Они

Соз­да­ва­лись труп­пой на ад­ре­на­лине, ко­то­рым за­ря­жал кровь актеров их дес­по­тич­ный режиссер. Он учре­дил вт еат­ре свой соб­ствен­ный то­та­ли­тар­ный ре­жим, ко­то­рый на­зы­вал «доб­ро­воль­ной дик­та­ту­рой», но сам всю жизнь жил в стра­хе пе­ред воз­мож­ны­ми пре­сле­до­ва­ни­я­ми

Lichnosti - - ГЕОРГИЙ ТОВСТОНОГОВ: ОСТАТЬСЯ СОБОЙ -

дис­ку­ти­ро­вал с од­но­каш­ни­ка­ми, ис­кал свое на­прав­ле­ние в театре. А ле­том воз­вра­щал­ся в Ти­флис, что­бы про­бо­вать силы в род­ном ТЮЗЕ – ста­вил «Пред­ло­же­ние» Че­хо­ва (1933), «Же­нить­бу» Го­го­ля (1934) и дру­гие спек­так­ли. Ле­том 1937 го­да сту­дент чет­вер­то­го кур­са Геор­гий Товстоногов, как обычно, вер­нул­ся до­мой. Ти­флис ли­хо­ра­ди­ло: шли по­валь­ные аре­сты об­ви­ня­е­мых в шпи­о­на­же невин­ных лю­дей. Это был первый год за­пла­ни­ро­ван­ных Бе­ри­ей «спе­ци­аль­ных операций», на де­ле – мас­со­вых по­ли­ти­че­ских рас­прав. Под ре­прес­сии по­па­ли и коллеги Александра Тов­сто­но­го­ва. На­ив­но по­ла­гая, что может до­бить­ся прав­ды и по­лу­чить защиту, Александр Ан­дре­евич в ав­гу­сте то­го го­да от­пра­вил­ся на при­ем к нар­ко­му пу­тей со­об­ще­ния Ка­га­но­ви­чу. По до­ро­ге в сто­ли­цу в Ро­сто­ве он вы­шел на пер­рон, и тут же к нему по­до­шли двое в штат­ском, аре­сто­ва­ли и уве­ли. Квар­ти­ру в Тби­ли­си при обыс­ке пе­ре­вер­ну­ли вверх дном, род­ным ска­за­ли, что Александр Товстоногов аре­сто­ван как япон­ский шпи­он. О его ме­сте пре­бы­ва­ния и судь­бе ничего не бы­ло из­вест­но, Гога и На­те­ла пе­ре­жи­ва­ли за мать, бо­я­лись, что аре­сту­ют и ее. В сен­тяб­ре Геор­гий все же вер­нул­ся в Моск­ву про­дол­жать уче­бу, но из ГИТИСА его от­чис­ли­ли: од­но­курс­ник до­нес, что он – сын «вра­га на­ро­да». В ско­ром вре­ме­ни Ста­лин про­из­нес свое зна­ме­ни­тое: «сын за от­ца не отвечает», Геор­гия вос­ста­но­ви­ли в пра­вах и поз­во­ли­ли за­щи­тить ди­плом. О судь­бе Александра Тов­сто­но­го­ва се­мья не мог­ла узнать бо­лее десяти лет, все про­дол­жа­ли на­де­ять­ся и ждать... Как оказалось – на­прас­но: его рас­стре­ля­ли че­рез два дня по­сле аре­ста.

