Cын «со­вет­ско­го Мо­цар­та»

Ма­ксим ду­на­ев­ский: «Пред­став­ля­е­те, как уда­лось испор­тить вку­сы лю­дей до та­кой сте­пе­ни, что у нас уже стас Ми­хай­лов и еле­на ва­ен­га ста­но­вя­тся ку­ми­ра­ми»

Sovershenno sekretno Spetsvyipusk (Ukraine) - - Первая Страница - Ан­дрей КОЛОБАЕВ Спе­ци­аль­но для «Со­вер­шен­но се­кре­тно»

Ма­ксим Ду­на­ев­ский – уни­каль­ный слу­чай, ко­гда ком­по­зи­тор­ская ди­на­стия по­лу­чи­ла до­стой­ное про­дол­же­ние. Сын ве­ли­ко­го Иса­а­ка Ду­на­ев­ско­го, ко­то­ро­го при жи­зни на­зыва­ли «со­вет­ским Мо­цар­том», сам уже по­чти 40 лет – один из лу­чших ма­эстро стра­ны. При­чём, как и отец, зна­ме­нит в пер­вую оче­редь свои­ми пе­сен­ными ше­дев­ра­ми. Сре­ди них – ве­чные хи­ты из ки­но­филь­мов «Д’ар­та­ньян и три му­шке­тёра», «Мэри Поп­пинс, до сви­да­ния!», «Кар­на­вал», «Ах, во­де­виль, во­де­виль...» и мно­гие-мно­гие дру­гие... К своим 73 го­дам (15 ян­ва­ря – день ро­жде­ния) Ма­ксим Ду­на­ев­ский на­пи­сал му­зыку к 20 мю­зи­клам и бо­лее чем к 80 филь­мам, успел по­ра­бо­тать в Гол­ли­ву­де, се­мь раз же­нил­ся. Он – отец че­тве­рых де­тей, за­я­длый тен­ни­сист и не­о­дно­кра­тный по­бе­ди­тель тур­ни­ров «Боль­шая шля­па», гла­мур­ный и амур­ный ге­рой глян­це­вых жур­на­лов, не­пре­мен­ный член жю­ри все­во­змо­жных пе­сен­ных кон­кур­сов и фе­сти­ва­лей.

Но это, так ска­зать, вер­ху­шка – ви­ди­мая часть этой «глыбы». На са­мом де­ле при всей сво­ей ныне­шней успе­шно­сти и по­пу­ляр­но­сти жизнь Ма­кси­ма Иса­а­ко­ви­ча ни­ко­гда не была ни ров­ной, ни лёг­кой. Да­же гром­кая фа­ми­лия по боль­шо­му счёту не при­не­сла ему ди­ви­ден­дов – бо­лее то­го, за пра­во её но­сить ему ещё при­шлось по­бо­ро­ться с си­сте­мой, а по­том ещё дол­го до­ка­зывать ра­бо­той, что он её но­сит не зря. И ка­ждый раз толь­ко не­дю­жин­ные бой­цов­ские ка­че­ства его выру­ча­ли.

На­при­мер, в сму­тные 90-е, ко­гда в Рос­сии «умер­ло ки­но», он отпра­вил­ся по­ко­рять Аме­ри­ку. Там то­же по­рой при­хо­ди­лось не­слад­ко. Одна­жды по­рывы тре­пе­тно твор­че­ской, да­лёкой от би­зне­са на­ту­ры при­ве­ли к то­му, что «аме­ри­кан­ский про­ект ве­ка» ло­пнул и он с ком­па­ньо­на­ми остал­ся без еди­но­го цен­та за ду­шой. Но Ду­на­ев­ский взял­ся за дру­гой про­ект, тре­тий… В кон­це кон­цов в Universal Studio ему пре­дло­жи­ли на­пи­сать му­зыку к ныне куль­то­во­му гол­ли­вуд­ско­му филь­му «За­пах жен­щи­ны» с Аль Па­чи­но. И Ма­ксим Иса­а­ко­вич на­пи­сал бы ше­дев­раль­но – уж по­лу­чше То­ма­са Нью­ма­на. Но то­гда его уча­стие в про­е­кте сор­ва­лось из-за слу­чай­но­сти, ерун­ды – отсут­ствия кон­кре­тно в тот мо­мент аме­ри­кан­ской ви­зы… За­то кто зна­ет, по­яви­лись ли се­го­дня­шние по­пу­ляр­ные рос­сий­ские мю­зи­клы «Ма­та Ха­ри: Лю­бо­вь и шпи­о­наж» или «Алые па­ру­са», если бы ма­эстро остал­ся в Гол­ли­ву­де?!

На­ря­ду с ред­ким бой­цов­ским ду­хом у Ду­на­ев­ско­го сла­ва «ге­не­ра­то­ра по­зи­ти­ва» и че­ло­ве­ка без­упре­чно­го до­бро­ду­шия. Ре­чь да­же не о том, что от всех своих жён он ухо­дил, что на­зыва­е­тся, «на­лег­ке», хо­тя и эта осо­бен­ность – до­воль­но шту­чная в сре­де пу­бли­чных лю­дей. Был слу­чай, ко­гда но­чью из-за га­зо­вой ава­рии на учас­тке до­тла сго­ре­ла отцов­ская да­ча, а сам он успел выпрыгнуть в окно и спа­стись – чу­дом! Но это не по­ме­ша­ло в тот же день, ко­гда хо­ро­ший зна­ко­мый на­пом­нил об обе­ща­нии до­стать би­ле­ты в Боль­шой те­атр, мол­ча, без вся­ких жа­лоб «хо­тя бы на не­ва­жное на­стро­е­ние» отпра­ви­ться до­бывать би­ле­ты. Этот зна­ко­мый (кста­ти, быв­ший вра­чпси­хи­атр), отой­дя от шо­ка, узнав о но­чном прои­сше­ствии, по­ста­вил Ду­на­ев­ско­му ди­а­гноз – «пси­хи­ка иде­аль­ная». Со­гла­си­тесь, это дей­стви­тель­но го­во­рит о фун­да­мен­таль­ном стер­жне в его ха­ра­кте­ре.

