НА­ТА­ЛЬЯ ГОН­ЧА­РО­ВА:

«ПАВ­ЛИ­НЬИХ КРАСОК БРЕД И ПЕ­НЬЕ»

Lichnosti - - ГОН­ЧА­РО­ВА - Та­тья­на Вин­ни­чен­ко

← «ав­то­порт­рет с жел­ты­ми ли­ли­я­ми». 1907

«ра­бо­ты нель­зя да­рить, а толь­ко про­да­вать, – яко­бы го­во­ри­ла она. – ес­ли за плохую вещь за­пла­чен рубль, ею до­ро­жат боль­ше, чем да­ре­ной хо­ро­шей...».

В 2010 го­ду на лон­дон­ском аук­ци­оне «кри­стис» кар­ти­на на­та­льи Гон­ча­ро­вой «ис­пан­ка» бы­ла про­да­на за ре­корд­ную сум­му – по­чти шесть с по­ло­ви­ной мил­ли­о­нов фун­тов стер­лин­гов. В 2017-м за по­чти два с по­ло­ви­ной мил­ли­о­на фун­тов – вчет­ве­ро до­ро­же пер­во­на­чаль­ной оцен­ки – ушел с мо­лот­ка ее «на­тюр­морт с чай­ни­ком и апель­си­на­ми». а еще на арт-рын­ке, утвер­жда­ют спе­ци­а­ли­сты, кру­тит­ся не один де­ся­ток фаль­ши­вой «гон­ча­ро­вой»... с ком­мер­че­ским успе­хом сво­их ра­бот на­та­лья Гон­ча­ро­ва раз­ми­ну­лась на век. но она зна­ла, о чем го­во­рит

«Во­об­ще лю­би­ла де­лать»

Ко­гда Ма­ри­на Цве­та­е­ва рассказывала зна­ко­мым, что пи­шет очерк о На­та­лье Гон­ча­ро­вой, ее непре­мен­но спрашивали: о той или об этой? Цве­та­е­ва на­пи­са­ла об обе­их, по­сколь­ку про­игно­ри­ро­вать «ту» бы­ло ни­как нель­зя.

«Эта» при­хо­ди­лась жене Пуш­ки­на дво­ю­род­ной пра­внуч­кой: пра­де­дом ее был Сер­гей Ни­ко­ла­е­вич, млад­ший брат зна­ме­ни­той кра­са­ви­цы. Дво­рян­ский род Гон­ча­ро­вых за три по­ко­ле­ния обед­нел, но Сер­гей Ми­хай­ло­вич Гончаров, отец на­шей ге­ро­и­ни, сде­лал се­бя сам: окон­чив Московское учи­ли­ще жи­во­пи­си, ва­я­ния и зод­че­ства, он стал вос­тре­бо­ван­ным ар­хи­тек­то­ром. Же­нил­ся Гончаров на до­че­ри про­фес­со­ра Мос­ков­ской ду­хов­ной ака­де­мии Ека­те­рине Ильи­ничне Бе­ля­е­вой, ко­то­рая по­сле смер­ти от­ца ра­бо­та­ла гу­вер­нант­кой у за­жи­точ­ных моск­ви­чей.

Пер­вые несколь­ко лет се­мья прак­ти­че­ски не жи­ла вме­сте: Сер­гей Ми­хай­ло­вич тру­дил­ся над ар­хи­тек­тур­ны­ми за­ка­за­ми в Москве, а же­ну пе­ре­вез в име­ние сво­ей ма­те­ри, где и ро­ди­лись их де­ти – На­та­лья и ее млад­ший брат-по­го­док Афа­на­сий. На­та­лья Сер­ге­ев­на Гон­ча­ро­ва по­яви­лась на свет 21 июня (3 июля) 1881 го­да в де­ревне Ла­ды­жи­но (по дру­гим све­де­ни­ям – На­га­е­во) Туль­ской гу­бер­нии. «Ку­кол не лю­би­ла, нет, – рассказывала она о сво­ем дет­стве Ма­рине Цве­та­е­вой. – Кошек лю­би­ла. А что лю­би­ла – са­ди­ки де­лать. (Во­об­ще лю­би­ла де­лать.) Вы­ре­за­лись из бу­ма­ги ку­сты, де­рев­ца и рас­став­ля­лись в ко­роб­ке. Че­ты­ре стен­ки – огра­да. За­кон­чен­ный сад».

На­чаль­ное обра­зо­ва­ние Ека­те­ри­на Гон­ча­ро­ва да­ла де­тям са­ма. На­та­ше бы­ло уже де­сять лет, ко­гда отец смог вос­со­еди­нить­ся с се­мьей в Москве. По­се­ли­лись они тут в Трех­пруд­ном переулке – в со­сед­нем до­ме жи­ла в дет­стве Цве­та­е­ва, и это сов­па­де­ние Ма­ри­на счи­та­ла ми­сти­че­ским.

В Москве На­та­лья Гон­ча­ро­ва по­шла в гим­на­зию, где од­но­класс­ни­цы сме­я­лись над ее туль­ским вы­го­во­ром (вме­сто «ф» она го­во­ри­ла «х» – и пи­са­ла то­же так, фо­не­ти­че­ски), а класс­ная дама ре­гу­ляр­но рас­че­сы­ва­ла ей во­ло­сы мок­рой щет­кой: пря­ди по бо­кам лба у Гон­ча­ро­вой ви­лись, и ее по­до­зре­ва­ли в непоз­во­ли­тель­ном ко­кет­стве. «Вы­хо­жу, глад­кая, как мышь, а са­ма сме­юсь, – от во­ды ведь, зна­е­те, что с куд­ря­вы­ми во­ло­са­ми?» По сель­ской жиз­ни На­та­ша тос­ко­ва­ла, и это са­мо­ощу­ще­ние оста­лось у нее на всю жизнь – Гон­ча­ро­ва все­гда го­во­ри­ла, что ей неуют­но в боль­ших го­ро­дах. Яр­ких ху­до­же­ствен­ных спо­соб­но­стей в гим­на­зии она не про­яв­ля­ла.

В 1898 го­ду На­та­лья Гон­ча­ро­ва окон­чи­ла Чет­вер­тую жен­скую гим­на­зию с се­реб­ря­ной ме­да­лью. И встал в пол­ный рост во­прос

са­мо­иден­ти­фи­ка­ции, вы­бо­ра про­фес­сии – чем за­ни­мать­ся в жиз­ни, она пред­став­ля­ла се­бе сла­бо. «В ней раз­ви­лась на­сто­я­тель­ная по­треб­ность в ак­тив­но­сти, необ­хо­ди­мость учиться, быть по­лез­ной в ка­ком-ли­бо пред­ме­те, – пи­са­ла о се­бе в третьем ли­це (это бы­ла фран­ко­языч­ная ав­то­био­гра­фия для вы­став­ки) са­ма На­та­лья Гон­ча­ро­ва. – Это бы­ло не лю­бо­зна­тель­но­стью, но ин­стинк­том».

