать над ро­лью. По­том, за­ни­ма­ясь по­ста­нов­кой трагедии Цвей­га «Дом у мо­ря», умер ди­рек­тор вен­ско­го те­ат­ра. «Ко­гда че­рез де­сять с лиш­ком лет “Ие­ре­мия”, а по­сле ми­ро­вой вой­ны “Воль­поне” ше­ство­ва­ли по сцене на все­воз­мож­ных язы­ках, мне бы­ло неспо­кой­но», – при­зна­вал­ся Цвейг. А то­гда, в мо­ло­до­сти, он от­ка­зал­ся от ка­рье­ры дра­ма­тур­га, крайне пре­стиж­ной в Вене, те­ат­ро­цен­трич­ном го­ро­де. Он про­дол­жал пу­те­ше­ство­вать. По­бы­вал в Ин­дии, на Ку­бе, в Се­вер­ной Аф­ри­ке. От­пра­вив­шись в США, он при­ду­мал иг­ру: пред­ста­вил се­бя эми­гран­том без гро­ша в кар­мане и на­чал ис­кать ра­бо­ту – это по­мог­ло уви­деть стра­ну в со­вер­шен­но дру­гом, нету­ри­сти­че­ском ра­кур­се. Ез­дил и по Ев­ро­пе, ост­ро от­ме­чая из­ме­не­ния в ев­ро­пей­ском об­ра­зе жиз­ни – с но­вым куль­том спор­та и здо­ро­вья и с по­ка ла­тент­ны­ми про­ти­во­ре­чи­я­ми и ксе­но­фо­би­ей, раз­ду­ва­е­мы­ми про­па­ган­дой раз­ных им­пе­рий. На­ча­ло Пер­вой ми­ро­вой за­ста­ло Сте­фа­на Цвей­га на при­мор­ском ку­рор­те в Бель­гии, где ни­кто, и в первую оче­редь он сам, до по­след­не­го не ве­рил в угро­зу вой­ны. Цвейг успел вер­нуть­ся в Ав­стрию по­след­ним по­ез­дом пе­ред пе­ре­кры­ти­ем гра­ниц.

БЕЗУ МИЕ ВОЙ­НЫ Он уви­дел на ро­дине все­об­щий пат­ри­о­ти­че­ский подъ­ем, гра­ни­чив­ший с по­ме­ша­тель­ством, за­хва­тив­ший не толь­ко на­род­ные мас­сы, но и его дру­зей-ли­те­ра­то­ров. «Ста­ло невоз­мож­ным ра­зум­но раз­го­ва­ри­вать с кем бы то ни бы­ло. (...) Каж­дый раз­го­вор за­кан­чи­вал­ся или глу­пой фра­зой, вро­де “Кто не уме­ет нена­ви­деть, тот не уме­ет по-на­сто­я­ще­му лю­бить”, или гру­бы­ми по­до­зре­ни­я­ми. Дав­ние при­я­те­ли, с ко­то­ры­ми я ни­ко­гда не ссо­рил­ся, до­воль­но грубо за­яв­ля­ли, что я боль­ше не ав­стри­ец, мне сле­ду­ет пе­рей­ти на сто­ро­ну Фран­ции или Бель­гии». Поз­же Цвейг пи­сал, что имен­но пу­те­ше­ствия и мно­же­ство дру­зей в раз­ных ев­ро­пей­ских стра­нах по­мог­ли ему из­бег­нуть во­ен­но­го безу­мия. В са­мом на­ча­ле Пер­вой ми­ро­вой Сте­фан Цвейг опуб­ли­ко­вал ста­тью «К за­ру­беж­ным дру­зьям», в ко­то­рой от­ме­же­вы­вал­ся от все­об­щей нена­ви­сти и при­зы­вал кол­лег