А ещё Ма­ксим Ду­на­ев­ский – тру­дя­га, ка­ких пои­скать. Обычно его ра­бо­чий день на­чи­на­е­тся в пол­день и за­кан­чи­ва­е­тся глу­бо­ко за пол­но­чь. При этом мо­биль­ный те­ле­фон все­гда за­нят – ра­зрыва­ют на ча­сти про­дю­се­ры, ор­га­ни­за­то­ры мю­зи­клов и кон­цер­тов, жур­на­ли­сты.

…Ко­гда мы до­го­ва­ри­ва­лись об ин­тер­вью, на во­прос, как он уму­дря­е­тся столь­ко лет жить в та­ком без­ум­ном гра­фи­ке, тем­пе, ко­гда успе­ва­ет пи­сать му­зыку, ком­по­зи­тор рас­сме­ял­ся: «Да для ме­ня са­мо­го это за­гад­ка! Но я лю­блю та­кой гра­фик. На­вер­ное, это и есть са­ма жизнь!»

отец не был «При­двор­ным ком­по­зи­то­ром»

– Ма­ксим Иса­а­ко­вич, ваш отец, Иса­ак Ду­на­ев­ский, был ли­чно­стью не­ве­ро­я­тной: ком­по­зи­тор но­мер один Стра­ны Со­ве­тов, все­на­ро­дно обо­жа­е­мый, ав­тор му­зыки лу­чших пе­сен сво­е­го вре­ме­ни. И вдруг – го­не­ния, не­ле­по ран­ний уход в са­мом ра­сцве­те сил, мно­же­ство слу­хов и ле­генд по по­во­ду его смер­ти, ко­то­рые жи­вы до сих пор.

– К со­жа­ле­нию, всё это так.

– Счи­та­е­тся, что Иса­ак Оси­по­вич по­пал в опа­лу из-за пе­чаль­но зна­ме­ни­то­го по­ста­нов­ле­ния По­лит­бю­ро ЦК ВКП(Б) от 10 фев­ра­ля 1948 го­да «Об опе­ре «Ве­ли­кая дру­жба» Ва­но Му­ра­де­ли». Имен­но оно по­слу­жи­ло при­чи­ной его трав­ли и в ре­зуль­та­те силь­но уда­ри­ло по его здо­ро­вью?

– Во­об­ще трав­ля отца на­ча­лась не­сколь­ко по­зже. А по­ста­нов­ле­ние? Ко­не­чно, па­па был в груп­пе, ко­го то­гда пре­да­ли ана­фе­ме. Но он по­стра­дал не на­столь­ко, как, ска­жем, Дми­трий Дми­три­е­вич Шо­ста­ко­вич или Сер­гей Сер­ге­е­вич Про­ко­фьев – на­ши клас­си­ки се­рьёзной му­зыки. Дру­гое де­ло, что в СССР фа­кти­че­ски за­пре­ти­ли джаз, во­об­ще вся­кое, по их тер­ми­но­ло­гии, «по­дра­жа­ние За­па­ду», а па­пу яв­но отно­си­ли к «эпи­го­нам за­па­дной му­зыки». И эта «си­сте­ма ра­зги­ба­ния са­ксо­фо­нов», как я это на­зываю, на не­го очень не­га­тив­но по­дей­ство­ва­ла. Но тем не ме­нее он про­дол­жал ра­бо­тать: ему за­ка­зыва­ли филь­мы, опе­рет­ты. В отли­чие от Шо­ста­ко­ви­ча, ко­то­ро­го пра­кти­че­ски ли­ши­ли та­кой во­змо­жно­сти. Ме­ло­дии Про­ко­фье­ва были при­зна­ны пло­хи­ми, не со­о­твет­ству­ю­щи­ми со­вет­ской дей­стви­тель­но­сти, и он выну­жден был пи­сать ме­ло­дии со­вет­ские, «све­тлые», что, кста­ти, у не­го по­лу­ча­лось то­же ге­ни­аль­но. Это та­кой вот не­боль­шой экскурс в исто­рию… На са­мом де­ле сов­сем уж откро­вен­ная трав­ля на­ча­лась по­зже – в на­ча­ле 1950х го­дов – и была ини­ции­ро­ва­на про­фес­су­рой Горь­ков­ской кон­сер­ва­то­рии (по­че­му­то!), ко­то­рую, как я ду­маю, кто-то спе­ци­аль­но на­стро­па­лил. Их «открытое пи­сьмо» было опу­бли­ко­ва­но в га­зе­те «Прав­да», на­де­ла­ло мно­го шу­ма, по­том, есте­ствен­но, по­па­ло в ЦК, по­яви­лись со­о­твет­ству­ю­щие ста­тьи во мно­гих га­зе­тах.

– В чем суть пи­сьма? – В том, что Иса­ак Ду­на­ев­ский – «яв­ле­ние ан­ти­со­вет­ское».

– Ра­зве он не был лю­бим­чи­ком Ста­ли­на, ко­то­рый, как счи­та­лось, ему ли­чно по­кро­ви­тель­ство­вал?

– На­сколь­ко мне изве­стно, нет. Друг на­шей се­мьи Ар­ка­дий Иса­а­ко­вич Рай­кин мне рас­ска­зывал, что Ста­лин не был до­во­лен отцом. Ведь па­па не был ком­му­ни­стом, не пи­сал откро­вен­но про­па­ган­дист­ских пе­сен – про во­ждя, про пар­тию, он да­же в вой­ну пи­сал в основ­ном ли­ри­че­ские пе­сни, что вызыва­ло боль­шое не­до­воль­ство. То есть он не был «при­двор­ным ком­по­зи­то­ром». Прав­да, до по­ры до вре­ме­ни Ста­лин не ра­зре­шал та­ких лю­дей, как он, тро­гать.

А по­сле той пу­бли­ка­ции в «Прав­де» «ор­гвыво­ды» по­сле­до­ва­ли не­ме­длен­но. Ему не да­ли оче­ре­дно­го зва­ния – «На­ро­дный ар­тист СССР», ко­то­ро­го он за­слу­жи­вал к сво­е­му 50-ле­тию. Это был одно­зна­чно пле­вок го­су­дар­ства в ли­цо са­мо­му по­пу­ляр­но­му ком­по­зи­то­ру стра­ны. За по­сле­дние се­мь лет сво­ей жи­зни он боль­ше не по­лу­чал ни­ка­ких пре­мий, на­град. То есть его, так ска­зать, «от­стра­ни­ли». «Ухва­ти­лись» за его стар­ше­го сына Ев­ге­ния, мо­е­го стар­ше­го бра­та. И это, без­услов­но, ска­за­лось на здо­ро­вье отца – он очень силь­но пе­ре­жи­вал.