Один семестр она про­учи­лась на ис­то­ри­ко­фи­ло­ло­ги­че­ском фа­куль­те­те Выс­ших жен­ских кур­сов, ку­да по­шла за ком­па­нию с луч­шей по­дру­гой. За­тем по­про­бо­ва­ла пой­ти на ме­ди­цин­ские курсы, но от­ту­да сбе­жа­ла еще рань­ше – че­рез три дня; как уве­ря­ла в сво­ем очер­ке Цве­та­е­ва, «не ана­то­ми­че­ский те­атр, а му­же­по­доб­ность ме­ди­чек, не обо­ня­ние, ду­ша не вы­нес­ла». Ее млад­ший брат по­шел по сто­пам от­ца, из­брав про­фес­сию ар­хи­тек­то­ра; по­ду­мы­ва­ла об этом и На­та­лья. Но в 1901 го­ду она по­сту­пи­ла воль­но­слу­ша­тель­ни­цей в Московское учи­ли­ще жи­во­пи­си, ва­я­ния

и зод­че­ства все-та­ки на отделение скульп­ту­ры, где ее пре­по­да­ва­те­ля­ми ста­ли скуль­пто­ры-им­прес­си­о­ни­сты Па­вел (Па­о­ло) Тру­бец­кой и Сер­гей Вол­ну­хин. Осо­бен­но мо­ло­дой скуль­птор Гон­ча­ро­ва увлек­лась ани­ма­ли­сти­кой, и за этю­ды жи­вот­ных из гли­ны по­лу­чи­ла в учи­ли­ще се­реб­ря­ную ме­даль (жи­вот­ных она всю жизнь очень лю­би­ла). На этю­ды она хо­ди­ла в Зоо­ло­ги­че­ский сад – и имен­но там, как ла­пи­дар­но ука­за­но в ее ав­то­био­гра­фии, по­зна­ко­ми­лась с кол­ле­гой, ху­дож­ни­ком Ми­ха­и­лом Ла­ри­о­но­вым.

«Сте­на в чу­де­сах»

Об об­сто­я­тель­ствах зна­ком­ства с Ми­ха­и­лом Ла­ри­о­но­вым Гон­ча­ро­ва так и не рас­ска­за­ла да­же Ма­рине Цве­та­е­вой, ко­то­рая бра­ла у нее ин­тер­вью мно­го дней под­ряд. Ве­ро­ят­но, она со­би­ра­лась на­пи­сать подробнее об этом клю­че­вом мо­мен­те сво­ей жиз­ни са­ма, но не слу­чи­лось, и в ее за­пи­сях оста­лась толь­ко ла­ко­нич­ная фра­за: «Мой ро­ман и уход из до­ма».

Меж­ду тем их име­на – Гон­ча­ро­ва и Ларионов – в ис­то­рии рус­ско­го жи­во­пис­но­го аван­гар­да прак­ти­че­ски все­гда упо­ми­на­ют­ся вме­сте. По­сле кон­флик­та с се­мьей На­та­лья, оче­вид­но, су­ме­ла пе­ре­убе­дить род­ных: вплоть до отъ­ез­да за гра­ни­цу они с Ла­ри­о­но­вым жи­ли граж­дан­ским браком у нее до­ма, в Трех­пруд­ном переулке.

Со­вре­мен­ни­ца Ва­лен­ти­на Хо­да­се­вич, у ро­ди­те­лей ко­то­рой ху­дож­ни­ки как-то го­сти­ли на да­че, вспо­ми­на­ла их вме­сте: «Ларионов – на ру­ле и все вре­мя го­во­рит: “На­та­ша – до че­го здо­ро­во! На­та­ша – смотри! На­та­ша – ви­дишь?” “На­та­ша, На­та­ша, На­та­ша!..”» Ми­ха­ил Ларионов ро­дил­ся в Ти­рас­по­ле, он был ро­вес­ни­ком На­та­льи – меж­ду дня­ми их рож­де­ния был все­го ме­сяц, они лю­би­ли об­ра­щать на это об­сто­я­тель­ство вни­ма­ние зна­ко­мых. По­зна­ко­ми­лись во­сем­на­дца­ти­лет­ни­ми – и уже не рас­ста­ва­лись. В МУЖ­ВЗ Ми­ха­ил учил­ся на от­де­ле­нии жи­во­пи­си, у Ва­лен­ти­на Се­ро­ва, Кон­стан­ти­на Ко­ро­ви­на и Иса­а­ка Ле­ви­та­на. Ларионов стал из­ве­стен в учи­ли­ще как неис­пра­ви­мый бун­тарь; сту­ден­та три­жды ис­клю­ча­ли из-за его несо­гла­сия с си­сте­мой обу­че­ния.

В 1903 го­ду Гон­ча­ро­ва и Ларионов уеха­ли на ле­то на юг – сна­ча­ла в его род­ной Ти­рас­поль, где На­та­лья оформ­ля­ла па­ви­льон сель­ско­хо­зяй­ствен­ной вы­став­ки, по­стро­ен­ный ее от­цом: на пла­ка­тах тре­бо­ва­лось изоб­ра­зить по­ро­ди­стых ко­ров, но ее ко­ро­вы по­лу­чи­лись слиш­ком изящ­ны­ми и не по­нра­ви­лись за­каз­чи­ку. По­том мо­ло­дые ху­дож­ни­ки по­еха­ли в Одес­су и в Крым, где На­та­лья впер­вые уви­де­ла мо­ре и ви­но­град.

Рассказывая о пу­те­ше­стви­ях юно­сти Ма­рине Цве­та­е­вой, ху­дож­ни­ца пу­та­лась в да­тах: «Ко­гда? Не пом­ню. По­езд­ки не вклю­ча­ют­ся ни в ка­кой год... У ме­ня уже в Москве бы­ло мо­ре, хо­тя я его еще ни­ко­гда не ви­де­ла. Мно­го пи­са­ла. А ко­гда уви­де­ла: так же до­ма, как в Туль­ской гу­бер­нии, те же вол­ны – ве­тер – и шум тот же. Та же степь. Там вол­ны – и здесь вол­ны. Там – кон­ца нет, здесь – краю нет»...

Ис­кус­ство­вед Ири­на Ва­кар пи­шет, что пер­вые опы­ты На­та­льи Гон­ча­ро­вой в жи­во­пи­си от­но­сят­ся к уже бо­лее позд­не­му вре­ме­ни: до 1905 го­да она участ­во­ва­ла в вы­став­ках толь­ко скульп­ту­ра­ми. Имен­но Ларионов, вспо­ми­на­ла На­та­лья, пер­вым ска­зал ей о том, что она за­ни­ма­ет­ся не со­всем сво­им де­лом: «У вас гла­за на цвет, а вы за­ня­ты фор­мой. Рас­крой­те гла­за на соб­ствен­ные гла­за!»

Сам Ларионов рас­ска­зы­вал Цве­та­е­вой, что пер­вые жи­во­пис­ные опы­ты На­та­льи он не оце­нил: «Ка­кие-то ужас­ные ве­щи, о ко­то­рых я толь­ко по­том по­нял, как они пре­крас­ны». А че­рез неко­то­рое вре­мя, сно­ва зай­дя в ее ма­стер­скую, по­ра­зил­ся: «При­хо­жу – вся сте­на в чу­де­сах. Кто это де­лал?» – «Я...»