по пе­ру со­хра­нять че­ло­ве­че­ский об­лик и куль­тур­ные свя­зи, невзи­рая на же­сто­кость и грязь вой­ны. Ему от­ве­тил один из немно­гих еди­но­мыш­лен­ни­ков во Фран­ции – Ро­мен Рол­лан, с ко­то­рым они по­зна­ко­ми­лись еще до вой­ны и пе­ре­пи­сы­ва­лись вплоть до на­ча­ла Вто­рой ми­ро­вой. Сте­фа­на Цвей­га при­зва­ли в ар­мию, но слу­жил он в глу­бо­ком ты­лу, в во­ен­ном ар­хи­ве. Ему неод­но­крат­но пред­ла­га­ли по­ра­бо­тать во­ен­ным кор­ре­спон­ден­том, но, несмот­ря на пи­са­тель­скую необ­хо­ди­мость уви­деть вой­ну сво­и­ми гла­за­ми, он от­ка­зы­вал­ся – от во­ен­ко­ра тре­бо­ва­ли толь­ко по­бед­ных ре­ля­ций. Слу­чай пред­ста­вил­ся в 1915-м, ко­гда Цвейг по­ехал на недав­но за­ня­тую немец­ки­ми вой­ска­ми тер­ри­то­рию со­би­рать для ар­хи­ва рус­ские про­кла­ма­ции. Пи­са­тель пе­ре­ме­щал­ся на са­ни­тар­ных по­ез­дах, где ви­дел всю кон­цен­тра­цию стра­да­ний ра­не­ных и бес­си­лие вра­чей при от­сут­ствии эле­мен­тар­ных ме­ди­ка­мен­тов и да­же воды – по­сле че­го мир­ная жизнь в Вене по­ка­за­лась ему невы­но­си­мой, а ан­ти­во­ен­ная по­зи­ция укре­пи­лась. В 1917 го­ду Цвейг на­пи­сал па­ци­фист­скую тра­ге­дию «Ие­ре­мия», ко­то­рая, во­пре­ки его

опа­се­ни­ям, не бы­ла вос­при­ня­та в шты­ки, а на­обо­рот, ста­ла бест­сел­ле­ром в книж­ном из­да­нии и вско­ре по­яви­лась на сцене те­ат­ров ря­да ев­ро­пей­ских стран. Ев­ро­па дав­но уста­ла от вой­ны. Пер­вая ми­ро­вая за­кон­чи­лась для Ав­стрии пла­чев­но. Ве­ли­кой им­пе­рии боль­ше не бы­ло. «Че­хи, по­ля­ки, ита­льян­цы, сло­ва­ки вы­шли из ее со­ста­ва, – пи­сал Сте­фан Цвейг, – остал­ся лишь обез­об­ра­жен­ный остов, кро­во­то­ча­щий из всех вен». Ко­нец вой­ны пи­са­тель встре­тил в Швей­ца­рии, про­цве­та­ю­щей ней­траль­ной стране, где у него бы­ла воз­мож­ность остать­ся. Но он вер­нул­ся на ро­ди­ну.

