По­ста­нов­ки-по­тря­се­ния,

На­сто­я­щие ше­дев­ры сце­ни­че­ско­го ис­кус­ства: «Идиот» по Фе­до­ру До­сто­ев­ско­му, «Ме­щане» и «Вар­ва­ры» по Мак­си­му Горь­ко­му, «История ло­ша­ди» по Ль­ву Тол­сто­му...

Lichnosti - - ГЕОРГИЙ ТОВСТОНОГОВ: ОСТАТЬСЯ СОБОЙ -

ДРАМЫ В ТЕАТРЕ И ЖИЗ­НИ Же­ла­ю­щих стать ре­жис­се­ра­ми бы­ло предо­ста­точ­но, кон­курс ока­зал­ся очень вы­сок, но Геор­гия при­ня­ли. Его курс ве­ли по­пу­ляр­ные в ту по­ру ре­жис­се­ры Алек­сей Ло­ба­нов и Ан­дрей По­пов. Как вспо­ми­нал Товстоногов, «оба они шли от од­но­го “корня” в театре – от то­го на­прав­ле­ния, ко­то­рое воз­глав­лял Кон­стан­тин Ста­ни­слав­ский, оба бы­ли глу­бо­чай­ши­ми ре­а­ли­ста­ми, пси­хо­ло­га­ми». Но учи­ла бу­ду­щих ре­жис­се­ров и са­ма те­ат­раль­ная Москва. На сто­лич­ных сце­нах шли по­ста­нов­ки все­воз­мож­ных сти­лей и на­прав­ле­ний. Спек­так­ли ста­ви­ли клас­сик и ко­ри­фей до­ре­во­лю­ци­он­но­го те­ат­ра Не­ми­ро­вич-дан­чен­ко, уче­ник Вах­тан­го­ва Ру­бен Си­мо­нов, Мей­ер­хольд и Та­и­ров. Ре­а­ли­сты и нео­ре­а­ли­сты, по­клон­ни­ки пси­хо­ло­ги­че­ско­го те­ат­ра и со­вет­ско­го аван­гар­да – они же­ла­ли ре­во­лю­ции в театре: пе­ре­но­си­ли действие в зри­тель­ный зал, уса­жи­ва­ли актеров спи­ной к зри­те­лям, ис­поль­зо­ва­ли пан­то­ми­му, пе­ние – все, что­бы за­це­пить за жи­вое и... создать аги­та­ци­он­ный спек­такль на зло­бу дня. Не­обык­но­вен­ное раз­но­об­ра­зие те­ат­раль­ной жиз­ни Моск­вы оша­ра­ши­ло Геор­гия. «Трех се­стер» в по­ста­нов­ке сво­е­го ку­ми­ра Не­ми­ро­ви­ча-дан­чен­ко во МХАТЕ он смот­рел один­на­дцать раз. Начинающий режиссер жад­но впи­ты­вал впе­чат­ле­ния,