«Ху­же, чем пор­но­гра­фия тай­ных карт»

В 1904-м, по­сле дол­го­го ака­де­ми­че­ско­го от­пус­ка по бо­лез­ни (по дру­гой вер­сии, медицинскую справ­ку ей ор­га­ни­зо­вал дя­дя, а при­чи­ны про­пус­ков бы­ли ско­рее лич­но­го ха­рак­те­ра), На­та­лья Гон­ча­ро­ва вер­ну­лась в учи­ли­ще, но уже на отделение жи­во­пи­си, где ее пре­по­да­ва­те­лем стал Кон­стан­тин Ко­ро­вин. В 1907 го­ду она по­лу­чи­ла зо­ло­тую ме­даль за скульп­ту­ру, а в 1909-м пе­ре­ста­ла опла­чи­вать за­ня­тия и бы­ла от­чис­ле­на.

Гон­ча­ро­ва вплот­ную за­ня­лась стан­ко­вой жи­во­пи­сью, а па­рал­лель­но под­ра­ба­ты­ва­ла как ху­дож­ник-офор­ми­тель: раз­ра­ба­ты­ва­ла фри­зы особняков, эс­ки­зы обо­ев. То­гда же она впер­вые по­про­бо­ва­ла се­бя как те­ат­раль­ный ху­дож­ник, офор­мив по­ста­нов­ку пье­сы Гу­го фон Гоф­ман­ста­ля «Сва­дьба Зо­бе­иды» в част­ной сту­дии Кон­стан­ти­на Крах­та.

А тем вре­ме­нем Ми­ха­ил Ларионов ста­но­вил­ся од­ной из са­мых за­мет­ных фи­гур мо­ло­до­го рос­сий­ско­го аван­гар­да. В 1907-м он всту­пил в Об­ще­ство сво­бод­ной эс­те­ти­ки, воз­глав­ля­е­мое Да­ви­дом Бур­лю­ком, участ­во­вал в ре­зо­нанс­ных вы­став­ках «Го­лу­бая ро­за», «Ве­нок», «Зве­но». На­та­лью в ху­до­же­ствен­ной сре­де мо­ло­дых бун­та­рей вос­при­ни­ма­ли ско­рее как спут­ни­цу Ла­ри­о­но­ва, чем как ори­ги­наль­но­го ху­дож­ни­ка – но в свою ком­па­нию, ко­неч­но, при­ни­ма­ли.

В 1908-10 го­дах она участ­во­ва­ла в ря­де груп­по­вых вы­ста­вок: Мос­ков­ско­го то­ва­ри­ще­ства ху­дож­ни­ков, «Рус­ской ху­до­же­ствен­ной вы­став­ке», ор­га­ни­зо­ван­ной Сер­ге­ем Дя­ги­ле­вым, трех вы­став­ках «Зо­ло­тое ру­но» от од­но­имен­но­го жур­на­ла. Кро­ме Моск­вы ее ра­бо­ты экс­по­ни­ро­ва­ли в Ки­е­ве и да­же в Па­ри­же, на од­ном из осен­них Са­ло­нов. По­сле Па­ри­жа кол­ле­ги от­ме­ча­ли в твор­че­стве Гон­ча­ро­вой мо­ти­вы Ту­луз-Ло­т­ре­ка, Ван Го­га, Го­ге­на – с эти­ми

и дру­ги­ми фран­цуз­ски­ми ху­дож­ни­ка­ми рос­сий­скую пуб­ли­ку, кста­ти, то­же по­зна­ко­мил жур­нал «Зо­ло­тое ру­но».

24 мар­та 1910 го­да На­та­лья Гон­ча­ро­ва пред­ста­ви­ла несколь­ко кар­тин на вы­став­ке Об­ще­ства сво­бод­ной эс­те­ти­ки. На сле­ду­ю­щий день в ху­до­же­ствен­ных кру­гах вза­хлеб го­во­ри­ли лишь о ней: ра­бо­ты Гон­ча­ро­вой – «Не­гри­тян­ка» и «На­тур­щи­ца на си­нем фоне» – воз­му­ти­ли не толь­ко бла­го­нрав­ную пуб­ли­ку, но и пра­во­охра­ни­тель­ные ор­га­ны. Имен­но из-за этих кар­тин вы­став­ка бы­ла за­кры­та, са­ми хол­сты – аре­сто­ва­ны как пор­но­гра­фи­че­ские («ху­же, чем пор­но­гра­фия тай­ных карт», – пи­са­ла прес­са), что да­же для то­гдаш­ней ре­ак­ци­он­ной Рос­сии бы­ло пре­це­ден­том уни­каль­ным.

На­та­лья Гон­ча­ро­ва да­же пред­ста­ла пе­ред ми­ро­вым су­дьей. Об­ви­не­ние осо­бен­но на­пи­ра­ло на тот факт, что ав­то­ром «непри­лич­ных кар­тин» бы­ла жен­щи­на. Ее ад­во­ка­ту уда­лось до­бить­ся оправ­да­ния, до­ка­зав, что вы­став­ка про­хо­ди­ла в за­кры­том по­ме­ще­нии, не пред­на­зна­чен­ном для ши­ро­кой пуб­ли­ки, но с об­на­жен­ной на­ту­рой На­та­лья Гон­ча­ро­ва по­сле это­го не экс­пе­ри­мен­ти­ро­ва­ла дол­го.

В том же го­ду Ми­ха­ил Ларионов стал од­ним из ор­га­ни­за­то­ров ху­до­же­ствен­ной груп­пы «Буб­но­вый ва­лет», ку­да, кро­ме него и Гон­ча­ро­вой, во­шли Да­вид Бур­люк, Ро­берт Фальк, Ари­старх Лен­ту­лов, Илья Маш­ков, Ка­зи­мир Ма­ле­вич и дру­гие. На вы­став­ке но­во­го объ­еди­не­ния в 1911 го­ду цен­зу­ра сно­ва ска­за­ла свое вес­кое сло­во, изъ­яв из экс­по­зи­ции кар­ти­ну На­та­льи Гон­ча­ро­вой «Бог пло­до­ро­дия».

Из «Буб­но­во­го ва­ле­та» Гон­ча­ро­ва и Ларионов че­рез год вы­шли: да­же аван­гард­ное объ­еди­не­ние за­да­ва­ло некие ху­до­же­ствен­ные рам­ки, а они бы­ли го­то­вы ид­ти го­раз­до даль­ше. Имен­но то­гда Ми­ха­ил Ларионов про­воз­гла­сил но­вое те­че­ние в жи­во­пи­си – «лу­чизм», с ко­то­рым они те­перь се­бя отож­деств­ля­ли. В 1912-м лу­чи­сты ор­га­ни­зо­ва­ли вы­став­ку «Ос­ли­ный хвост», ко­то­рая бы­ла со скан­да­лом за­кры­та – и сно­ва из-за кар­тин Гон­ча­ро­вой: на этот раз она оскор­би­ла чув­ства ве­ру­ю­щих, вы­ста­вив «лу­чи­стые» изоб­ра­же­ния че­ты­рех еван­ге­ли­стов.