САЛОМЕ ТЫ МОЯ, САЛОМЕ По­сле ГИТИСА Тов­сто­но­го­ва рас­пре­де­ли­ли в Тби­ли­си, но работал он те­перь не

бы­ли по­ра­же­ны, эффект от пье­сы пре­взо­шел все ожи­да­ния и был высоко от­ме­чен идео­ло­га­ми страны. За эту по­ста­нов­ку сын «вра­га на­ро­да» Геор­гий Товстоногов был удо­сто­ен Ста­лин­ской пре­мии. А спустя два го­да – снова успех, и снова та же вы­со­кая на­гра­да – на этот раз за спек­такль «До­ро­ги бес­смер­тия» о че­хе-ан­ти­фа­ши­сте Ю ли­усе Фу­чи­ке. В мар­те 1953-го Ста­лин умер, и «со­зда­вать во всей пол­но­те образ ве­ли­чай­ше­го ге­ния всех вре­мен и на­ро­дов» бы­ло уже не нужно. Жесткое дав­ле­ние на твор­че­скую ин­тел­ли­ген­цию ослаб­ло, в 1956 году на ХХ съез­де КПСС культ лич­но­сти был раз­вен­чан. Ка­за­лось, эпоха страха по­за­ди. Но в том же 1956-м со­вет­ские вой­ска по­да­ви­ли вен­гер­ское вос­ста­ние, и на­деж­ды на сво­бо­ду мыс­ли и со­ве­сти по­ка­за­лись пол­ней­шей ил­лю­зи­ей. Товстоногов, об­лас­кан­ный по­че­стя­ми и пре­ми­я­ми от вла­сти и в ста­лин­ские вре­ме­на, и в «от­те­пель», ста­рал­ся дер­жать­ся в сто­рон­ке, в ком­му­ни­сти­че­скую пар­тию не всту­пал, но и быть уз­ни­ком со­ве­сти и ид­ти в дис­си­ден­ты не на­ме­ре­вал­ся. На сцене ле­нин­град­ско­го Те­ат­ра им. Пуш­ки­на он по­ста­вил спек­такль по пье­се Виш­нев­ско­го «Оп­ти­ми­сти­че­ская трагедия». История о женщине-ко­мис­са­ре на во­ен­ном корабле ока­за­лась на­мно­го сильнее недав­них клас­си­че­ских спек­так­лей Тов­сто­но­го­ва – «Гро­зы» Ост­ров­ско­го и «Уни­жен­ных и оскорб­лен­ных» по До­сто­ев­ско­му. В течение се­ми лет (с 1949 по 1956), по­ка Товстоногов ру­ко­во­дил Лен­ко­мом, тол­пы вос­тор­жен­ных зри­те­лей штур­мо­ва­ли театр. Но успех ре­во­лю­ци­он­но-про­па­ган­дист­ской «Оп­ти­ми­сти­че­ской

ока­зал­ся ве­рен: пуб­ли­ка ва­ли­ла ва­лом, что­бы хо­тя бы на вре­мя вы­рвать­ся из се­рых буд­ней, по­гру­зить­ся в ат­мо­сфе­ру эта­ко­го шля­гер­но­го во­де­ви­ля и по­смот­реть, как герои пьес от­пля­сы­ва­ют за­пре­щен­ный в Со­вет­ском Со­ю­зе «непри­стой­ный» рок-н-ролл. Оказалось, что труп­па бо­га­та та­лан­та­ми. За­но­во от­кры­тые Тов­сто­но­го­вым, они со­ста­ви­ли но­вую ак­тер­скую эли­ту Ле­нин­гра­да, а впо­след­ствии и все­го Со­вет­ско­го Со­ю­за: в труп­пе иг­ра­ли Ефим Ко­пе­лян,

Вла­ди­слав Стр­жель­чик, Ви­та­лий По­ли­це­май­ко, Нина Оль­хи­на. Товстоногов при­гла­сил та­к­же Та­тья­ну До­ро­ни­ну и