– «Ухва­ти­лись за сына» – это вы про тра­ги­че­ский слу­чай, ко­гда во вре­мя ве­че­рин­ки на да­че Ду­на­ев­ско­го по­ги­бла де­ву­шка?

– Имен­но. Тем бо­лее что сам Же­ня был до­ста­то­чно ко­свен­ным уча­стни­ком той да­чной исто­рии. Но там были так на­зыва­е­мые де­ти-ма­жо­ры – зо­ло­тая мо­ло­дёжь то­го вре­ме­ни. Скан­дал ра­зду­ли, пу­сти­ли слух, что на да­че зна­ме­ни­то­го ком­по­зи­то­ра тво­ри­тся бог зна­ет что, а са­мо­го Же­ню Ду­на­ев­ско­го яко­бы по­са­ди­ли за изна­си­ло­ва­ние и да­же чуть ли не рас­стре­ля­ли… Ко­не­чно, па­пу це­пля­ли за всё то­гда, за что мо­жно было за­це­пи­ться. В ре­зуль­та­те он умер до­воль­но мо­ло­дым, в 55 лет, в об­щем­то, от ба­наль­но­го при­сту­па ише­ми­че­ской бо­ле­зни – сер­де­чной не­до­ста­то­чно­сти, при ко­то­рой его се­го­дня спо­кой­но бы выта­щи­ли. При­хва­ти­ло серд­це, а до­ма, как на­зло, не было ни­ко­го. Он про­сто не смог до­тя­ну­ться до ле­кар­ства. Но и по­сле смер­ти его не оста­ви­ли в по­кое – в на­ро­дных мас­сах по­том дол­го жи­ла спле­тня, мол, Иса­ак Ду­на­ев­ский не выдер­жал по­зо­ра и по­кон­чил жизнь са­мо­у­бий­ством. Впро­чем, та­кие

спле­тни бро­ди­ли в основ­ном по ни­зам. Тем, кто близ­ко знал отца, да­же в го­ло­ву не мо­гло при­йти, что он мог уй­ти из жи­зни по соб­ствен­ной во­ле.

– А ко­му и чем он ме­шал? За­чем по­над­о­би­лось ра­спу­скать спле­тни? Тем бо­лее ко­гда ком­по­зи­то­ра уже нет в жи­вых…

– Ду­маю, что это за­висть! За­висть к ба­лов­ню су­дьбы – к «со­вет­ско­му Мо­цар­ту», как его на­зыва­ли. Дух-то его жи­вёт. Прои­зве­де­ния испол­ня­ю­тся… Ну что вы! Че­ло­ве­че­ская за­висть – это «нор­маль­ное» яв­ле­ние во все вре­ме­на. При­чём чем че­ло­век бо­лее та­лан­тлив и та­лант его открыт всем, тем боль­ше это вызыва­ет озло­бле­ния, не­при­я­тия. И все­гда так было и бу­дет. К со­жа­ле­нию!

– Кста­ти, ваш сво­дный брат Ев­ге­ний силь­но по­стра­дал из-за той исто­рии. Ка­за­лось бы, бле­стя­ще окон­чил «Су­ри­ков­ку», как ху­до­жник по­да­вал боль­шие на­де­жды, и вдруг вся ка­рье­ра по­шла под откос – за всю жизнь ни одной пер­со­наль­ной вы­став­ки.

– Ка­рье­ра – да, была силь­но под­пор­че­на. И плюс ска­за­лось, ко­не­чно, то, что Же­ня был сов­сем не бо­ец по жи­зни. Он не за­хо­тел бо­ро­ться! Де­нег на без­бе­дное су­ще­ство­ва­ние ему хва­та­ло. Ведь па­па очень мно­го оста­вил по­сле се­бя, и боль­шую часть как стар­ше­му и за­кон­но­му сыну – ему. По­это­му Же­ня про­жил всю свою жизнь, осо­бо не тре­во­жась о за­ра­бо­тках. И это то­же, я счи­таю, в ка­кой-то сте­пе­ни по­ме­ша­ло ему ре­а­ли­зо­ва­ться в твор­че­стве.

– Вы хо­ти­те ска­зать, что Иса­ак Ду­на­ев­ский был бо­гат? Ра­зве это было во­змо­жно в СССР?

– Отец был чре­звычай­но со­сто­я­тель­ным. Да­же по ныне­шним мер­кам. Он вхо­дил в чи­сло 10 – 20 твор­че­ских лю­дей, ко­то­рым «ра­зре­ша­лось» быть бо­га­тыми. Сре­ди них были, на­при­мер, Сер­гей Ми­хал­ков, из пи­са­те­лей – Ва­лен­тин Ка­та­ев, Ми­хаил Шо­ло­хов, из ре­жис­сёров – Гри­го­рий Але­ксан­дров… Дру­гое де­ло, что они не мо­гли это исполь­зо­вать, как это мо­жно исполь­зо­вать се­го­дня, к при­ме­ру, ку­пив се­бе ши­кар­ный осо­бняк в Лон­до­не. Но вну­три стра­ны они были очень со­сто­я­тель­ными.

– Это прав­да, что по­сле его смер­ти при­шлось до­би­ва­ться офи­ци­аль­но­го при­зна­ния вас сыном Ду­на­ев­ско­го?

– Да. Не­смо­тря на то что по­сле­дние 15 лет па­па и ма­ма жи­ли вме­сте (и об этом зна­ли все!), офи­ци­аль­но он с пре­жней же­ной ра­зве­дён не был, а по за­ко­нам тех лет же­на­тым не ра­зре­ша­ли ре­ги­стри­ро­вать вне­бра­чных де­тей. По­это­му в мо­ём сви­де­тель­стве о ро­жде­нии дол­гое вре­мя в гра­фе «отец» сто­ял про­черк. И для то­го, что­бы ме­ня при­зна­ли сыном Ду­на­ев­ско­го, да­же по­тре­бо­ва­лось спе­ци­аль­ное по­ста­нов­ле­ние Со­ве­та ми­ни­стров СССР.