ПИСЬ МО НЕЗНАКОМКИ Еще во вре­мя вой­ны Сте­фан Цвейг ку­пил се­бе дом в Зальц­бур­ге, то­гда за­хо­луст­ном го­ро­диш­ке на краю Ав­стрии. Дом был ста­рин­ный, ро­ман­ти­че­ский на вид, но пло­хо про­тап­ли­ва­е­мый и труд­но­до­ступ­но рас­по­ло­жен­ный на го­ре, от­ку­да, впро­чем, от­кры­вал­ся пре­крас­ный вид. В этом до­ме он пе­ре­жил са­мые тя­же­лые для Ав­стрии по­сле­во­ен­ные го­ды ни­ще­ты, раз­ру­хи и ги­пе­рин­фля­ции. А в 1920-м, ко­гда жизнь в стране на­ча­ла на­ла­жи­вать­ся, при­вел в этот дом же­ну. С Фре­де­ри­кой Ма­ри­ей фон Вин­тер­ниц Сте­фан впер­вые встре­тил­ся еще в да­ле­ком 1908-м, в од­ном из ли­те­ра­тур­ных ка­фе, недав­но при­е­хав из Ин­дии. Она уже то­гда счи­та­лась до­воль­но из­вест­ной пи­са­тель­ни­цей, опуб­ли­ко­ва­ла несколь­ко ро­ма­нов, со­труд­ни­ча­ла как жур­на­лист­ка с га­зе­той Wiener Zeitung, бы­ла за­му­жем за круп­ным вен­ским чи­нов­ни­ком и рас­ти­ла двух до­че­рей. Пер­вая встре­ча бы­ла ми­мо­лет­ной, они да­же не по­зна­ко­ми­лись – но че­рез год-дру­гой Сте­фан по­лу­чил пись­мо, под­пи­сан­ное ини­ци­а­ла­ми ФМФВ: «До­ро­гой гос­по­дин Цвейг! На­до ли объ­яс­нять, по­че­му я с лег­ко­стью ре­ша­юсь сде­лать то, что лю­ди счи­та­ют непри­лич­ным?.. Па­ру лет на­зад я уви­де­ла вас... Кто-то ска­зал мне: “Это Сте­фан Цвейг”. Я чи­та­ла од­ну ва­шу но­вел­лу и со­не­ты, их зву­ки пре­сле­ду­ют ме­ня. Тот ве­чер был чу­де­сен. Вы си­де­ли, ес­ли не оши­ба­юсь, с дру­зья­ми, всем бы­ло ве­се­ло. То­гда в мо­ей жиз­ни что-то пе­ре­вер­ну­лось. На­де­юсь, вы ни­ко­му не рас­ска­же­те о мо­ем глу­пом пись­ме». За­вя­за­лась пе­ре­пис­ка, сна­ча­ла дру­же­ская – к при­ме­ру, Сте­фан пре­спо­кой­но пи­сал Фре­де­ри­ке о сво­ем увле­че­нии дру­гой да­мой, – по­сте­пен­но пе­ре­шед­шая в эпи­сто­ляр­ный, а за­тем и ре­аль­ный ро­ман, ко­то­ро­му ме­ша­ло все: и ми­ро­вая вой­на, и про­бле­мы с му­жем Фре­де­ри­ки, ко­то­рый дол­го не да­вал ей раз­во­да, и эко­но­ми­че­ские труд­но­сти. В вос­по­ми­на­ни­ях Сте­фан Цвейг этой сто­ро­ны сво­ей жиз­ни не ка­сал­ся, же­ну в них он во­об­ще упо­ми­на­ет «то­чеч­но»: так, опи­сы­вая в по­дроб­но­стях свое пер­вое по­сле­во­ен­ное пу­те­ше­ствие в Ита­лию, пи­са­тель всю­ду упо­треб­лял ме­сто­име­ние «я» – и лишь од­на­жды, рас­ска­зы­вая о встре­че с быв­шим идей­ным вра­гом, ху­дож­ни­ком Аль­бер­том Стрин­гом, об­мол­вил­ся, что тот его «за­клю­чил в объ­я­тия так ре­ши­тель­но и бес­це­ре­мон­но, что моя же­на, ко­то­рая бы­ла со мной и не зна­ла его, ре­ши­ла, что этот незна­ко­мый бо­ро­дач на­ме­рен по­кон­чить со мной». Воз­мож­но, та­кая сдер­жан­ность бы­ла про­дик­то­ва­на со­об­ра­же­ни­я­ми без­опас­но­сти: ко­гда Цвейг пи­сал «Вче­раш­ний мир», Фре­де­ри­ка оста­ва­лась в Ев­ро­пе, охва­чен­ной вой­ной. Меж­ду тем имен­но она за­ни­ма­лась ли­те­ра­тур­но-из­да­тель­ски­ми де­ла­ми му­жа в тот пе­ри­од, ко­гда, по сло­вам, «в мой дом ми­ло­сти­во по­жа­ло­вал и обос­но­вал­ся гость – гость, ко­то­ро­го я ни­ко­гда не ждал, – успех». Но по­свя­тить се­бя це­ли­ком его успе­ху Фре­де­ри­ка не со­би­ра­лась:

ее соб­ствен­ная ли­те­ра­тур­ная ка­рье­ра, хоть и бо­лее скром­ная, чем у му­жа, то­же дви­га­лась впе­ред. Ме­му­ар­ную кни­гу са­мой Фре­де­ри­ки Цвейг о му­же, опуб­ли­ко­ван­ную по­сле его смер­ти, род­ствен­ни­ки по­кой­но­го пи­са­те­ля, в част­но­сти, его стар­ший брат Аль­фред, объ­яви­ли недо­сто­вер­ной, пол­ной фаль­си­фи­ка­ций и вы­ду­мок.