«НА УЗЛАХ» «Не­из­вест­но­стью» бы­ла Москва. Но она встре­ти­ла режиссера (к тому вре­ме­ни уже за­слу­жен­но­го де­я­те­ля ис­кусств Гру­зин­ской ССР) непри­вет­ли­во, ни в од­ном из те­ат­ров ему не на­шлось ме­ста, и Тов­сто­но­го­ву предложили от­пра­вить­ся в Ка­зах­стан. Геор­гий по­ви­но­вал­ся – работа нужна бы­ла ему как хлеб. В Ал­ма-ате в Ка­зах­ском ака­де­ми­че­ском театре драмы он удач­но по­ста­вил од­ну пье­су, од­на­ко при­жить­ся там не мог – ди­ко тос­ко­вал. Вер­нул­ся в Моск­ву, ис­кал ра­бо­ту, и вновь его не бра­ли ни в один театр. На­ко­нец режиссер Ио­сиф Ра­ев­ский пе­ре­по­ру­чил ему свой преж­де фрон­то­вой, а те­перь Гастроль­ный ре­а­ли­сти­че­ский театр. Товстоногов, «го­то­вый ид­ти хоть в под­ма­сте­рья», со­гла­сил­ся, и два го­да провел «на узлах», в по­сто­ян­ных разъ­ез­дах по стране: «С точки зрения простого здоровья – неимо­вер­но тя­же­ло. С точки зрения простого ре­жис­сер­ско­го про­фес­си­о­на­лиз­ма – необы­чай­но полезно». В кон­це 1948 го­да Геор­гию при­шла дол­го­ждан­ная весть от Шах-ази­зо­ва, быв­ше­го худру­ка ти­флис­ско­го те­ат­ра, а ныне – ди­рек­то­ра Цен­траль­но­го дет­ско­го те­ат­ра в Москве: Кон­стан­тин Язо­но­вич за­ду­мал по­ста­вить пье­су «Где-то в Си­би­ри». От нее от­ка­за­лись все ре­жис­се­ры, в том чис­ле и учи­тель Тов­сто­но­го­ва Ло­ба­нов, но Го­ге нечего бы­ло те­рять, и он со­гла­сил­ся. Го­то­вый спек­такль имел большой успех и получил мно­го­чис­лен­ные по­ло­жи­тель­ные от­зы­вы. По­след­нее об­сто­я­тель­ство оказалось клю­че­вым в даль­ней­шей судь­бе режиссера: ре­цен­зии «от­сле­дил» Ни­ко­лай Ло­то­шев, в про­шлом опе­ра­тив­ник ЧК и ГПУ и смер­ше­вец, а ныне «на­прав­лен­ный пар­ти­ей на куль­тур­ный фронт» ди­рек­тор ле­нин­град­ско­го Те­ат­ра им. Ле­нин­ско­го ком­со­мо­ла. Го­дом ра­нее Ло­то­шев су­мел вы­жить из те­ат­ра преж­не­го главре­жа Ми­ха­и­ла Че­же­го­ва: тот силь­но болел, его ре­пер­ту­ар­ные пред­ло­же­ния уже не име­ли преж­ней под­держ­ки труп­пы. Из­ба­вив­шись от Че­же­го­ва, Ло­то­шев, тем не ме­нее, не одоб­рял ни од­но­го из кан­ди­да­тов, ис­кал сам – и на­шел в Москве Тов­сто­но­го­ва. Тот по­вто­рил на сцене Ленкома успех пье­сы «Где­то в Си­би­ри», и был при­нят на долж­ность глав­но­го режиссера.

С ОЩУЩЕНИЕМ ПРАВ­ДЫ Товстоногов на­ко­нец по­чув­ство­вал твер­дую поч­ву под но­га­ми, и окончательно перебрался из Моск­вы в Ле­нин­град. Но тут по­до­шло 70-ле­тие Ста­ли­на, и ре­жис­се­ру ве­ле­ли го­то­вить спек­такль к юби­лею. Он вы­брал пье­су гру­зин­ско­го дра­ма­тур­га Ш. Да­ди­а­ни «Из ис­кры», вос­пе­ва­ю­щую ре­во­лю­ци­он­ную юность во­ждя, и – рас­крыл свой по­тен­ци­ал. Впо­след­ствии Товстоногов оправ­ды­вал­ся тем, что делал спек­такль исключительно по при­ка­зу. Главную роль сыг­рал Ев­ге­ний Ле­бе­дев. Сестра Тов­сто­но­го­ва На­те­ла вспо­ми­на­ла: «Ста­лин был первой их сов­мест­ной ра­бо­той... и это бы­ло по­тря­са­ю­ще, та­кой по­лу­чил­ся образ. На Ев­ге­ния Алексеевича... да­же страшно бы­ло под­нять глаза». Зрители

сво­е­го ди­рек­то­ра-ад­ми­ни­стра­то­ра Геор­гия Кор­ки­на он уво­лил из вось­ми­де­ся­ти человек труп­пы трид­цать. Как впо­след­ствии вспо­ми­нал Сер­гей Юр­ский: «Си­ла Го­ги бы­ла в том, что нео­да­рен­ные те­ат­ром про­сто от­тор­га­лись, а ам­би­ции он умел по­дав­лять». По­лу­чив от вла­стей, по су­ти, карт-бланш на управ­ле­ние те­ат­ром, Товстоногов пу­стил­ся во все тяж­кие и на­чал но­вый се­зон не с ре­во­лю­ци­он­ных эпо­пей, а с за­ра­зи­тель­но ве­се­лых ком­мер­че­ских спек­так­лей, ко­то­рые долж­ны бы­ли при­влечь в зал мо­ло­дежь. Он по­ста­вил фран­цуз­скую ко­ме­дию А.Ж ери «Ше­стой этаж», италь­ян­скую ме­ло­дра­му А. Ни­ко­лаи «Си­ньор Ма­рио пи­шет ко­ме­дию» и ру­мын­скую «Бе­зы­мян­ную звез­ду» М. Се­басти­а­ну. Рас­чет