– «Фа­миль­ные» не­при­я­тно­сти ко­сну­лись вас ли­чно в даль­ней­шем?

– Сла­ва Бо­гу, нет. Во-пер­вых, я то­гда был сов­сем ма­лень­ким. Во-вто­рых, ме­ня сра­зу взя­ли под своё крыло со­ра­тни­ки отца, ко­то­рым он сам по­мо­гал по жи­зни, – Марк Фрад­кин, Ти­хон Ни­ко­ла­е­вич Хрен­ни­ков, Ан­дрей Эшпай, Дми­трий Ка­ба­лев­ский… Эти лю­ди не толь­ко мои учи­те­ля, но и про­сто мои «крёстные отцы». Они по-на­сто­я­ще­му ме­ня при­гре­ли и в даль­ней­шем по­мо­га­ли мне.

«опус №1. По­свя­ща­е­тся Мо­ей до­ро­гой Ма­мо­чке»

– Мно­гие со­сто­яв­ши­е­ся ком­по­зи­то­ры ино­гда го­во­рят при­мер­но так: «Если бы не было Мо­цар­та, Бе­тхо­ве­на, Ба­ха или Рос­си­ни – не было бы ме­ня». Если бы Иса­ак Ду­на­ев­ский не был ва­шим отцом, кем бы вы мо­гли стать?

– Как изве­стно, исто­рия не лю­бит со­сла­га­тель­но­го на­кло­не­ния. Но из всех во­змо­жных ва­ри­ан­тов, ко­то­рые по­яв­ля­лись в мо­ем дет­стве, по­жа­луй… На­при­мер, шо­фёром! В мо­ем дет­стве был пе­ри­од, ко­гда я был ди­ко влю­блён в ма­ши­ны и мне нра­ви­лось кру­тить ба­ран­ку. Ещё мог стать спортс­ме­ном. Ме­ня тя­ну­ло все­гда в спорт и тя­нет до сих пор, не­смо­тря на со­ли­дный уже во­зраст. Я играю мно­го лет в тен­нис, лю­блю играть в фут­бол. И сей­час, если кто­то пре­дло­жит, с удо­воль­стви­ем по­го­няю мяч! А в дет­стве я и в во­лей­бол играл, и в ба­скет­бол, и в хок­кей, и лёг­кой атле­ти­кой за­ни­мал­ся. Прав­да, всем этим я был выну­жден за­ни­ма­ться тай­но…

– По­че­му тай­но? – В се­ми­ле­тнем во­зра­сте у ме­ня обна­ру­жи­ли по­рок серд­ца. На са­мом де­ле это была та­кая до­ста­то­чно по­пу­ляр­ная вра­че­бная ошиб­ка в то вре­мя – во­зра­стной шу­мок в серд­це ре­бён­ка сра­зу при­ни­ма­ли за по­рок. И на­чи­на­ли не­ме­длен­но «ле­чить», то есть обе­здви­жи­вать, за­став­лять со­блю­дать по­стель­ный ре­жим и т. д. То­чно так было со мной. Мне ка­те­го­ри­че­ски за­пре­ти­ли лю­бые фи­зи­че­ские на­груз­ки. Но я был не­по­слу­шный, по­это­му по­ти­хо­не­чку хо­дил в спор­тив­ные се­кции. При­чём – выну­жден­но – в ра­зные. Ведь в одной се­кции я дол­го оста­ва­ться не мог – ра­но или по­здно я дол­жен был при­но­сить ме­ди­цин­скую справ­ку, что здо­ров как бык, ко­то­рой у ме­ня, ра­зу­ме­е­тся, не было. Я «тя­нул ре­зи­ну», ме­ня выго­ня­ли, и я пе­ре­хо­дил в дру­гую се­кцию. Та­ким обра­зом я одо­лел не­сколь­ко ви­дов спор­та. (Сме­ётся.) И да­же по­лу­чал высо­кие ра­зря­ды! А по­том к 14 го­дам вра­чи опре­де­ли­ли, что ни­ка­ко­го по­ро­ка нет. И ни­ко­гда не было.

– За­дам во­прос по-дру­го­му. Вы мо­гли ком­по­зи­то­ром не стать?

– Спо­кой­но! Лет в пять-шесть я за­ни­мал­ся му­зыкой, а по­том не за­хо­тел. Ста­ло ску­чно, мне было лень ра­зу­чи­вать чу­жие прои­зве­де­ния. И отец не стал ме­ня «на­си­ло­вать» – он счи­тал, что сил­ком в про­фес­сию не втол­кнёшь. Он ска­зал: «Эх, ни­че­го не по­лу­чи­тся. Пусть уж лу­чше игра­ет в фут­бол, как все!» По боль­шо­му счёту я стал за­ни­ма­ться му­зыкой толь­ко на один­над­ца­том го­ду жи­зни, ко­гда его уже не ста­ло. Вот тут мне вдруг стра­шно это­го за­хо­те­лось. Са­мо­му! И это по­лу­чи­лось есте­ствен­но, са­мо со­бой. По­это­му, я ду­маю, на ме­ня со­вер­шен­но не пов­ли­я­ла про­фес­сия ро­ди­те­ля. Я с та­ким же успе­хом мог стать, на­при­мер, ба­ле­тным, по­то­му что моя ма­ма, Зоя Па­шко­ва, была ба­ле­ри­ной. Но ме­ня же ни­кто не от­дал в хо­ре­о­гра­фи­че­ское учи­ли­ще!

– А мысли та­кие у ма­мы были?

– Да и не было! И у ме­ня, кста­ти, по отно­ше­нию к моим де­тям нет ни­ка­ких мыслей. Пусть се­бя во всём, что хо­че­тся, про­бу­ют!

– При­зна­йтесь, ко­му была по­свя­ще­на пер­вая ва­ша ме­ло­дия.

– Ма­ме! У ме­ня до сих пор хра­ни­тся кар­то­но­чка, кра­си­во оформ­лен­ная, с облож­кой, ко­то­рую я сам сде­лал, мо­жно ска­зать, свои­ми ру­ка­ми. На­пи­са­но: «Две ма­лень­кие пье­сы для фор­те­пи­а­но». Пом­ню, одна на­зыва­лась «Ма­лень­кий вальс». При­пи­са­но: «Опус №1. По­свя­ща­е­тся мо­ей до­ро­гой ма­мо­чке». Мне то­гда было лет де­вять.