Ар­хи­тек­тор Сер­гей Гончаров, отец На­та­льи, с ко­то­рым она ни­ко­гда не бы­ла осо­бен­но близ­ка, воз­му­щен­но пи­сал в от­кры­том пись­ме в га­зе­ту: «Уже­ли вы не ви­ди­те в этих изоб­ра­же­ни­ях жи­во­го ду­ха – ду­ха твор­че­ства и ду­ха ис­ка­ний, не най­ден­но­го еще по­чти ни­кем?»

«Для “все­ков” сие без­раз­лич­но»

В 1913 го­ду на ули­цах Моск­вы по­яви­лись мо­ло­дые лю­ди в экс­тра­ва­гант­ной одеж­де и с рас­кра­шен­ны­ми ли­ца­ми: они привлекали вни­ма­ние, шо­ки­ро­ва­ли. За­чем это нуж­но, ху­дож­ни­ки-фу­ту­ри­сты объ­яс­ни­ли в ма­ни­фе­сте «По­че­му мы рас­кра­ши­ва­ем­ся», ко­то­рый

под­пи­са­ли Ми­ха­ил Ларионов и Илья Зда­не­вич.

«Мы рас­кра­ши­ва­ем­ся – ибо чи­стое ли­цо про­тив­но, ибо хо­тим гла­ша­тай­ство­вать о неве­до­мом, пе­ре­стра­и­ва­ем жизнь и несем на вер­хо­вья бы­тия умно­жен­ную ду­шу че­ло­ве­ка», – утвер­жда­ли они.

Но На­та­лье Гон­ча­ро­вой, един­ствен­ной сре­ди них рас­кра­шен­ной жен­щине, уда­лось по­пут­но до­стичь и дру­го­го эф­фек­та. «Ей под­ра­жа­ют не толь­ко как ху­дож­ни­ку, но и ей внешне, – уве­рял Сер­гей Дя­ги­лев. – Это она вве­ла в мо­ду ру­баш­куп­ла­тье, чер­ную с бе­лым, си­нюю с ры­жим. Но это еще ни­что. Она на­ри­со­ва­ла се­бе цве­ты на ли­це. И вско­ре знать и бо­ге­ма вы­еха­ли на са­нях – с ло­шадь­ми, домами, сло­на­ми – на ще­ках, на шее, на лбу. (...) Каж­дый день мож­но встре­тить в Москве, на сне­гу, дам, у ко­то­рых на ли­це вме­сто вуа­ле­ток скре­щен­ные клин­ки или рос­сыпь жем­чу­гов. Что не ме­ша­ет этой Гон­ча­ро­вой быть боль­шим ху­дож­ни­ком».

Ко­гда Ма­ри­на Цве­та­е­ва спро­си­ла На­та­лью Гон­ча­ро­ву, как она се­бя чув­ство­ва­ла, гу­ляя по Москве с рас­кра­шен­ным ли­цом, та от­ве­ти­ла: «Сом­нам­бу­лой. Де­сять ки­не­ма­то­гра­фов тре­щат, тол­па гля­дит, а я – сплю. Ведь это Ла­ри­о­но­ва идея бы­ла и, ка­жет­ся, его же ис­пол­не­ние...»

Со­глас­но вер­сии, из­ло­жен­ной Юри­ем Ан­нен­ко­вым, ге­ни­аль­ная идея по­се­ти­ла Ла­ри­о­но­ва на съем­ках ки­но­кар­ти­ны Вла­ди­ми­ра Ка­сья­но­ва «Дра­ма в ка­ба­ре фу­ту­ри­стов №13». «Стер­жень ее фа­бу­лы за­клю­чал­ся в том, что ху­дож­ник­фу­ту­рист по­лю­бил де­вуш­ку так без­за­вет­но, что за­был свои “фу­ту­ри­сти­че­ские

обя­зан­но­сти”, – пе­ре­ска­зы­вал Ан­нен­ков. – (...) За­кан­чи­вая кар­ти­ну фи­наль­ным эпи­зо­дом, Ларионов ло­вил апель­си­ны, ко­то­рые в него бро­са­ли. Во­об­ще, это бы­ла шут­ка меж­ду се­рьез­ны­ми де­ла­ми». Фильм, сня­тый си­ла­ми лю­би­те­лей, имел ком­мер­че­ский успех, дер­жал­ся в прокате два го­да, по­след­ний раз де­мон­стри­ро­вал­ся в Ле­нин­гра­де в кон­це трид­ца­тых, но до на­ших дней не со­хра­нил­ся. Остал­ся толь­ко «по­стер»: фо­то Ла­ри­о­но­ва, ко­то­рый дер­жит на ру­ках, как при­ня­то счи­тать, Гон­ча­ро­ву – не толь­ко с раз­ри­со­ван­ным ли­цом, но и с об­на­жен­ной гру­дью.

С лег­кой ру­ки дру­га се­мьи и со­бра­та по фу­ту­риз­му Ильи Зда­не­ви­ча На­та­лья Гон­ча­ро­ва об­за­ве­лась и соб­ствен­ным ми­фом: в 1913 го­ду он про­чел в Москве до­клад под на­зва­ни­ем «Гон­ча­ро­ва и все­че­ство». «Ха­рак­те­ри­зуя твор­че­ство пер­вой “все­ки”, г-жи Гон­ча­ро­вой, – вспо­ми­нал со­вре­мен­ник, – лек­тор очень мно­го го­во­рил об ее пу­те­ше­стви­ях по Ин­дии, Ки­таю, Ма­да­га­ска­ру, Це­ле­бе­су, Япо­нии и про­чим во­сточ­ным стра­нам. Ка­ко­во же бы­ло удив­ле­ние пуб­ли­ки, ко­гда во вто­рой ча­сти лек­ции г. Зда­не­вич за­явил, что г-жа Гон­ча­ро­ва со­вер­ши­ла эти пу­те­ше­ствия... мыс­лен­но. Но для “все­ков” сие без­раз­лич­но. Они победили про­стран­ство...»

Поз­же, уже в се­рьез­ной био­гра­фии Гон­ча­ро­вой и Ла­ри­о­но­ва, Зда­не­вич на­пи­сал: «Ее искус­ство необы­чай­но бо­га­то, а внеш­няя жизнь так бед­на, так бед­на, что ма­ло ка­кие фак­ты мож­но на­звать, кро­ме рож­де­ния и вы­ста­вок».

Ма­ри­на Цве­та­е­ва бы­ла с ним ка­те­го­ри­че­ски не со­глас­на.