кур­са, ак­три­сой Пуш­кин­ско­го те­ат­ра, на роли в БДТ не пре­тен­до­ва­ла. Од­на­жды она сказала о му­же, что ни од­на женщина не смо­жет раз­бить ему серд­це, по­то­му что оно при­над­ле­жит те­ат­ру. И все же бы­ла женщина, без ко­то­рой Товстоногов не мог жить, – его сестра На­те­ла. Она как мать вос­пи­ты­ва­ла его сы­но­вей Сан­д­ро и Ни­ко и дер­жа­ла на пле­чах их общий дом. Еще ко­гда Геор­гий Алек­сан­дро­вич получил в свое ве­де­ние Лен­ком, На­те­ла при­е­ха­ла к нему из Тби­ли­си и при­вез­ла сы­но­вей. По­на­ча­лу они по­се­ли­лись в об­ще­жи­тии, а за­тем в смеж­ных квар­ти­рах на Школь­ной ули­це. На­те­ла вышла за­муж за ак­те­ра БДТ Ев­ге­ния Ле­бе­де­ва, ро­ди­ла сына Алексея, и вот так, большой друж­ной се­мьей, в со­сед­них квар­ти­рах, между ко­то­ры­ми бы­ла про­руб­ле­на дверь, они и про­жи­ли всю даль­ней­шую жизнь. Ра­ди брата, гениального режиссера, и му­жа, не ме­нее гениального ак­те­ра, На­те­ла оста­ви­ла ме­ди­ци­ну, ко­то­рой хо­те­ла заниматься, и от­да­ла се­бя за­бо­там о се­мье. Ее кух­ня бы­ла ме­стом, где об­суж­да­лись спек­так­ли и рож­да­лись новые идеи. Товстоногов тре­бо­вал, что­бы На­те­ла чи­сто­сер­деч­но и кри­тич­но оце­ни­ва­ла его ра­бо­ту, и без­ого­во­роч­но до­ве­рял ее вку­су. Его сы­но­вья жи­ли на половине На­те­лы, а ее редкие отъ­ез­ды в Тби­ли­си остав­ля­ли в доме зи­я­ю­щую брешь: ис­че­за­ло яд­ро, вокруг ко­то­ро­го об­ра­ща­лась вся жизнь большой семьи. Здесь со­би­ра­лись друзья и коллеги, ки­пе­ли спо­ры о театре, слу­ча­лось, зву­ча­ли по-гру­зин­ски дол­гие кра­си­вые то­сты: Гога любил ре­жис­си­ро­вать и за­сто­лья. Ви­но, жен­щи­ны и ав­то­мо­би­ли бы­ли его сла­бо­стью. В кон­це пя­ти­де­ся­тых Тов­сто­но­го­ва ста­ли вы­пус­кать за гра­ни­цу, и он вы­ез­жал в Ев­ро­пу бо­лее ста два­дца­ти раз, но лишь в 1984-м в Гер­ма­нии смог осу­ще­ствить свою дав­нюю меч­ту – купить за­гра­нич­ный ав­то­мо­биль. Его про­сто рас­пи­ра­ло от гор­до­сти, ко­гда он у глав­но­го входа те­ат­ра впер­вые при­пар­ко­вал свой по­дер­жан­ный се­реб­ри­стый «Мер­се­дес». Но сто­и­ло