– А вы са­ми ве­ри­те в ге­ны, на­след­ствен­ность?

– Ве­рю! Толь­ко неи­зве­стно, ка­ким обра­зом это про­яв­ля­е­тся. Мо­жет, в сле­ду­ю­щем по­ко­ле­нии. Или че­рез два… Ни­кто это­го не мо­жет знать то­чно.

– Вспо­ми­ная об отце, вы го­во­ри­ли, что пре­жде все­го за­пом­ни­ли его тем­пе­ра­мен­тным, остро­ум­ным, ве­сёлым, с чре­звычай­но по­ло­жи­тель­ной энер­ге­ти­кой и очень ра­бо­то­сп­осо­бным, по-на­сто­я­ще­му влю­блён­ным в жизнь...

– Ещё па­па фан­та­сти­че­ски умел лю­бить – его отно­ше­ния с ма­мой по­ра­жа­ли ме­ня пыл­ко­стью и све­же­стью чувств. Ро­ди­те­ли по­сто­ян­но дер­жа­лись за ру­ки, це­ло­ва­лись – на­блю­дать это было уди­ви­тель­но. Это одно из яр­чай­ших моих дет­ских во­спо­ми­на­ний.

– Как счи­та­е­те, что вам пе­ре­да­лось от не­го?

– На­вер­ное, пе­ре­да­ю­тся ка­кие-то об­щие чер­ты ха­ра­кте­ра – и пло­хие, и хо­ро­шие. Из хо­ро­ших я бы выде­лил то, что я то­же до­ста­то­чно опти­ми­сти­чно отно­шусь к жи­зни, все­гда по­ло­жи­тель­но за­ря­жен на всё, что де­лаю, по­то­му что без по­зи­тив­но­го за­ря­да, ско­рее все­го, ни­че­го хо­ро­ше­го не со­зда­шь. И всех окру­жа­ю­щих по­на­ча­лу (по­рой не по­до­зре­вая по­дво­ха) во­с­при­ни­маю исклю­чи­тель­но в роз­о­вых то­нах. Из пло­хих – то, что я всю жизнь про­шёл та­ким… че­ре­счур уж лю­бве­о­биль­ным. (Сме­ётся.)

– Ра­зве это ми­нус? – С одной сто­ро­ны – хо­ро­шо. С дру­гой – не­кое ра­спыле­ние сил и энер­гии. Во всём – и в ли­чной жи­зни, и в твор­че­стве. Так что, ду­маю, что здесь боль­ше ми­нус.

«Эти глу­пые Пе­сен­ки ни­кто ни­ко­гда не За­по­ёт!»

– Бле­стя­щий ме­ло­дист и ком­по­зи­тор­ли­рик Ген­на­дий Глад­ков на­чи­нал свою му­зыкаль­ную ка­рье­ру с то­го, что играл на ак­кор­де­о­не «Мур­ку» дру­зьям-уго­лов­ни­кам. Как на­чи­на­ли вы?

– Вот вы спро­си­ли, что я уна­сле­до­вал от отца. Одно об­щее я знаю то­чно: он на­чи­нал как се­рьёзный ком­по­зи­тор, пи­сал сим­фо­нии, ба­ле­ты, но по­том ушёл в ки­но и му­зыкаль­ный те­атр. И у ме­ня та же исто­рия. Я окон­чил те­о­ре­ти­ко-ком­по­зи­тор­ский фа­куль­тет Мо­сков­ской кон­сер­ва­то­рии. (О чём, есте­ствен­но, не жа­лею: му­зыкант без ака­де­ми­че­ско­го обра­зо­ва­ния – не­пол­но­цен­ный му­зыкант!) В мо­ло­до­сти я то­же пи­сал се­рьёзную му­зыку – кан­та­ты, со­на­ты, ци­клы ро­ман­сов, хо­ры… Но ме­ня все­гда тя­ну­ло в му­зыку дра­ма­тур­ги­че­скую – в ки­но, те­атр. Я ра­но на­чал ра­бо­тать – в 18 лет. И сра­зу му­зыкаль­ным ру­ко­во­ди­те­лем в эстра­дной сту­дии при МГУ «Наш дом» Мар­ка Ро­зов­ско­го, Ильи Рут­бер­га и Аль­бер­та Аксель­ро­да, отку­да вышли мно­го изве­стных ныне актёров и ре­жис­сёров. Хо­тя все мы были очень мо­ло­дыми: Ро­зов­ско­му было 24 го­да, мне – 18, но для ме­ня это была, ко­не­чно, гран­ди­о­зная шко­ла жи­зни, как бы ска­зал Горь­кий, «мои уни­вер­си­те­ты». Осно­ва основ. Там я на­чал пи­сать пе­сни и мю­зи­клы. Да так актив­но, что до сих пор не мо­гу оста­но­ви­ться.

– На­чи­ная с 1974 го­да один за дру­гим выхо­ди­ли филь­мы с ва­шей му­зыкой. А ко­гда вы по­ня­ли, что вот она – на­сто­я­щая сла­ва?

– Изве­стным ме­ня сде­лал фильм «Д’ар­та­ньян и три му­шке­тёра». То­гда по­сыпа­лись за­ка­зы, пре­дло­же­ния, по­яви­лось те­ле­ви­де­ние… Сра­зу открылись все две­ри!

– Се­го­дня «По­ра-по­ра-по­ра­ду­ем­ся на сво­ём ве­ку» и «Есть в гра­фском пар­ке чёр­ный пруд» – на­сто­я­щие ре­тро­хи­ты. А ведь по­на­ча­лу ва­ши пе­сни, на­вер­ное, ру­га­ли на чём свет стоит?

– У Ильи Иль­фа в «За­пи­сных книж­ках» есть фра­за: «50 лет ру­га­ли. А по­том за это же хва­лить бу­дут!» Ко­не­чно, не всё, что ру­га­ют, по­том хва­лят. Но во вся­ком слу­чае это ча­стое яв­ле­ние. У ме­ня да­же оста­лись ка­кие-то за­ме­то­чки из га­зет «Прав­да», «Со­вет­ская куль­ту­ра», где пи­са­ли, и сре­ди них кри­ти­ки были до­воль­но изве­стные, что «эти глу­пые эстра­дные и по­шло­ва­тые пе­сен­ки Ма­кси­ма Ду­на­ев­ско­го ни­кто ни­ко­гда не за­по­ёт». К сча­стью, к по­до­бной кри­ти­ке я отно­шусь спо­кой­но, с юмо­ром. Боль­ше ре­а­ги­рую на мне­ние моих дру­зей, близ­ких.