«Рус­ский стиль»

Пер­вая пер­со­наль­ная вы­став­ка На­та­льи Гон­ча­ро­вой со­сто­я­лась осе­нью 1913-го

в Москве, на Боль­шой Дмит­ров­ке, а в мар­те 1914 го­да – в петербургском «Ху­до­же­ствен­ном бю­ро На­деж­ды До­бы­чи­ной» – га­ле­рее и бир­же ху­дож­ни­ков. Гон­ча­ро­ва вы­ста­ви­ла 762 ра­бо­ты, уже их ко­ли­че­ством на­по­вал сра­зив зри­те­лей. Вто­рым шо­ком бы­ло раз­но­об­ра­зие жи­во­пис­ных на­прав­ле­ний, в ко­то­рых она ра­бо­та­ла в раз­ные го­ды – от им­прес­си­о­низ­ма до при­ми­ти­виз­ма, от ку­бо­фу­ту­риз­ма к лу­чиз­му, из-за че­го злые язы­ки об­ви­ни­ли ее в эк­лек­ти­ке и от­сут­ствии соб­ствен­но­го ли­ца. Но са­ма На­та­лья Гон­ча­ро­ва фор­му­ли­ро­ва­ла свои ху­до­же­ствен­ные прин­ци­пы так: «Не ста­вить се­бе ни­ка­ких гра­ниц и пре­де­лов в смыс­ле ху­до­же­ствен­ных до­сти­же­ний. Все­гда поль­зо­вать­ся все­ми со­вре­мен­ны­ми за­во­е­ва­ни­я­ми и от­кры­ти­я­ми в ис­кус­стве».

Сре­ди про­чих ра­бот бы­ли вы­став­ле­ны и уже на­шу­мев­шие «Еван­ге­ли­сты». И ес­ли в Москве все обо­шлось, в сто­ли­це скан­дал не за­ста­вил се­бя ждать. «Все вы­став­лен­ные ко­щун­ствен­ные про­из­ве­де­ния долж­ны быть немед­лен­но убра­ны с вы­став­ки, – пи­сал в га­зе­те «Пе­тер­бург­ский ли­сток» некто, скрыв­ший­ся за псев­до­ни­мом Дубль-Вэ, – нель­зя же в са­мом де­ле до­пус­кать умыш­лен­ное обез­об­ра­жи­ва­ние свя­тых лиц в ви­де по­сме­ши­ща сре­ди зе­ле­ных со­бак, “лу­чи­стых” пей­за­жей и по­доб­ной “ку­би­сти­че­ской” дре­бе­де­ни». Вы­став­ку немед­лен­но за­кры­ли, два­дцать две ра­бо­ты бы­ли изъ­яты по рас­по­ря­же­нию обер-про­ку­ро­ра Си­но­да. За ху­дож­ни­цу всту­пи­лись быв­ший ми­нистр на­род­но­го про­све­ще­ния граф Иван Тол­стой, ху­дож­ник Мсти­слав До­бу-

жин­ский, хра­ни­тель Эр­ми­та­жа Ни­ко­лай Вран­гель; кар­ти­ны ей вер­ну­ли.

«Спо­рят и спо­рят со мной – о том, что я не имею пра­ва пиcать ико­ны: я недо­ста­точ­но ве­рую. О Гос­по­ди, кто зна­ет, кто и как ве­ру­ет!» – воз­му­ща­лась Гон­ча­ро­ва. В том же го­ду Сер­гей Дя­ги­лев при­гла­сил На­та­лью Гон­ча­ро­ву в Па­риж,

где он про­во­дил зна­ме­ни­тые «Рус­ские се­зо­ны». По од­ной из вер­сий, оформ­ле­ние опер­но-ба­лет­ной по­ста­нов­ки Ми­ха­и­ла Фо­ки­на «Зо­ло­той пе­ту­шок» на му­зы­ку Ни­ко­лая Рим­ско­го-Кор­са­ко­ва Дя­ги­лев хо­тел по­ру­чить Ла­ри­о­но­ву, но тот за­ка­зом не за­ин­те­ре­со­вал­ся и пе­ре­ад­ре­со­вал его жене (что де­лал не раз).

В лю­бом слу­чае, в Па­риж они по­еха­ли вме­сте.

«Зо­ло­той пе­ту­шок», пре­мье­ра ко­то­ро­го со­сто­я­лась 21 мая 1914 го­да, по­тряс па­риж­скую пуб­ли­ку, успех был небы­ва­лый. «Де­ко­ра­ции, танец, му­зы­ка, ре­жис­су­ра – все сошлось, – вспо­ми­на­ла Гон­ча­ро­ва. – Го­во­ри­ли, что – со­бы­тие». И сно­ва она ста­ла за­ко­но­да­тель­ни­цей но­во­го мод­но­го ве­я­ния: па­ри­жан­ки на­ча­ли оде­вать­ся под кра­соч­ных «рус­ских баб», ко­то­рых уви­де­ли на сцене. «Так на­зы­ва­е­мый “рус­ский стиль” гон­ча­ров­ско­го “Пе­туш­ка” до нее ни­ко­гда не су­ще­ство­вал, – по­яс­нял Ми­ха­ил Ларионов. – Все от са­мо­го ма­лень­ко­го ор­на­мен­та на ко­стю­ме до ко­ми­че­ских двор­цов по­след­не­го дей­ствия вы­ду­ма­но ху­дож­ни­ком».

Гон­ча­ро­ва и Ларионов про­ве­ли пер­со­наль­ную вы­став­ку в неболь­шой га­ле­рее По­ля Гий­о­ма, ко­то­рая бы­ла встре­че­на пус­кай не так три­ум­фаль­но, но то­же с вос­тор­гом – сре­ди тех, кто пи­сал о вы­став­ке, был сам Гий­ом Апол­ли­нер. По­том су­пру­ги по­еха­ли на за­пад Фран­ции, к мо­рю, на ост­ров Оле­рон. И уже от­ту­да по­спеш­но вер­ну­лись в Рос­сию: на­ча­лась вой­на.

«Оста­ва­лось толь­ко их на­кле­ить...»

Ми­ха­ил Ларионов был при­зван в ар­мию. Вер­нул­ся он че­рез несколь­ко ме­ся­цев, кон­ту­жен­ный, к то­му же с ост­рым неф­ри­том, и был при­знан негод­ным для даль­ней­шей служ­бы. По­ка муж был на фрон­те, На­та­лья Гон­ча­ро­ва со­зда­ла се­рию ли­то­гра­фий «Ми­сти­че­ские образы вой­ны», вы­пол­ни­ла эс­ки­зы для спек­так­ля «Ве­ер» по Кар­ло Голь­до­ни для Ка­мер­но­го те­ат­ра

Алек­сандра Та­и­ро­ва. А в июне 1915-го Сер­гей Дя­ги­лев сно­ва по­звал Гон­ча­ро­ву и Ла­ри­о­но­ва в Па­риж.

У На­та­льи Гон­ча­ро­вой оста­ва­лись неокон­чен­ные за­ка­зы для те­ат­ра и для рос­пи­си до­мо­вой церк­ви в Бес­са­ра­бии. Она рас­счи­ты­ва­ла, что ско­ро вер­нет­ся и все до­де­ла­ет. «Ан­ге­лы бы­ли вы­ре­за­ны, оста­ва­лось толь­ко их на­кле­ить, – рассказывала ху­дож­ни­ца Ма­рине Цве­та­е­вой. – Но я не успе­ла, уеха­ла за гра­ни­цу, а они так и оста­лись в пап­ке. Мо­жет быть, кто-ни­будь дру­гой на­кле­ил. Но – как? Нуж­но бы уж очень хо­ро­шо знать ме­ня, что­бы до­га­дать­ся: ка­ко­го – ку­да».