ВИ МПЕРИИ ПРОЛЕТА РИАТА Ли­те­ра­тур­ный успех Сте­фа­на Цвей­га рос по­сте­пен­но, но неуклон­но. В 1920 го­ду пи­са­тель опуб­ли­ко­вал первую кни­гу цик­ла «Стро­и­те­ли ми­ра» – «Три масте­ра. Баль­зак, Дик­кенс, До­сто­ев­ский». В те­че­ние де­ся­ти­ле­тия вы­шли осталь­ные «трой­ствен­ные» кни­ги: «Борь­ба с де­мо­ном. Гель­дер­лин, Клейст, Ниц­ше», «По­эты сво­ей жиз­ни. Ка­за­но­ва, Стен­даль, Тол­стой», «Ле­че­ние ду­хом.

Ме­смер, Мэ­ри Бэй­кер Эд­ди, Фрейд». Вы­бор и ком­би­на­ции ге­ро­ев сей­час ка­жут­ся до­воль­но неожи­дан­ны­ми и стран­ны­ми – но со­вре­мен­ни­ки при­ня­ли их вос­тор­жен­но; так Сте­фан Цвейг утвер­дил­ся в ли­те­ра­ту­ре в ка­че­стве масте­ра био­гра­фи­че­ско­го жан­ра. Но осо­бен­ной чи­та­тель­ской лю­бо­вью поль­зо­ва­лись его но­вел­лы: это был бес­пре­це­дент­ный слу­чай, ко­гда ко­рот­кие тек­сты при­об­ре­та­ли та­кую же по­пу­ляр­ность, как ро­ма­ны. «Амок», «Смя­те­ние чувств», «Пись­мо незнакомки» ин­сце­ни­ро­ва­ли, экра­ни­зи­ро­ва­ли, ис­пол­ня­ли со сце­ны. Цвейг хра­нил вер­ность ма­лой фор­ме и утвер­ждал, что зна­чи­тель­ную часть его ра­бо­ты со­став­ля­ет со­кра­ще­ние тек­ста: он счи­тал удач­ным день, ко­гда вы­чер­ки­вал из рас­ска­за еще па­ру аб­за­цев без ущер­ба для сю­же­та. Сбор­ни­ки но­велл Цвей­га пе­ча­та­ли по все­му ми­ру огром­ны­ми ти­ра­жа­ми. Со­глас­но ста­ти­сти­че­ско­му от­че­ту Же­нев­ской Ли­ги

«Его глав­ной ра­до­стью был ин­тел­лек­ту­аль­ный труд. А выс­шим бла­гом он счи­тал лич­ную сво­бо­ду… Он был ори­ги­наль­ным, слож­ным че­ло­ве­ком, ин­те­рес­ным, лю­бо­пыт­ным и хит­рым... Успех его был неиз­бе­жен. Он сам был на­сто­я­щей со­кро­вищ­ни­цей ли­те­ра­тур­ных ис­то­рий. По су­ти, очень скром­ный че­ло­век, вос­при­ни­мав­ший се­бя и весь мир слиш­ком ­тра­гич­но... »/ Пер­ман Ке­стен