– До се­рьёзных цен­зур­ных за­пре­тов не до­хо­ди­ло?

– Ну было не­множ­ко, но это так сме­шно вы­гля­де­ло. Ко­гда, на­при­мер, в без­о­би­дной дет­ской пе­сен­ке «Я – Во­дя­ной» вдруг «на­хо­ди­лись» по­ли­ти­че­ские под­текс­ты. Чуть ли не сам пред­се­да­тель Го­сте­ле­ра­дио СССР Ла­пин ска­зал, мол, «ку­да это они со­бра­лись ле­теть? Не в Израиль ли слу­чай­но?»

– Сер­гей Ге­ор­ги­е­вич Ла­пин во­шёл в исто­рию куль­ту­ры то­го вре­ме­ни – про­сла­вил­ся за­пре­та­ми на твор­че­ство мно­гих яр­ких пев­цов и ком­по­зи­то­ров, ра­зма­гни­чи­ва­ни­ем их за­пи­сей…

– И ме­жду про­чим, сам он был да­ле­ко не глу­пый че­ло­век. Про­сто вре­мя было та­кое. А он был ге­рой сво­е­го вре­ме­ни и ди­тя ре­жи­ма. А по по­во­ду цен­зу­ры и пре­сле­до­ва­ний, зна­е­те… Ко­гда се­го­дня не­ко­то­рые твор­че­ские ли­чно­сти рас­ска­зыва­ют, как их в те го­ды тре­ти­ро­ва­ли и при­жи­ма­ли, из-за че­го они не са­мо­ре­а­ли­зо­ва­лись, я это­му не ве­рю силь­но. Я счи­таю, на­сто­я­щий та­лант прор­вётся при лю­бом ре­жи­ме – будь то во вре­ме­на Рим­ской им­пе­рии или Со­вет­ско­го Со­ю­за. Не­ва­жно – ра­бы или кре­по­стные актри­сы… В СССР всех при­жи­ма­ли так или ина­че. Уж как Сол­же­ни­цына гно­би­ли, из стра­ны выгна­ли. Он всё рав­но остал­ся са­мим со­бой, и его жизнь была пол­на и ин­те­ре­сна. На этом фо­не во­об­ще не­по­ня­тно, на что жа­лу­ю­тся те мел­кие лю­ди, яко­бы при­те­сня­е­мые за пе­сни. Что две стро­чки вам не ра­зре­ши­ли? Это глу­по, не­до­стой­но. И я к та­ким лю­дям отно­шусь со­о­твет­ствен­но. Ну да, были у нас, ко­не­чно, ина­ко­мысля­щие, так ска­зать. Но это сов­сем дру­гая ка­те­го­рия лю­дей. Они все­гда ина­ко­мысля­щие, при всех ре­жи­мах.

– На съём­ках «Трёх му­шке­тёров» со­бра­лась очень дру­жная ком­па­ния – Ба­лон, Бо­яр­ский, Ста­рыгин, о чьих лю­бов­ных и про­чих по­хо­жде­ни­ях без ма­ло­го 40 лет хо­дят ле­ген­ды. Одна из них – как их чуть не по­у­би­ва­ли «ро­га­тые му­жья» в Одес­се и во Льво­ве. Как вы при всей ва­шей лю­бве­о­биль­но­сти не «вли­пли» вме­сте с ни­ми в ка­кую-ни­будь за­хва­тыва­ю­щую дух исто­рию?

– Во-пер­вых, я с ни­ми не­множ­ко по­ту­со­вал­ся, ко­не­чно. А по­том… Актёры – это нем­но­го дру­гая ка­те­го­рия лю­дей. Они пра­кти­че­ски все, осо­бен­но в мо­ло­до­сти, по­зво­ля­ют се­бе та­кие буй­ные выпле­ски, по­то­му что это суть их про­фес­сии. Их фи­зи­ка, их те­ло в этом ну­жда­ю­тся. Всёта­ки моя про­фес­сия бо­лее со­бран­ная, ти­хая. Да и во­спи­та­ние у ме­ня не­множ­ко дру­гое. По­это­му я не стал уча­стни­ком всех этих ор­гий, ко­то­рые то­же во мно­гом при­пи­сыва­ю­тся им. Но то, что де­ву­шки «че­пчи­ки бро­са­ли» при ви­де му­шке­тёров во Льво­ве и в Одес­се, – это факт!

– Ми­хаил Бо­яр­ский рас­ска­зывал: на пи­ке сла­вы был по­двер­жен та­ким ата­кам фа­на­ток, что ино­гда выну­жден был бу­кваль­но при­ме­нять гру­бую муж­скую си­лу – так до­ста­ва­ли. А у вас были неи­сто­вые по­клон­ни­цы?

– Уве­рен: Ми­хаил Сер­ге­е­вич мог при­ме­нить гру­бую муж­скую си­лу по отно­ше­нию к ка­ким-ни­будь урод­кам, ко­то­рые ему на­до­е­да­ли. Но по отно­ше­нию к кра­си­вым де­ву­шкам, я ду­маю, он при­ме­нял сов­сем дру­гую си­лу. (Сме­ётся.) Их то­же было до­ста­то­чное ко­ли­че­ство. А что ка­са­е­тся ме­ня, то у ме­ня та­ких по­клон­ниц не было ни­ко­гда. Я хоть и пу­бли­чный че­ло­век, но строю свои отно­ше­ния с пре­кра­сным по­лом сов­сем по-дру­го­му. И жур­на­ли­сты – вот во­зьми­те на­шу буль­вар­ную прес­су. Она же не пи­шет ни о ка­ких «моих по­хо­жде­ни­ях». Зна­чит, ви­ди­мо, это­го не­ту?! А было бы за что, они быстрень­ко ухва­ти­лись бы.