Оле­га Ба­си­ла­шви­ли, а в се­зон 1957 го­да от­крыл зри­те­лю Ин­но­кен­тия См­ок­ту­нов­ско­го. По ны­неш­ним мер­кам, он со­здал те­ат­раль­ную куз­ни­цу звезд. Премьера «Иди­о­та» с Ин­но­кен­ти­ем См­ок­ту­нов­ским со­сто­я­лась в по­след­ний день го­да. По­ста­нов­ка име­ла уни­каль­ный успех. Зри­тель­ный зал был на­бит бит­ком, пуб­ли­ка ло­ми­лась в театр и од­на­жды тол­па да­же снес­ла две­ри и раз­би­ла стек­ла в ве­сти­бю­ле. Говорили, что од­на зри­тель­ни­ца устро­и­лась в театр убор­щи­цей, а по­сле спек­так­ля – уво­ли­лась. Че­ты­ре ча­са лю­ди си­де­ли, за­та­ив ды­ха­ние, они пла­ка­ли, стра­да­ли и со­пе­ре­жи­ва­ли, по­жа­луй, самой са­краль­ной из драм: уни­что­же­нию во­пло­щен­ной доб­ро­ты. См­ок­ту­нов­ско­го, сыг­рав­ше­го кня­зя Мыш­ки­на, еди­но­душ­но при­зна­ли ге­ни­аль­ным актером, но зри­те­лям бы­ло невдо­мек, как тя­же­ло на де­ле рож­дал­ся тов­сто­но­гов­ский «Идиот». Геор­гий Алек­сан­дро­вич на­зна­чил См­ок­ту­нов­ско­го на роль и уехал в Пра­гу ставить оче­ред­ную «Оп­ти­ми­сти­че­скую тра­ге­дию». В его отсутствие ре­пе­ти­ции дви­га­лись от про­ва­ла к про­ва­лу: ис­пол­ни­тель глав­ной роли чувствовал непо­мер­ную ее тя­жесть и пы­тал­ся от­ка­зать­ся; его коллеги по труп­пе про­си­ли ре­пе­ти­ру­ю­ще­го режиссера Ро­зу Си­ро­ту уво­лить эту «ки­нош­ную немощь», у ко­то­рой, «кро­ме вы­ра­зи­тель­ных глаз, ничего за ду­шой нет». Ко­гда Товстоногов вер­нул­ся, Ро­за убеж­да­ла его пе­ре­дать роль кому-ни­будь дру­го­му. Но Гога решил дать вы­бран­но­му им актеру по­след­ний шанс, при­ме­нив так на­зы­ва­е­мый «принцип дей­ствия» Ста­ни­слав­ско­го – по­са­дил ак­те­ра на сцене на стул, на­про­тив по­ста­вил порт­рет Нас­та­сьи Фи­лип­пов­ны и ска­зал: «Вы бу­де­те смот­реть на эту фо­то­гра­фию до тех пор, по­ка не за­пла­че­те». Актер дол­го, очень дол­го вгля­ды­вал­ся в порт­рет, по­том его ру­ка дрог­ну­ла, непро­из­воль­но ушла на­зад, под­клю­чи­лось подсознание, весь он как-то пе­ре­ме­нил­ся... И это уже был живой князь Мыш­кин. Де­ло тро­ну­лось с мерт­вой точки – пье­са со­сто­я­лась. «Ко­гда князь Мыш­кин про­хо­дил по аван­сцене и, вне­зап­но по­ра­жен­ный ка­кой-то мыс­лью, оста­нав­ли­вал­ся и смот­рел в зал, как бы спра­ши­вая у нас от­ве­та, тут был шок, имен­но то за­ми­ра­ние, что выше ап­ло­дис­мен­тов, сме­ха и пла­ча. Пол­ная ду­шев­ная от­кры­тость и неза­щи­щен­ность, – вспо­ми­на­ла за­ве­ду­ю­щая ли­те­ра­тур­ной ча­стью БДТ Ди­на Шварц. – С Мыш­ки­ным театр пе­ре­жи­вал куль­ми­на­цию нрав­ствен­ной вы­со­ты». Увы, См­ок­ту­нов­ский вско­ре ушел из ­те­ат­ра – как раз пе­ред по­ста­нов­кой гри­бо­едов­ско­го «Го­ря от ума», ко­то­рое то­же обе­ща­ло