на­ций, в се­ре­дине два­дца­тых Сте­фан Цвейг был са­мым пе­ре­во­ди­мым пи­са­те­лем в ми­ре, и для ав­тор­ских эк­зем­пля­ров сво­их книг на раз­ных язы­ках он да­же приобрел от­дель­ный стел­лаж. Но­вые из­да­те­ли и аген­ты вы­хо­ди­ли на него по­сто­ян­но. Од­ним из са­мых за­ман­чи­вых пред­ло­же­ний ста­ло со­вет­ское: из­да­ние на рус­ском язы­ке со­бра­ния со­чи­не­ний с пре­ди­сло­ви­ем Мак­си­ма Горь­ко­го, рас­ска­за­ми ко­то­ро­го Цвейг за­чи­ты­вал­ся еще в гим­на­зии. Ра­зу­ме­ет­ся, его тут же на­ча­ли при­гла­шать в СССР – стра­ну за­га­доч­ную и при­тя­га­тель­ную для лю­бо­го ев­ро­пей­ско­го пи­са­те­ля; од­на­ко Цвей­га удер­жи­ва­ла от пу­те­ше­ствия необ­хо­ди­мость тут же дать от­чет об­ще­ствен­но­сти: при­зна­ет он со­вет­ский строй или от­ри­ца­ет. И толь­ко в 1928-м он при­нял пред­ло­же­ние по­участ­во­вать в по­ли­ти­че­ски ней­траль­ном со­бы­тии – празд­но­ва­нии сто­лет­не­го юби­лея Ль­ва Тол­сто­го. «Над же­лез­но­до­рож­ным по­лот­ном был на­тя­нут ку­ма­чо­вый транс­па­рант с над­пи­сью, ко­то­рую я не разо­брал, так как это бы­ла ки­рил­ли­ца. Мне пе­ре­ве­ли: “Про­ле­та­рии всех стран, со­еди­няй­тесь!” Прой­дя под этим пла­ме­не­ю­щим стя­гом, мы всту­пи­ли в им­пе­рию, где пра­вил про­ле­та­ри­ат, в Со­вет­скую рес­пуб­ли­ку, в но­вый мир». В Рос­сию Цвейг хо­тел съез­дить еще до вой­ны, ко­гда со­би­рал ма­те­ри­ал для био­гра­фии До­сто­ев­ско­го, и непло­хо пред­став­лял ее по рус­ской клас­си­че­ской ли­те­ра­ту­ре – во вся­ком слу­чае, мно­гое по­ка­за­лось ему уми­ли­тель­но-зна­ко­мым, от бо­ро­да­тых му­жи­ков до блес­ка Боль­шо­го те­ат­ра, и да­же эк­зи­стен­ци­аль­ное том­ле­ние рус­ской ду­ши ав­стрий­ский пи­са­тель успеш­но ощу­тил. Про­грам­ма у него бы­ла на­сы­щен­ная, впе­чат­ле­ний – мас­са, по боль­шей ча­сти по­зи­тив­ных. Сте­фан Цвейг по­зна­ко­мил­ся с Мак­си­мом Горь­ким, встре­чал­ся с чи­та­те­ля­ми, ко­то­рых у него тут бы­ло боль­ше, чем где бы то ни бы­ло, вос­хи­щал­ся все­об­щим стрем­ле­ни­ем со­вет­ско­го на­ро­да к куль­ту­ре и ис­кус­ству и без­гра­нич­ным до­ве­ри­ем к ев­ро­пей­ским ин­тел­лек­ту­а­лам. Все ис­пор­ти­ло ано­ним­ное пись­мо на фран­цуз­ском, ко­то­рое кто-то су­нул ему в кар­ман в тол­пе. Неиз­вест­ный доб­ро­же­ла­тель со­ве­то­вал Цвей­гу не при­ни­мать за чи­стую мо­не­ту все, что ему по­ка­зы­ва­ют: «По­верь­те, что лю­ди, с ко­то­ры­ми Вы го­во­ри­те, Вам в боль­шин­стве слу­ча­ев го­во­рят не то, что ска­зать хо­тят, а лишь то, что сме­ют. За все­ми на­ми сле­дят, и за Ва­ми – не мень­ше. Ва­ша пе­ре­вод­чи­ца пе­ре­да­ет каж­дое Ва­ше сло­во. Те­ле­фон Ваш про­слу­ши­ва­ет­ся, каж­дый шаг кон­тро­ли­ру­ет­ся». Пись­мо незна­ком­ца Сте­фан Цвейг по на­сто­я­тель­но­му со­ве­ту ав­то­ра сжег, а вер­нув­шись на ро­ди­ну, опуб­ли­ко­вал об СССР толь­ко несколь­ко осто­рож­ных

ста­тей, а не эмо­ци­о­наль­ную кни­гу, ко­то­рую от него жда­ли.