– Ещё один за­ме­тный этап в ва­шем твор­че­стве – со­з­да­ние ан­сам­бля «Фес-ти­валь». Па­вел Сме­ян мне рас­ска­зывал, как вы ко­ле­си­ли по стра­не, да­вая боль­ше 100 кон­цер­тов в ме­сяц. При­чём пер­вый яко­бы на­чи­нал­ся на рас­све­те в дет­ском са­ду, и де­ти вас слу­ша­ли, «си­дя на гор­шках». Та­кое мо­гло быть?

– (Сме­ётся.) Я ду­маю, что это фан­та­зия. Всё дол­жно обра­стать ле­ген­да­ми. И это то­же одна из них. Про «Фе­сти­валь» мо­гу ска­зать, что мы объе­зди­ли весь Даль­ний Во­сток, были в Си­би­ри, Вол­гу про­е­ха­ли. У нас была мо­щная ком­па­ния и боль­шой успех. Ведь с на­ми и Жан­на Ро­жде­ствен­ская ра­бо­та­ла, и Ири­на По­на­ров­ская, и Ко­стя Ни­коль­ский, и тот же Па­ша Сме­ян.

обма­нул та­тья­ну ли­о­зно­ву

– У ка­ждо­го ма­эстро свой се­крет со­з­да­ния му­зыки. Как пи­ши­те вы?

– Для ме­ня глав­ное – ме­ло­дия. Быва­ет, я пыта­юсь её «ухва­тить за хвост». Ино­гда я её про­сто по­зо­ву: «Да­вай-да­вай, при­хо­ди. Вот сей­час… очень ну­жно!» И она при­хо­дит. Ино­гда не по­лу­ча­е­тся. То­гда я не де­лаю ни­ка­ких уси­лий, по­то­му что знаю: если не при­шла, зна­чит, «не хо­чет». Ме­ло­дия для ме­ня – это не­кая Ко­ро­ле­ва, за ко­то­рой ну­жно по­у­ха­жи­вать не­мно­же­чко, и она ли­бо са­ма за­хо­чет при­йти, ли­бо нет. А выму­чи­вать, выпра­ши­вать? Нет, нель­зя.

– Из этой се­рии исто­рия пе­сни «По­зво­ни мне, по­зво­ни» из филь­ма «Кар­на­вал»? Ведь все­го ва­ми на­пи­са­но было, если не оши­ба­юсь, 25 ва­ри­ан­тов!

– Да! Та­тья­не Ли­о­зно­вой всё вре­мя что-то не нра­ви­лось. В ре­зуль­та­те я ре­шил пой­ти на обман. При­нёс «но­вую му­зыку», она по­слу­ша­ла, на­ко­нец ска­за­ла: «Вот! Это то, что ну­жно! Всё-та­ки я не зря столь­ко вре­ме­ни при­ста­ва­ла к те­бе!» А это был са­мый пер­вый мой ва­ри­ант, ко­то­рый она за­бра­ко­ва­ла. И он во­шёл в кар­ти­ну. По­то­му что был са­мый искрен­ний.

– Как под­ска­зыва­ет ваш опыт – влю­блён­ность по­мо­га­ет твор­че­ству?

– На­вер­ное, всё вли­я­ет. А мо­жет ни­че­го не вли­ять – ся­де­шь где-то в угол­ке по­сре­ди шу­ма и… Эв­ри­ка! Илья Ре­зник мо­жет сесть в угол, взять сал­фе­тку и на­пи­сать на ней сти­хи… На са­мом де­ле спосо­бность к твор­че­ству, к лю­бо­му – это ве­щь, про ко­то­рую мы не мо­жем ни­че­го скла­дно­го при­ду­мать в пла­не на­учных обо­сно­ва­ний. Ли­чно у ме­ня ни­ка­ких «вспо­мо­га­тель­ных» ри­ту­а­лов нет. Про­сто я лю­блю ка­кие-то опре­де­лён­ные ме­ста для это­го. Допу­стим, в за­го­ро­дном до­ме у ме­ня свой ка­би­нет, ко­то­рый я сам свои­ми ру­ка­ми сде­лал. Вот я в не­го лю­блю вой­ти, по­смо­треть на се­мей­ные фо­то­гра­фии, на­строи­ться. Там как-то па­хнет всё так твор­че­ством – для ме­ня…

– Вы ко­гда-ни­будь пи­са­ли му­зыку на спор?

– На спор не пи­сал, но был та­кой слу­чай. Одна­жды мой со­ав­тор по­эт Ле­о­нид Дер­бе­нёв го­во­рит: «Зна­е­шь, Слав­ка До­брынин мне ска­зал, мол, Ма­ксим Ду­на­ев­ский – в об­щем, хо­ро­ший ком­по­зи­тор, но хи­та-то на­пи­сать не мо­жет». А у ме­ня к то­му вре­ме­ни дей­стви­тель­но не было ни­че­го та­ко­го. Пом­ню, что ме­ня это чуть-чуть за­де­ло, и мо­жет, это то­же по­слу­жи­ло им­пуль­сом: а че­го же мне не на­пи­сать хи­ты? Кста­ти, я как-то До­брыни­ну рас­ска­зал эту исто­рию. Он очень сме­ял­ся: «Я Дер­бе­нёву та­ко­го не го­во­рил. По-мо­е­му, он те­бя спе­ци­аль­но ре­шил спро­во­ци­ро­вать».

– Из 200 своих пе­сен ка­кие бы без­о­го­во­ро­чно за­не­сли в свой «хит-па­рад Ма­кси­ма Ду­на­ев­ско­го»?

– Я бы на­звал не­ко­то­рые, за ко­то­рые ни­ко­гда не стыдно. Сре­ди них пе­сни к одной из лю­би­мых моих кар­тин «Мэри Поп­пинс» – «Ве­тер пе­ре­мен», «Не­по­го­да»… Мне очень до­ро­ги «Ах, этот ве­чер!», «Все прой­дёт». Мно­гие из них на­пи­са­ны сов­ме­стно с по­тря­са­ю­щи­ми по­эта­ми На­у­мом Оле­вым, Ле­о­ни­дом Дер­бе­нёвым, Юри­ем Ря­шен­це­вым. Это, в об­щем, пе­сни не толь­ко ли­ри­че­ские, это и фи­ло­со­фские – в них есть но­ви­зна, смысл, со­дер­жа­ние. Их не так мно­го, но за них не стыдно.