ре­жис­се­ру скрыть­ся в две­рях, эм­бле­му «Мер­се­де­са» вы­вер­ну­ли с ка­по­та. Ко­гда Товстоногов уви­дел про­па­жу, го­во­рят, ед­ва не пла­кал. Ди­рек­тор за­ка­зал дуб­ли­кат на Ки­ров­ском за­во­де, и его, к сча­стью, вы­пол­ни­ли с резь­бой: «надо бы­ло ви­деть, как гра­ци­оз­но Геор­гий Алек­сан­дро­вич вы­хо­дил из ма­ши­ны, вы­ни­мал из кар­ма­на бе­ло­снеж­ный пла­ток, за­во­ра­чи­вал эм­блем­ку, клал в кар­ман, и с неиз­мен­ной си­га­ре­той шел на ре­пе­ти­цию. По­сле ре­пе­ти­ции раз­во­ра­чи­вал пла­ток, вкру­чи­вал эм­блем­ку и ехал до­мой». Дру­зьям он го­во­рил, что ис­тин­ный муж­чи­на, как джи­гит, дол­жен уме­реть в сед­ле, с по­прав­кой на вре­мя – за ру­лем ав­то­мо­би­ля...

ЗАТАИВШИЙСЯ ДИССИДЕНТ С конца пя­ти­де­ся­тых го­дов Товстоногов неод­но­крат­но об­ра­щал­ся к клас­си­ке: по­ста­вил «Го­ре от ума» Гри­бо­едо­ва, «Ре­ви­зо­ра» Го­го­ля, «Бо­же­ствен­ную ко­ме­дию» Што­ка и «Пик­вик­ский клуб» Дик­кен­са. А та­к­же «Вар­ва­ров» и «Ме­щан» по Горь­ко­му, в трак­тов­ке Тов­сто­но­го­ва пре­вра­тив­ших­ся в со­вре­мен­ную тра­ге­дию про­вин­ци­аль­ной и обы­ва­тель­ской жиз­ни. Сов­мест­но с Мар­ком Ро­зов­ским со­здал ге­ни­аль­ный мю­зикл «История ло­ша­ди» по мотивам «Хол­сто­ме­ра» Ль­ва Толстого: в ис­то­рии жи­вот­но­го чи­та­лась драма че­ло­ве­ка, кон­фликт лич­но­сти и та­бу­на. Тов­сто­но­гов­ские ра­бо­ты по­ра­жа­ли бо­га­тым ино­ска­за­тель­ным под­тек­стом и ши­ро­кой трак­тов­кой смыс­лов, и это не мог­ло прой­ти неза­ме­чен­ным – да­же усред­нен­ные со­вет­ские чи­нов­ни­ки по­ни­ма­ли эзо­пов язык. Пы­та­ясь спа­сти от неми­ну­е­мой цен­зу­ры хо­тя бы часть спек­так­лей, Товстоногов ла­ви­ро­вал и шел на под­час гу­би­тель­ный ком­про­мисс. Ко­гда он по­ста­вил «Го­ре от ума» с вы­све­чен­ным вдоль аван­сце­ны пуш­кин­ским эпи­гра­фом «До­га­дал же ме­ня черт с ду­шой и та­лан­том ро­дить­ся в Рос­сии!» и с Сер­ге­ем Юр­ским в роли «со­вре­мен­но­го от­вер­жен­но­го», ко­то­рый про­из­но­сил мо­но­ло­ги пря­мо в зал, от режиссера по­тре­бо­ва­ли снять спек­такль. Мэтр ре­шил­ся на уступ­ки, за­ме­нил Сер­гея Юр­ско­го Вла­ди­ми­ром Ре­цеп­те­ром и убрал эпи­граф, по­сле че­го спек­такль ли­шил­ся сво­ей зло­бо­днев­но­сти и, по су­ти, умер. Еще худ­шая участь по­стиг­ла «Рим­скую ко­ме­дию». Товстоногов по ука­за­нию вла­стей за­крыл этот