Пер­вые го­ды за гра­ни­цей они вос­при­ни­ма­ли не как эми­гра­цию, а как увле­ка­тель­ное путешествие. Гон­ча­ро­ва и Ларионов по­бы­ва­ли в Но­р­ве­гии и Швей­ца­рии, в Ита­лии и Ан­глии, объ­ез­ди­ли Фран­цию и по­се­ти­ли Ис­па­нию – стра­ну, ко­то­рая пле­ни­ла Гон­ча­ро­ву: здесь она со­зда­ла цикл сво­их «Ис­па­нок», ко­то­рые по­том бу­дут оце­не­ны в миллионы.

Для дя­ги­лев­ских «Рус­ских се­зо­нов» На­та­лья Гон­ча­ро­ва офор­ми­ла спек­так­ли «Сва­деб­ка» и «Жар-пти­ца» Иго­ря Стра­вин­ско­го, «Ис­па­ния» Мо­ри­са Ра­ве­ля, «По­кры­ва­ло Пье­рет­ты» Ар­ту­ра Шниц­ле­ра и дру­гие. Но ху­дож­ни­ца не скры­ва­ла, что это для нее в первую оче­редь за­ра­бо­ток: «С те­ат­ром мне при­шлось встре­тить­ся. Пред­ставь­те се­бе, что вам за­ка­зы­ва­ют те­ат­раль­ную вещь, вещь уда­ет­ся, – не толь­ко вам, но и на сцене, – успех – оче­ред­ной за­каз... От­ка­зы­вать­ся не при­хо­дит­ся, да и каж­дый за­каз, в кон­це кон­цов, при­каз: смо­ги и это! Но лю­би­мой мо­ей ра­бо­той те­атр ни­ко­гда не был и не стал». Кро­ме то­го, она со­труд­ни­ча­ла с до­мом мо­ды «Мыр­бор», где со­зда­ва­ла пла­тья с ап­пли­ка­ци­я­ми в рус­ском сти­ле.

Ле­том 1917-го су­пру­ги по­зна­ко­ми­лись с при­е­хав­шим в Па­риж Ни­ко­ла­ем Гу­ми­ле­вым: по-ви­ди­мо­му, они по­дру­жи­лись – со­хра­ни­лось нема­ло порт­ре­тов и на­брос­ков Гу­ми­ле­ва ав­тор­ства Ла­ри­о­но­ва, а по­эт по­свя­тил дру­зьям «пан­тун» – сти­хо­тво­ре­ние, где стро­ки по­вто­ря­лись в каж­дой сле­ду­ю­щей стро­фе в опре­де­лен­ном по­ряд­ке:

В се­бе от­кры­ла Гон­ча­ро­ва Пав­ли­ньих красок бред и пе­нье, У Ла­ри­о­но­ва су­ро­во

Же­лез­но­го ог­ня кру­же­нье...

По­сле Ок­тябрь­ско­го пе­ре­во­ро­та воз­вра­ще­ние в Рос­сию бы­ло от­ло­же­но на неопре­де­лен­ное вре­мя. Про­шло еще несколь­ко лет, преж­де чем ста­ло оче­вид­ным: до­мой они уже ни­ко­гда не вер­нут­ся.

«Ли­цо стро­гое и из­му­чен­ное»

В на­ча­ле два­дца­тых квар­ти­ра Гон­ча­ро­вой и Ла­ри­о­но­ва на ули­це Жа­ка Кал­ло ста­ла од­ним из цен­тров, где со­би­ра­лись ху­дож­ни­ки-эми­гран­ты, мно­гие из ко­то­рых (в от­ли­чие от хо­зя­ев, при­гла­шен­ных в Па­риж на ра­бо­ту) бе­жа­ли из Рос­сии в спеш­ке «вни­ку­да» и ча­сто без средств. Ми­ха­ил Ларионов про­во­дил бла­го­тво­ри­тель­ные ба­лы в поль­зу кол­лег: «Боль­шой

за­ум­ный Бал-мас­ка­рад», «Ба­наль­ный Бал», «Бал Боль­шой Мед­ве­ди­цы». Злые язы­ки по­го­ва­ри­ва­ли, что На­та­лья Гон­ча­ро­ва бы­ла хо­зяй­кой этих ба­лов чи­сто но­ми­наль­но – у Ми­ха­и­ла Ла­ри­о­но­ва по­яви­лась дру­гая жен­щи­на, мо­ло­же их обо­их на два­дцать лет.

Ее зва­ли Алек­сандра Клав­ди­ев­на То­ми­ли­на, для близ­ких Шу­роч­ка, ее отец был куп­цом и то­же бе­жал от ре­во­лю­ции. Ис­кус­ство­вед по об­ра­зо­ва­нию, Шу­роч­ка ра­бо­та­ла в па­риж­ской биб­лио­те­ке, а за­тем ста­ла под­ра­ба­ты­вать на­тур­щи­цей у Ла­ри­о­но­ва. Вско­ре она то­же пе­ре­еха­ла на ули­цу Жа­ка Кал­ло, сняв квар­ти­ру на со­сед­нем эта­же.

На­та­лья Гон­ча­ро­ва бы­ла вы­ше ба­наль­ной рев­но­сти; кро­ме то­го, со­глас­но од­ной из вер­сий, у нее то­же по­явил­ся муж­чи­на – ее сек­ре­тарь Орест Ро­зен­фельд, жив­ший с су­пру­га­ми в од­ной квар­ти­ре. Но, не­смот­ря на при­чуд­ли­вые се­мей­ные об­сто­я­тель­ства, Гон­ча­ро­ва и Ларионов по-преж­не­му про­во­ди­ли вме­сте мно­го вре­ме­ни, вдво­ем

ез­ди­ли от­ды­хать и вы­ез­жа­ли на пле­нэр – их свя­зы­ва­ла лю­би­мая ра­бо­та.

Но эми­грант­ская но­сталь­гия и лич­ные пе­ре­жи­ва­ния да­ва­ли се­бя знать. Ва­лен­ти­на Хо­да­се­вич вспо­ми­на­ла свой ви­зит к ху­дож­ни­кам в се­ре­дине два­дца­тых: «Вско­ре при­шла Гон­ча­ро­ва. Из­ме­ни­лась, по­ста­ре­ла (а ра­но бы еще), ли­цо стро­гое и из­му­чен­ное. (...) Как стран­но! Воз­мож­но ли, что жиз­нен­ные пе­ри­пе­тии мо­гут так из­ме­нить внут­рен­ний мир че­ло­ве­ка или пе­ре­де­лать за­но­во?»