КО­ГДА БЕ­ДА ПРИ­ШЛА В 1931 го­ду Сте­фан Цвейг от­празд­но­вал пя­ти­де­ся­ти­лет­ний юби­лей. Зальц­бург­ский поч­та­льон до­ста­вил в дом на го­ре огром­ную сум­ку пи­сем и те­ле­грамм, а род­ное из­да­тель­ство «Ин­зель» вы­пу­сти­ло пол­ную биб­лио­гра­фию из­да­ний Цвей­га в ми­ре – от­дель­ную уве­си­стую кни­гу. Бу­ду­щее ка­за­лось без­об­лач­ным, проч­ным и до ску­ки пред­ска­зу­е­мым. «В этот пя­ти­де­ся­тый день рождения бы­ло в глу­бине ду­ши од­но лег­ко­мыс­лен­ное же­ла­ние: стряс­лось бы что-ни­будь та­кое, что­бы мне раз­вя­зать­ся со всем этим незыб­ле­мым уютом и быть вы­нуж­ден­ным на­чать сна­ча­ла, а не про­сто про­дол­жать на­ча­тое», – пи­сал Сте­фан Цвейг. Это бы­ло неосто­рож­ное же­ла­ние. В 1933 го­ду, ко­гда Гит­лер при­шел к вла­сти, кни­ги неа­рий­ца Сте­фа­на Цвей­га бы­ли объ­яв­ле­ны в Гер­ма­нии вне за­ко­на, их жгли и да­же рас­пи­на­ли – дру­зья при­сла­ли пи­са­те­лю эк­зем­пляр с дыр­ка­ми от гвоз­дей, сня­тый с «по­зор­но­го стол­ба». Сам Цвейг ра­бо­тал то­гда над немец­ким про­ек­том – либ­рет­то опе­ры «Мол­ча­ли­вая жен­щи­на» Ри­хар­да Штра­у­са. Ком­по­зи­тор, со­труд­ни­чав­ший с гит­ле­ров­ца­ми, ко­то­рые его очень це­ни­ли, от­сто­ял сво­е­го либ­рет­ти­ста и его имя на афи­шах; раз­ре­ше­ние дал лич­но Гит­лер. Но на сле­ду­ю­щий день по­сле пре­мье­ры опе­ру все-та­ки за­пре­ти­ли. В Зальц­бур­ге, где жил Цвейг, до по­след­не­го счи­та­ли про­ис­хо­дя­щее по ту сто­ро­ну гра­ни­цы чем-то да­ле­ким и несу­ще­ствен­ным для Ав­стрии. Но пи­са­тель, лич­но на­блю­дав­ший в сво­их пу­те­ше­стви­ях дей­ствия фа­шист­ских и на­цист­ских штур­мо­ви­ков, пред­по­чел уехать ку­да-ни­будь по­даль­ше.

Несколь­ко ме­ся­цев он про­жил в Ан­глии, где за­ин­те­ре­со­вал­ся судь­бой Ма­рии Стю­арт и на­чал ра­бо­ту над са­мой зна­ме­ни­той из сво­их био­гра­фий. В фев­ра­ле 1934-го пи­са­тель вер­нул­ся в Ав­стрию – и за­стал в Вене бес­по­ряд­ки, столк­но­ве­ния меж­ду ле­вы­ми и пра­ви­тель­ством, из­вест­ные как фев­раль­ское вос­ста­ние – сам Цвейг на­звал эти со­бы­тия «кон­цом ав­стрий­ской неза­ви­си­мо­сти». В его зальц­бург­ский дом при­шли с обыс­ком – ис­ка­ли ору­жие рес­пуб­ли­кан­ско­го шуц­бун­да (за­пре­щен­ной ле­вой ор­га­ни­за­ции). Обыск ока­зал­ся фор­маль­ным, но Цвейг по­чув­ство­вал в этом ви­зи­те вла­стей пред­ве­стие даль­ней­ше­го про­из­во­ла и вся­че­ских огра­ни­че­ний лич­ной сво­бо­ды – и ре­шил уехать из стра­ны уже на­все­гда. По­след­ний раз он по­бы­вал в Вене осе­нью 1937-го – про­ве­ды­вал пре­ста­ре­лую мать: в га­зе­тах уже пи­са­ли о пе­ре­го­во­рах меж­ду Ан­гли­ей и гит­ле­ров­ской Гер­ма­ни­ей об Ав­стрии, иц вейг бо­ял­ся не успеть. «Но в Вене все, с кем я раз­го­ва­ри­вал, про­яв­ля­ли на­ив­ную бес­печ­ность, – пи­сал он. – Они устра­и­ва­ли зва­ные ве­че­ра в смо­кин­гах и фра­ках (не пред­ви­дя, что ско­ро бу­дут но­сить одеж­ду уз­ни­ков конц­ла­ге­рей), они сно­ва­ли по ма­га­зи­нам, де­лая к Рож­де­ству по­куп­ки в свои пре­крас­ные до­ма, не пред­ви­дя, что эти их до­ма че­рез несколь­ко ме­ся­цев от­ни­мут и раз­гра­бят. (...) Но, воз­мож­но, в ко­неч­ном сче­те они бы­ли бо­лее муд­ры­ми, чем я, все эти дру­зья в Вене, по­то­му что их стра­да­ния на­ча­лись лишь то­гда, ко­гда все дей­стви­тель­но про­изо­шло, в то вре­мя как я уже за­ра­нее, в во­об­ра­же­нии, ис­пы­ты­вал му­ки, и вто­рич­но – ко­гда бе­да при­шла». Его мать умер­ла че­рез несколь­ко ме­ся­цев по­сле ан­шлю­са Ав­стрии. А сам Сте­фан Цвейг, на­хо­див­ший­ся в Ан­глии, утра­тил ав­стрий­ское граж­дан­ство и окон­ча­тель­но стал эми­гран­том без пас­пор­та и ро­ди­ны.