ста­тья, гро­мив­шая тов­сто­но­гов­ско­го «Ре­ви­зо­ра» и об­ви­няв­шая режиссера в из­вра­ще­нии клас­си­ки. Апо­ге­ем трав­ли ста­ла небла­го­вид­ная история: гла­ва об­ко­ма пар­тии Гри­го­рий Ро­ма­нов, ни­ко­гда не лю­бив­ший Тов­сто­но­го­ва, осме­лел до то­го, что пред­ло­жил актеру БДТ ком­му­ни­сту Ки­рил­лу Лав­ро­ву спро­во­ци­ро­вать в театре кон­фликт, вы­ка­зав недовольство по­ли­ти­кой «главре­жа». Лав­ров от­ка­зал­ся, и Тов­сто­но­го­ва вы­зва­ли в Смоль­ный, где огла­си­ли спи­сок «неугод­ных» спек­так­лей последних лет: «Три меш­ка сор­ной пше­ни­цы», «Про­шлым ле­том в Чу­лим­ске», «Энер­гич­ные лю­ди», «История ло­ша­ди». Ре­жис­се­ру недву­смыс­лен­но да­ли по­нять, что ожи­да­ют от него за­яв­ле­ния об ухо­де. Геор­гий Алек­сан­дро­вич глу­бо­ко пе­ре­жи­вал про­изо­шед­шее, рас­стра­и­вал­ся, раз­дра­жал­ся, болел. Бес­ко­неч­но го­во­рил о лю­дях, ме­ша­ю­щих ра­бо­тать: от­стра­нить­ся от си­ту­а­ции не мог и не умел. Заявление яко­бы пи­сал, но тя­нул с его по­да­чей. Эхо этой ис­то­рии до­ка­ти­лось, на­ко­нец, до Моск­вы, и от­ту­да при­шло по­ста­нов­ле­ние «не раз­бра­сы­вать­ся цен­ны­ми твор­че­ски­ми кад­ра­ми». Чи­нов­ни­ка, по­смев­ше­го за­го­во­рить об уволь­не­нии Тов­сто­но­го­ва, самого сня­ли с по­ста. По­бе­да оста­лась за Го­гой. Вос­тор­жен­ная пуб­ли­ка про­дол­жа­ла на­пол­нять зри­тель­ный зал, и на спек­так­ли БДТ, как и преж­де, по­чти невоз­мож­но бы­ло по­пасть. В этот театр шли, что­бы пе­ре­жить силь­ней­шее внут­рен­нее по­тря­се­ние, ощу­тить тол­чок, ко­то­рый вы­бра­сы­вал за рамки сию­ми­нут­ных про­блем и при­нуж­дал тос­ко­вать по че­му-то луч­ше­му внутри се­бя. Пи­са­тель Да­ни­ил Гранин, со­сед Тов­сто­но­го­ва, од­на­жды рас­ска­зал, как в по­след­ний ме­сяц жиз­ни режиссера они про­гу­ли­ва­лись вместе и говорили о про­шлом. Товстоногов тогда ска­зал: «Вы зна­е­те, я их боюсь»... Гранин вспо­ми­нал: «Мы говорили о жиз­ни, о том, кому как уда­ва­лось оставаться са­мим собой. О по­ка­я­нии. О рас­ка­я­нии. О твер­до­сти че­ло­ве­че­ской. Он ска­зал: “У ме­ня бы­ла од­на вещь, в ко­то­рой я горь­ко рас­ка­и­ва­юсь. Это – по­ста­нов­ка пье­сы о Ста­лине... Она не да­ет мне покоя”» Геор­гий Алек­сан­дро­вич ушел из жиз­ни 25 мая 1989 го­да. Он воз­вра­щал­ся из те­ат­ра по­сле оче­ред­ной ре­пе­ти­ции на своем ста­рень­ком «Мер­се­де­се», вне­зап­но по­чув­ство­вал рез­кую боль в гру­ди, съе­хал на обо­чи­ну и спустя несколь­ко ми­нут скон­чал­ся от ин­фарк­та. Умер, как хо­тел – не вы­пу­стив из рук ру­ля.

Newspapers in Russian

Newspapers from Ukraine

© PressReader. All rights reserved.