В 1928 го­ду в бо­гем­ном ре­сто­ране «Варэ», ку­да хо­ди­ли обе­дать Гон­ча­ро­ва и Ларионов, об­щий зна­ко­мый пред­ста­вил им Ма­ри­ну Цве­та­е­ву, за­го­рев­шу­ю­ся иде­ей на­пи­сать о двух Гон­ча­ро­вых, «той и этой». Цве­та­е­ва при­шла в ма­стер­скую Гон­ча­ро­вой на ули­це Вис­кон­ти с це­лью взять ин­тер­вью, за­тя­нув­ше­е­ся на мно­же­ство се­ан­сов. Пи­са­ла Ма­ри­на дол­го, очерк пе­ре­рос в неболь­шую кни­гу, непо­хо­жую на ка­но­ни­че­ские био­гра­фии, а па­рал­лель­но

ху­дож­ни­ца ил­лю­стри­ро­ва­ла по­э­му Цве­та­е­вой «Мо­ло­дец» и да­ва­ла уро­ки ри­со­ва­ния ее до­че­ри Ари­адне Эфрон. Ма­рине, ощу­щав­шей с На­та­льей внут­рен­нее род­ство, хо­те­лось бо­лее тес­ной друж­бы. Она то и де­ло за­зы­ва­ла Гон­ча­ро­ву в го­сти: «До­ро­гая На­та­лья Сер­ге­ев­на, Ждем Вас зав­тра на бли­ны. По­зав­тра­кай­те по­рань­ше, что­бы по­рань­ше вы­ехать, встре­тим Вас на вок­за­ле и пой­дем гу­лять в парк, в ко­то­ром вы еще ни­ко­гда не бы­ли – с чуд­ны­ми тер­ра­са­ми (La Terrasse de Bellevue) – от нас со­всем близ­ко. Бли­ны бу­дут в 5 ч., смо­же­те вер­нуть­ся не позд­но...»

Но встре­тить­ся, как пра­ви­ло, не по­лу­ча­лось: На­та­лья Гон­ча­ро­ва бы­ла ин­тро­вер­том и пред­по­чи­та­ла дер­жать­ся на рас­сто­я­нии. «С Гон­ча­ро­вой дру­жи­ла, по­ка я о ней пи­са­ла, – с го­ре­чью кон­ста­ти­ро­ва­ла Цве­та­е­ва. – Кон­чи­ла – ни од­но­го пись­ма от нее за два го­да, ни од­но­го

окли­ка, точ­но ме­ня на све­те нет. Ес­ли ви­де­лись – по мо­ей во­ле. Своя жизнь, свои на­вы­ки, я недо­ста­точ­но глу­бо­ко вре­за­лась, нуж­ной не ста­ла. Сра­зу за­рос­ло».

«То­ми­ли­на ста­ла Ла­ри­о­но­вой»

В 1938 го­ду, по­сле ан­шлю­са Ав­стрии, Гон­ча­ро­ва и Ларионов по­да­ли до­ку­мен­ты на на­ту­ра­ли­за­цию и по­лу­чи­ли французское гражданство. По од­ной из вер­сий, им по­со­ве­то­вал так по­сту­пить Орест Ро­зен­фельд: со­ци­а­лист, спо­движ­ник Лео­на

Блю­ма, он хо­ро­шо пред­став­лял се­бе, в ка­ком на­прав­ле­нии дви­жет­ся Ев­ро­па. Ко­гда Фран­цию ок­ку­пи­ро­ва­ли на­ци­сты, Гон­ча­ро­ва и Ларионов оста­лись в Па­ри­же. По­на­ча­лу жизнь тек­ла по-преж­не­му: На­та­лья Сер­ге­ев­на ра­бо­та­ла для те­ат­ра, участ­во­ва­ла в Са­лоне Неза­ви­си­мых 1941 го­да. В ар­хи­вах со­хра­нил­ся до­ку­мент за ее под­пи­сью от 4 фев­ра­ля 1941-го: «Гос­по­дин Орест Ро­зен­фельд не яв­ля­ет­ся ни ев­ре­ем, ни по­луе­в­ре­ем. Его отец и его мать не бы­ли ни ев­ре­я­ми, ни по­луе­в­ре­я­ми. Его отец был кон­тро­ле­ром ры­бо­лов­ства

в Астра­ха­ни (Кас­пий­ское мо­ре) и имел чин ге­не­ра­ла. В Рос­сии в то вре­мя еврей не мог иметь та­кой чин и та­кую долж­ность, сле­до­ва­тель­но, ро­ди­те­ли его от­ца так­же не бы­ли ев­ре­я­ми». Ро­зен­фель­да, за­клю­чен­но­го в ла­герь, эта за­пис­ка спасла.

Во вре­мя вой­ны и сра­зу по­сле нее бы­ло про­бле­ма­тич­но до­ста­вать хол­сты, и На­та­лья Гон­ча­ро­ва пи­са­ла на кар­тон­ках, ча­сто неболь­ших, раз­ме­ром в ла­донь. «Ра­бо­таю мно­го – но я люб­лю ра­бо­тать», – со­об­ща­ла она Ла­ри­о­но­ву, ко­то­рый в кон­це со­ро­ко­вых пе­ре­нес ин­сульт, ока­зал­ся ча­стич­но па­ра­ли­зо­ван и мно­го вре­ме­ни про­во­дил в кли­ни­ках. В 1955 го­ду, за­бо­тясь о судь­бе сво­их кар­тин, они офи­ци­аль­но офор­ми­ли брак – что­бы на­сле­до­вать друг дру­гу. Алек­сандра То­ми­ли­на по­мо­га­ла ху­дож­ни­кам, по од­ной из вер­сий, да­же ве­ла их хо­зяй­ство. Но хо­тя все они ста­ра­лись счи­тать

свои вза­и­мо­от­но­ше­ния нор­маль­ны­ми, на­пря­же­ние, оче­вид­но, су­ще­ство­ва­ло. «Ал. Кл. я не рев­ную, она хо­ро­ший че­ло­век, – пи­са­ла Ла­ри­о­но­ву Гон­ча­ро­ва, – и я от­но­шусь к ней с боль­шим ува­же­ни­ем за ее се­рьез­ную ра­бо­ту и от­но­ше­ние к те­бе, и це­ню ее ка­кой-то осо­бый шарм <...> она недо­по­лу­ча­ет свою до­лю сча­стья, и это ме­ня огор­ча­ет. Я ду­маю, что и Алекс. Клав. ме­ня ревновать не на­до». Впро­чем, со­хра­ни­лись сви­де­тель­ства оче­вид­цев, что То­ми­ли­на, на­обо­рот, рев­но­ва­ла и буд­то бы да­же од­на­ж­ды столк­ну­ла Гон­ча­ро­ву с лест­ни­цы, «что и уско­ри­ло ее кон­чи­ну». По­след­нее, впро­чем, боль­ше по­хо­же на яв­ный до­мы­сел.

Ов­до­вев, Ми­ха­ил Фе­до­ро­вич же­нил­ся на То­ми­ли­ной, и в ито­ге Алек­сандра Клав­ди­ев­на ока­за­лась един­ствен­ной на­след­ни­цей кар­тин и Ла­ри­о­но­ва, и Гон­ча­ро­вой, ко­то­рые со­глас­но ее завещанию бы­ли пе­ре­да­ны пра­ви­тель­ству СССР. Ве­ро­ят­нее все­го, так они до­го­во­ри­лись за­ра­нее, ко­гда все трое еще бы­ли жи­вы.