СМЕРТЬ В БРА­ЗИ­ЛИИ По­се­лив­шись в Ан­глии, Сте­фан Цвейг про­дол­жал пу­те­ше­ство­вать: про­ехал с лек­ци­он­ным турне по Со­еди­нен­ным Шта­там, по­бы­вал на кон­грес­се Пен-клу­ба в Ар­ген­тине, за­гля­нул в Бра­зи­лию. Он по-преж­не­му был Vip-пер­со­ной, пи­са­те­лем с ми­ро­вым име­нем, ко­то­ро­го при­ни­ма­ли с по­че­стя­ми, од­на­ко все боль­ше чув­ство­вал се­бя из­гнан­ни­ком и по­гру­жал­ся в де­прес­сию. Ро­ман Цвей­га «Нетер­пе­ние серд­ца», опуб­ли­ко­ван­ный в 1938 го­ду, был при­нят ку­да про­хлад­нее, чем его но­вел­лы. Фре­де­ри­ка не эми­гри­ро­ва­ла с му­жем, но ча­сто при­ез­жа­ла к нему и ве­ла его де­ла, а для по­мо­щи в свое от­сут­ствие подыс­ка­ла ему сек­ре­тар­шу – Шар­лот­ту Эли­за­бет Альт­ман, бо­лез­нен­ную (у нее бы­ла хро­ни­че­ская аст­ма), некра­си­вую де­вуш­ку мо­ло­же