Дата смерти, а значит, и про­дол­жи­тель­ность жиз­ни Ома­ра Хай­я­ма то­же оку­та­ны мно­же­ством ле­генд. Неко­то­рые экс­тре­маль­но на­стро­ен­ные ис­сле­до­ва­те­ли счи­та­ют, что его во­все ни­ко­гда на све­те не бы­ло, а еще срав­ни­тель­но недав­но Ф.А. Брок­гауз и И.А. Ефрон в своем зна­ме­ни­том Эн­цик­ло­пе­ди­че­ском Сло­ва­ре со­об­ща­ли об Ома­ре Хай­я­ме как о двух раз­ных лю­дях: Ома­ре Аль­кай­я­ми – араб­ском ма­те­ма­ти­ке, аст­ро­но­ме, фи­ло­со­фе и по­эте, и о Хей­я­ми, Ома­ре иб­нИбра­хи­ме Ни­ша­пур­ском – пер­сид­ском по­эте-фи­ло­со­фе. Та­кое «раз­дво­е­ние лич­но­сти» бы­ло по­рож­де­но, с од­ной сто­ро­ны, недо­стат­ком био­гра­фи­че­ских све­де­ний, с дру­гой – раз­ли­чи­я­ми в на­пи­са­нии имени в араб­ском и пер­сид­ском язы­ках. По край­ней ме­ре, сей­час мы зна­ем на­вер­ня­ка, что Омар Хай­ям, чье имя в наиболее пол­ной форме зву­чит как Ха­джи Гий­яс ад-дин Абу-ль-фатх Омар ибн-ибра­хим аль Хай­ям Ни­ша­пу­ри*, был одним че­ло­ве­ком, но на­де­лен­ным раз­но­об­раз­ны­ми та­лан­та­ми. И хо­тя нель­зя с уве­рен­но­стью на­звать да­ту его рождения, до­сто­вер­но из­вест­но, что ро­дил­ся он в Ни­ша­пу­ре, цен­тре про­вин­ции Хо­рас­ан в Пер­сии (те­перь Иран), предположительно в се­мье ре­мес­лен­ни­ков, а обу­чал­ся в Ни­ша­пур­ском мед­ре­се, где «до­стиг глу­бо­ких зна­ний во всех об­ла­стях фи­ло­со­фии». Об­ра­зо­ва­ние Хай­ям про­дол­жил в Бал­хе, Са­мар­кан­де, Бу­ха­ре, став зна­то­ком мно­гих на­ук сво­е­го вре­ме­ни. Его судь­ба во мно­гом бы­ла опре­де­ле­на че­ре­дой сме­ня­ю­щих­ся по­кро­ви­те­лей, от ми­ло­сти или неми­ло­сти ко­то­рых за­ви­се­ли и воз­мож­ность пре­да­вать­ся за­ня­ти­ям, «к ко­то­рым скло­нен ум», и соб­ствен­но жизнь уче­но­го и по­эта. О на­ча­ле пу­ти, ко­гда Хай­ям был вы­нуж­ден по­ки­нуть Хо­рас­ан, он пи­сал: «Я был лишен воз­мож­но­сти си­сте­ма­ти­че­ски заниматься этим де­лом и да­же не мог со­сре­до­то­чить­ся на раз­мыш­ле­нии о нем из-за ме­шав­ших мне пре­врат­но­стей судь­бы. Мы бы­ли сви­де­те­ля­ми ги­бе­ли уче­ных, от ко­то­рых оста­лась ма­ло­чис­лен­ная, но мно­го­стра­даль­ная куч­ка лю­дей. Су­ро­во­сти судь­бы в эти вре­ме­на пре­пят­ству­ют им все­це­ло от­дать­ся со­вер­шен­ство­ва­нию и углуб­ле­нию сво­ей на­у­ки». Первым по­кро­ви­те­лем Хай­я­ма стал глав­ный ка­ди (судья) Са­мар­кан­да Абу Та­хир Абд ар-рах­ман ибн-алак. Об этом «слав­ном и несрав­нен­ном гос­по­дине» Омар вспо­ми­нал с вос­хи­ще­ни­ем и при­зна­тель­но­стью: «Я от­ча­ял­ся увидеть столь со­вер­шен­но­го че­ло­ве­ка, со­че­та­ю­ще­го в се­бе и про­ни­ца­тель­ность в на­у­ках, и твер­дость в дей­стви­ях и уси­ли­ях де­лать доб­ро всем лю­дям. Его присутствие рас­ши­ри­ло мою грудь, его об­ще­ство воз­вы­си­ло мою славу, мое де­ло вы­рос­ло от его све­та и моя спи­на укре­пи­лась от его щед­рот и бла­го­де­я­ний». Да­лее уче­ный неко­то­рое вре­мя жил в Бу­ха­ре, во двор­це принца Шам­са аль­Му­лу­ка, ко­то­рый «при­нял има­ма Ома­ра с боль­ши­ми по­че­стя­ми и са­жал его рядом с собой на трон». В об­щей слож­но­сти в Са­мар­кан­де и Бу­ха­ре Хай­ям про­был восемь лет. За­тем, по приглашению ве­ли­чай­ше­го из ви­зи­рей, Ни­за­ма аль­Мул­ка, он при­был в Ис­фахан, сто­ли­цу Сель­д­жу­ков, пра­вив­ших тогда Пер­си­ей, ко дво­ру Ма­лик-ша­ха, сына сул­та­на Алп-ар­сла­на, где провел во­сем­на­дцать без­об­лач­ных лет. Я по­зна­ние сде­лал сво­им ре­меслом... Омар Хай­ям