«Пе­ре­груз­ка ра­бо­ты»

Со вто­рой по­ло­ви­ны пя­ти­де­ся­тых, по­сле па­де­ния «же­лез­но­го за­на­ве­са» ху­дож­ни­ков

на­ча­ли по­се­щать дру­зья и зна­ко­мые из СССР. Все они от­ме­ча­ли од­но: На­та­лья Гон­ча­ро­ва бы­ла уже очень боль­на. «Гон­ча­ро­ва, ко­гда я при­шел, си­де­ла за на­тюр­мор­том и кисть дер­жа­ла дву­мя ру­ка­ми, од­ной ру­кой она пи­сать уже не мог­ла», – рас­ска­зы­вал кол­лек­ци­о­нер аван­гар­да Геор­гий Ко­ста­ки. «На­та­лья ле­жа­ла, укрыв­шись се­ры­ми от пы­ли лох­мо­тья­ми, со­гну­тая ра­ди­ку­ли­том, для нее со­став­ля­ло труд­ность сде­лать несколь­ко ша­гов», – вспо­ми­на­ла Ма­ру­ся, же­на Да­ви­да Бур­лю­ка.

Но в 1958 го­ду в па­риж­ском об­ще­стве СенЖер­мен-де-Пре со­сто­я­лась пер­со­наль­ная вы­став­ка На­та­льи Гон­ча­ро­вой – и, как и пол­ве­ка на­зад, по­ра­зи­ла всех. Ху­дож­ни­ца по­ка­за­ла со­вер­шен­но но­вые ра­бо­ты, по­свя­щен­ные са­мой ак­ту­аль­ной в те го­ды те­ме – кос­мо­су: на нее про­из­вел силь­ное впе­чат­ле­ние за­пуск пер­во­го ис­кус­ствен­но­го спут­ни­ка Зем­ли. На вы­став­ке бы­ло представлено око­ло пя­ти­де­ся­ти хол­стов, неко­то­рые очень боль­шо­го раз­ме­ра – и на­пи­са­ны они бы­ли имен­но в те го­ды, ко­гда Гон­ча­ро­ва ед­ва мог­ла дер­жать кисть.

«...У ме­ня по­лу­чи­лась пе­ре­груз­ка ра­бо­ты, – пи­са­ла На­та­лья Сер­ге­ев­на ле­том

1957-го Оре­сту Ро­зен­фель­ду, – пред­ла­га­ют вы­став­ку в Лон­доне и в Аме­ри­ке. <...> Кро­ме то­го, на­ла­жи­ва­ет­ся но­вый ба­лет­ный те­атр с ин­те­рес­ны­ми для ме­ня и Ми­ши за­да­ча­ми. Но и вы­став­ки, и от­кры­тие те­ат­ра не за го­ра­ми – в те­че­ние зи­мы, вес­ны,

осе­ни. И я уже при­ня­лась за ра­бо­ту. <...> Мне 76 лет».

На­та­лья Гон­ча­ро­ва умер­ла 17 но­яб­ря 1962 го­да. В по­след­ние ме­ся­цы она де­ла­ла эс­ки­зы к рос­пи­си ка­то­ли­че­ской ча­сов­ни в Ше­вре­зе – эта по­след­няя ра­бо­та оста­лась неокон­чен­ной.

дом Цве­та­е­вых в трех­пруд­ном переулке в Москве. непо­да­ле­ку жи­ли и Гон­ча­ро­вы на стра­ни­це спра­ва – «пей­заж в Ла­ды­жи­но. де­ре­вья». 1908

свер­ху вниз: на­та­лья Гон­ча­ро­ва. 1917; Ми­ха­ил Ларионов. «порт­рет на­та­лии Гон­ча­ро­вой». 1912. на стра­ни­це сле­ва – Москва, 4-я жен­ская гим­на­зия, в ко­то­рой учи­лась на­ша ге­ро­и­ня

на­та­лья Гон­ча­ро­ва. «ав­то­порт­рет». 1907

Ми­ха­ил Ларионов. «ав­то­порт­рет в тюр­бане». ок. 1907

свер­ху вниз: «не­гри­тян­ка» («на­тур­щи­ца с ру­ка­ми на та­лии»); «на­тур­щи­ца на си­нем фоне». 1910

сле­ва на­пра­во: «де­ва на зве­ре». 1911; «жат­ва». 1911

«че­ты­ре еван­ге­ли­ста». 1911. на стра­ни­це сле­ва – «пей­заж с ре­кой». 1911

на­та­лья Гон­ча­ро­ва. 1915. на стра­ни­це сле­ва – свер­ху вниз: на­та­лья Гон­ча­ро­ва и Ми­ха­ил Ларионов во вре­мя ра­бо­ты над оформ­ле­ни­ем балета «Зо­ло­той пе­ту­шок» в ма­стер­ских боль­шо­го те­ат­ра. 1913; Гон­ча­ро­ва в фу­ту­ри­сти­че­ском гри­ме. 1912

Эскиз ко­стю­ма ше­сти­кры­ло­го се­ра­фи­ма к ба­ле­ту Лео­ни­да Мя­си­на «Ли­тур­гия». 1915. ба­лет­мисте­рия на ду­хов­ную му­зы­ку, за­ду­ман­ный в рам­ках дя­ги­лев­ской ан­тре­при­зы, так и не увидел сце­ны, а стал из­ве­стен в первую оче­редь имен­но бла­го­да­ря аван­гард­ным эс­ки­зам ко­стю­мов ра­бо­ты на­та­льи Гон­ча­ро­вой. но на­пе­ча­та­ны они бы­ли толь­ко в 1926 го­ду, при­чем огра­ни­чен­ным ти­ра­жом. на стра­ни­це спра­ва – эскиз де­ко­ра­ций для балета «Зо­ло­той пе­ту­шок»

Эс­ки­зы ко­стю­мов дей­ству­ю­щих лиц в ба­ле­те «Зо­ло­той пе­ту­шок» на му­зы­ку н. рим­ско­гокор­са­ко­ва

Эскиз ко­стю­ма мо­ло­дой кре­стьян­ки для балета «Зо­ло­той пе­ту­шок»

сле­ва на­пра­во: «ан­ге­лы и аэро­пла­ны». 1914; эскиз ко­стю­ма св. ан­дрея для балета «Ли­тур­гия». 1914

на стра­ни­це спра­ва – Лео­нид Мя­син, на­та­лья Гон­ча­ро­ва, Ми­ха­ил Ларионов, игорь стра­вин­ский (си­дит), Лео­нид бакст. 1915

сле­ва на­пра­во и сни­зу вверх: «ис­пан­ка с ве­е­ром». 1920-е; на­та­лья Гон­ча­ро­ва ра­бо­та­ет над эс­ки­зом ко­стю­ма «про­дав­щи­ца апель­си­нов». 1916; «ис­пан­ка». ок. 1916

Ми­ха­ил Ларионов и на­та­лья Гон­ча­ро­ва в сво­ей па­риж­ской квар­ти­ре. 1950. на стра­ни­це спра­ва – «Лу­чист­ский пей­заж». 1950-е

Newspapers in Russian

Newspapers from Ukraine

© PressReader. All rights reserved.