Сте­фа­на на 27 лет. Лот­та ста­ла по­след­ней лю­бо­вью ста­ре­ю­ще­го пи­са­те­ля; бра­ко­раз­вод­ный про­цесс с Фре­де­ри­кой длил­ся несколь­ко лет. Не­за­дол­го до вой­ны Цвейг пе­ре­ехал из Лон­до­на в про­вин­ци­аль­ный го­ро­док Бат, где в пят­ни­цу 1 сен­тяб­ря 1939 го­да по­пы­тал­ся офи­ци­аль­но офор­мить вто­рой брак. Чи­нов­ник уже за­пол­нял бу­ма­ги, ко­гда при­шло из­ве­стие о на­ча­ле Вто­рой ми­ро­вой – и от­ло­жил руч­ку, бо­ясь ре­ги­стри­ро­вать по­до­зри­тель­ных ино­стран­цев без раз­ре­ше­ния на­чаль­ства. Бо­лее то­го, над ни­ми на­вис­ла угро­за быть ин­тер­ни­ро­ван­ны­ми в ла­герь как «enemy aliens» (враж­деб­ные ино­стран­цы). В 1940 го­ду Сте­фан и Лот­та от­плы­ли за оке­ан. До­быть ви­зы помогла про­бив­ная Фре­де­ри­ка; Цвейг был до по­след­не­го уве­рен, что они по­едут втро­ем, но она со­шла с тра­па ко­раб­ля. До кон­ца жиз­ни Сте­фан Цвейг пи­сал пер­вой жене груст­ные пись­ма, имен­но ей из­ли­вая свою де­прес­сию и тос­ку. В США, несмот­ря на свою из­вест­ность, по­че­сти и ста­биль­ное фи­нан­со­вое по­ло­же­ние бла­го­да­ря аме­ри­кан­ским пе­ре­из­да­ни­ям, он чув­ство­вал се­бя чу­жим и все бо­лее несчаст­ным. «Ты не пред­став­ля­ешь, как я нена­ви­жу Нью-йорк сей­час, с его рос­кош­ны­ми ма­га­зи­на­ми, его “гла­му­ром” и ве­ли­ко­ле­пи­ем», – при­зна­вал­ся Цвейг. Но воз­вра­щать­ся бы­ло неку­да. Он не со­мне­вал­ся, что на­цизм в Ев­ро­пе – это на­дол­го, а воз­мож­но, и на­все­гда. В ав­гу­сте 1940-го Сте­фан с Лот­той пе­ре­еха­ли в бра­зиль­ский город Пет­ро­по­лис, при­го­род Рио-де-жа­ней­ро. А 23 фев­ра­ля 1942го, в дни бра­зиль­ско­го кар­на­ва­ла, их на­шли в по­сте­ли мерт­вы­ми, дер­жа­щи­ми­ся за ру­ки. Экс­пер­ти­за по­ка­за­ла, что су­пру­ги при­ня­ли смер­тель­ную до­зу бар­би­ту­ра­тов. В про­щаль­ном пись­ме Сте­фан Цвейг все объ­яс­нил: «Я ухо­жу доб­ро­воль­но в твер­дом уме и па­мя­ти, но преж­де хо­чу ис­пол­нить по­след­ний долг – вы­ра­зить свою глу­бо­кую бла­го­дар­ность пре­крас­ной стране, предо­ста­вив­шей для ме­ня и для мо­ей ра­бо­ты столь го­сте­при­им­ное убе­жи­ще. С каж­дым днем я все боль­ше лю­бил эту стра­ну и ни­где не смог бы луч­ше по­стро­ить за­но­во свою жизнь по­сле то­го, как мир мо­е­го род­но­го язы­ка для ме­ня по­гиб, а Ев­ро­па – моя ду­хов­ная ро­ди­на – ис­тре­би­ла са­ма се­бя. Но ко­гда те­бе столь­ко лет, нуж­но иметь мно­го сил, что­бы на­чать все сыз­но­ва. А мои си­лы за мно­гие го­ды бес­при­ют­ных стран­ствий ис­сяк­ли. По­это­му я счел пра­виль­ным во­вре­мя, чест­но пре­кра­тить эту жизнь, в ко­то­рой са­мой вы­со­кой ра­до­стью был для ме­ня ду­хов­ный труд и наи­выс­шим бла­гом – лич­ная сво­бо­да. Всем мо­им дру­зьям при­вет! Пусть они уви­дят рас­свет по­сле дол­гой но­чи. У ме­ня не хва­ти­ло тер­пе­ния, и я ухо­жу пер­вым».

Свер­ху вниз: Сте­фан с бра­том Аль­фре­дом в дет­стве и в юно­сти. На стра­ни­це сле­ва – Ве­на. От­крыт­ка кон­ца XIX ве­ка

Свер­ху вниз: Рай­нер Ма­рия Риль­ке; Жак Эмиль Бланш. Порт­рет Ан­дре Жи­да. Ок. 1890

На стра­ни­це спра­ва – Бер­лин­ский уни­вер­си­тет. На­ча­ло ХХ ве­ка

Об­лож­ки книг Сте­фа­на Цвей­га. На стра­ни­це спра­ва – пи­са­тель во вре­мя его ра­бо­ты в ав­стрий­ских ар­хи­вах

Сле­ва на­пра­во и свер­ху вниз: Фре­де­ри­ка в 1920 го­ду; су­пру­ги Цвейг. 1935; Фре­де­ри­ка (то­гда еще фон Вин­тер­ниц) с доч­ка­ми. 1913

Пи­са­тель в Москве. 1928. На стра­ни­це спра­ва – Сте­фан Цвейг и Мак­сим Горь­кий. Ита­лия, Сор­рен­то. 1930

Свер­ху вниз: удо­сто­ве­ре­ние лич­но­сти Сте­фа­на Цвей­га. 1939; дом Цвей­гов в Пет­ро­по­ли­се, Бра­зи­лия. На стра­ни­це сле­ва – пи­са­тель со вто­рой же­ной Лот­той. 1940

Га­зе­та с со­об­ще­ни­ем о са­мо­убий­стве су­пру­гов Цвейг. На стра­ни­це сле­ва – Сте­фан Цвейг в НьюЙор­ке. 1941

Newspapers in Russian

Newspapers from Ukraine

© PressReader. All rights reserved.