Фран­цуз­ский ма­те­ма­тик Ж.Э. Мон­тюк­ла в сво­ей «Ис­то­рии ма­те­ма­ти­ки», из­дан­ной в кон­це XVIII века, за­ме­тил: «Весьма

сид­ский календарь XI века был зна­чи­тель­но точ­нее раз­ра­бо­тан­но­го в XVI-М и ныне ис­поль­зу­е­мо­го на­ми гри­го­ри­ан­ско­го: для первого пе­ри­од на­коп­ле­ния ошиб­ки в од­ни сут­ки со­став­лял 4500 лет против 3300 лет у вто­ро­го. Реформа ка­лен­да­ря бы­ла осу­ществ­ле­на в 1079 году, на про­тя­же­нии де­вя­ти сто­ле­тий он дей­ство­вал в Иране и был отменен лишь в 1976 году. Ко вре­ме­ни при­гла­ше­ния Хай­я­ма в Ис­фахан он уже успел про­сла­вить­ся как ма­те­ма­тик, а первую на­уч­ную ра­бо­ту написал еще в по­ру обу­че­ния. В первом (по вре­ме­ни со­зда­ния) из до­шед­ших до нас трак­та­тов Хай­я­ма – «О до­ка­за­тель­ствах ал-джеб­ры и ал-му­ка­ба­лы» (1069) – он за­явил о невоз­мож­но­сти решения урав­не­ний тре­тьей сте­пе­ни при помощи цир­ку­ля и ли­ней­ки и рас­смот­рел решения ме­то­дом ко­ни­че­ских се­че­ний. Ев­ро­пей­ским уче­ным по­на­до­би­лось бо­лее ше­сти сто­ле­тий, что­бы вновь вы­ска­зать это утвер­жде­ние, и еще по­чти две­сти – что­бы его до­ка­зать.* Трак­тат «Труд­но­сти ариф­ме­ти­ки» до нас не до­шел, о его со­дер­жа­нии мож­но су­дить, лишь опи­ра­ясь на тру­ды учеников и по­сле­до­ва­те­лей Хай­я­ма. Со­вре­мен­ным ма­те­ма­ти­кам небезын­те­рес­но узнать, что в этом трак­та­те Хай­ям, по су­ти, пред­ло­жил ме­тод решения урав­не­ний хn = a (n – це­лое число), ана­ло­гич­ный ме­то­ду Руф­фи­ни-гор­не­ра, со­здан­но­му в на­ча­ле XIX века. Кро­ме то­го, в трак­та­те, по всей ви­ди­мо­сти, со­дер­жа­лось правило раз­ло­же­ния на­ту­раль­ной сте­пе­ни дву­чле­на (a+b)­n, то есть фор­му­ла би­но­ма Нью­то­на для на­ту­раль­ных по­ка­за­те­лей. Еще один про­рыв в бу­ду­щее Омар Хай­ям со­вер­шил в трак­та­те «Об ис­тол­ко­ва­нии темных по­ло­же­ний у Ев­кли­да» (1077), своими рас­суж­де­ни­я­ми о па­рал­лель­ных пря­мых вплот­ную под­ве­дя ма­те­ма­ти­ку к па­ра­диг­ме неев­кли­до­вой гео­мет­рии. За­ни­мал­ся Хай­ям и при­клад­ны­ми ис­сле­до­ва­ни­я­ми. На­при­мер, изу­чал спо­со­бы определения качества зо­ло­та и се­реб­ра в со­сто­я­щем из них те­ле – «Весы муд­ро­сти, или Трак­тат об ис­кус­стве определения ко­ли­че­ства зо­ло­та и се­реб­ра в спла­вах из них». Пи­сал фи­ло­соф­ские и ис­то­ри­че­ские трак­та­ты, со­став­лял го­ро­ско­пы и пред­ска­за­ния по­го­ды... Да ма­ло ли что при­хо­ди­лось де­лать при­двор­но­му аст­ро­ло­гу и вра­чу, что­бы обес­пе­чить се­бе бла­го­со­сто­я­ние и уце­леть в во­до­во­ро­те двор­цо­вых ин­триг. Без­мя­теж­ный пе­ри­од жиз­ни Ома­ра Хай­я­ма при дворе Ма­лик-ша­ха за­кон­чил­ся со смертью его по­кро­ви­те­лей в 1092 году. Ви­зирь Ни­зам аль-мулк, как по­вест­ву­ют источники, был за­ре­зан ис­ма­и­ли­том, про­ник­шим к нему под ви­дом дер­ви­ша,

находится кни­га ру­баи на немец­ком язы­ке с по­мет­ка­ми последнего рос­сий­ско­го им­пе­ра­то­ра Ни­ко­лая II. Та­кие же кни­ги, но из­дан­ные по­скром­нее, но­си­ли в ран­цах сол­да­ты раз­ных стран. Ин­те­рес к твор­че­ству Хай­я­ма ак­ти­ви­зи­ро­вал по­ис­ки его «но­вых ста­рых ру­ко­пи­сей», и та­ко­вые действительно на­шли и про­дол­жа­ют на­хо­дить. Еще в 1462 году пи­са­тель и фольк­ло­рист Йар Ах­мад ибн Хо­сейн Ра­ши­ди Та­б­ри­зи за­вер­шил труд по со­став­ле­нию боль­шо­го сво­да чет­ве­ро­сти­ший Хай­я­ма, на­зван­ный им «Та­раб-ханэ» («Дом Ра­до­сти»), бла­го­да­ря ко­то­ро­му до­шли до нас мно­гие сти­хо­тво­ре­ния по­эта. Но до недав­не­го вре­ме­ни ис­сле­до­ва­те­ли рас­по­ла­га­ли толь­ко ко­пи­я­ми двух фраг­мен­тов, считая их пол­ным со­бра­ни­ем, по­ка в 1963-м в Те­ге­ране Джа­лал од-дин Хо­майи не вы­пу­стил книгу-ре­став­ра­цию «Та­раб-ханэ» на основе нескольких най­ден­ных им ко­пий. Есть при­ме­ры про­ти­во­по­лож­ные. В кон­це 1940-х го­дов на­шли (и в 1959 году в Москве из­да­ли ее и пе­ре­вод) «са­мую древ­нюю ру­ко­пись Хай­я­ма, 1207 го­да», со­дер­жав­шую бо­лее двух со­тен ру­баи. Од­на­ко Скот­ланд-ярд установил, что ру­ко­пись под­дель­ная, а пред­став­лен­ные в ней ру­баи со­бра­ны из бо­лее позд­них ру­ко­пи­сей. По сей день био­гра­фы и ис­сле­до­ва­те­ли твор­че­ства Хай­я­ма дис­ку­ти­ру­ют по по­во­ду ав­тор­ства при­пи­сы­ва­е­мых ему нескольких ты­сяч сти­хо­тво­ре­ний. К примеру, рус­ский во­сто­ко­вед В.Ж уков­ский пред­ла­гал счи­тать под­лин­ны­ми толь­ко те 6 ру­бай­ят, ко­то­рые он на­шел в со­чи­не­ни­ях ав­то­ров XIII-XIV ве­ков. Дат­ский уче­ный А. Кри­стен­сен – под­пи­сан­ные ав­то­ром 12 чет­ве­ро­сти­ший (но, из­ме­нив методику от­бо­ра – уже 121). Не­мец­кий во­сто­ко­вед Ф. Ро­зен – 329. Ин­дий­ский уче­ный Сва­ми Го­вин­да Тирт­хи, опре­де­лив­ший да­ту рождения Хай­я­ма по го­ро­ско­пу, объ­еди­нил хай­я­мов­ские тек­сты из раз­ных ис­точ­ни­ков в еди­ную книгу – «Нек­тар Ми­ло­сти» – и опре­де­лил их

Newspapers in Russian

Newspapers from Ukraine

© PressReader. All rights reserved.