– Вам не при­хо­ди­лось, по­до­бно Го­го­лю, «сжи­гать» свои тво­ре­ния, по­няв на­у­тро их бе­спо­мо­щность? Или вы пло­хую му­зыку не пи­ше­те?

– По­че­му же, та­кое быва­ет до­ста­то­чно ча­сто. Про­сто тут же её за­бываю, и всё.

– А есть прои­зве­де­ния не­до­о­це­нён­ные, ко­то­рые толь­ко по­том­ки смо­гут по­нять?

– (С иро­ни­ей.) Это толь­ко по­сле смер­ти выя­сни­тся. Отко­па­ют че­го-ни­будь – гля­ди­шь, и оце­нят… У ме­ня есть одна ро­ко­пе­ра, на­зыва­е­тся она «Со­ло­мея – ца­рев­на иу­дей­ская», ко­то­рая шла в очень ко­ро­ткий, не­у­да­чный пе­ри­од на­шей исто­рии куль­ту­ры – в на­ча­ле 1990-х – и дав­но ни­где не идёт. Ду­маю, её мо­гут пе­ре­о­це­нить – это одно из лу­чших моих со­чи­не­ний. Ро­ди­лась не в то вре­мя!

ко­ря­вень­ко По­ю­щая По­пса

– Сей­час вы ред­ко пи­ше­те для эстра­ды. Не впи­сыва­е­тесь в шоу-би­знес XXI ве­ка?

– А за­чем? Ко­гда-то я, на­при­мер, очень стыдил­ся сво­ей пе­сни «Го­род­ские цве­ты», счи­тая её сли­шком ка­ба­цкой. Но по срав­не­нию с тем, что по­яви­лось на эстра­де по­том, она ока­за­лось про­сто… клас­си­кой Мо­цар­та. (Сме­ётся.) Не хо­чу упо­до­би­ться ста­ро­му брю­зжа­ще­му че­ло­ве­ку, не вру­ба­ю­ще­му­ся в те­му, но для то­го, что­бы на­пи­сать хит то­го фор­ма­та, ко­то­рый сей­час во­стре­бо­ван, ни та­лан­та, ни ма­стер­ства не ну­жно.

– Пом­ни­те, ге­рой Сер­гея Мар­тин­со­на в ста­рой со­вет­ской кар­ти­не «Ан­тон Ива­но­вич сер­ди­тся» утвер­ждал: «Му­зыку ну­жно не со­чи­нять, а изо­бре­тать!»

– Вот-вот. Му­зыку «изо­бре­та­ют» мно­гие. Вся се­го­дня­шняя по­пса, на­при­мер, –

это же изо­бре­тён­ная му­зыка, не со­чи­нён­ная. Че­ло­век са­ди­тся к ком­пью­те­ру и на­чи­на­ет «кон­струи­ро­вать» да­же не из «кир­пи­чи­ков», а из уже го­то­вых бло­ков. И это кон­стру­кция! По­это­му в му­зыке сей­час «жи­вых» прои­зве­де­ний по­чти нет. Всё осталь­ное де­ла­ют бе­ско­не­чные ра­дио-, те­ле­эфи­ры и ро­та­ция. Пред­став­ля­е­те, за ка­кой ко­ро­ткий срок уда­лось испор­тить вку­сы на­ших лю­дей до та­кой сте­пе­ни, что у нас уже Стас Ми­хай­лов и Еле­на Ва­ен­га ста­но­вя­тся ку­ми­ра­ми?! Очень ко­ря­вень­ко по­ю­щие и неи­зве­стно что. Хо­тя объя­сне­ние здесь мо­жно най­ти – по­пса на­до­е­ла всем уже до смер­ти! Так на об­щем фо­не они вы­гля­дят дей­стви­тель­но «бо­лее со­ли­дно», я бы ска­зал. Но что­бы вот так уму­дри­ться испор­тить вку­сы…

– Се­го­дня яр­кие, силь­ные испол­ни­те­ли, по-ва­ше­му, есть?

– Со­о­твет­ствен­но, и испол­ни­те­лей нет. Не­ко­то­рые очень хо­ро­шие испол­ни­те­ли пыта­ю­тся выпор­хнуть из мю­зи­клов, та­кие как Све­ти­ко­ва, Гу­се­ва, Лан­ская, Ма­кар­ский и дру­гие. Они не толь­ко хо­ро­шие испол­ни­те­ли, они ещё пре­кра­сные актёры к то­му же. Вот, мо­жет, от­ту­да мо­жно ждать при­то­ка се­рьёзных ли­чно­стей. Но из лю­бой «фа­бри­ки звёзд» (я имею в ви­ду не пе­ре­да­чу, а яв­ле­ние шоу-би­зне­са как та­ко­вое), ко­не­чно, ни­че­го пу­тно­го не мо­жет вый­ти.

– В своё вре­мя вы открыли та­лан­ты по­ю­щих Бо­яр­ско­го, Ка­ра­чен­цо­ва... Вы все­гда пи­ши­те кон­кре­тно для ко­го-то?

– Это са­мое глав­ное! Я все­гда пи­шу кон­кре­тно для ко­го-то. На­при­мер, мю­зикл «Ма­та Ха­ри: Лю­бо­вь и шпи­о­наж» был на­пи­сан спе­ци­аль­но для Ла­ри­сы До­ли­ной.

– Кста­ти, лет 10 на­зад вышел по­тря­са­ю­щий мю­зикл «Ве­сёлые ре­бя­та» с му­зыкой отца и сына Ду­на­ев­ских. Там бли­ста­ли Дми­трий Ха­ра­тьян и Ири­на Апе­кси­мо­ва. По­че­му он ши­ро­ко не по­шёл?

– Очень тру­ден этот жанр. По­че­му? С одной сто­ро­ны, у нас при­жи­лась ан­тре­при­за. С дру­гой – есть го­су­дар­ствен­ные те­а­тры, жи­ву­щие на до­та­ци­он­ные день­ги и день­ги спон­со­ров. А вот ме­жду ни­ми на­хо­ди­тся мю­зикл, ко­то­рый не мо­жет быть та­ким же де­шёвым, как ан­тре­при­за, где из де­ко­ра­ций за­ча­стую одна про­стыня, две кар­тон­ки и для пе­ре­е­зда из го­ро­да в го­род до­ста­то­чно одно­го че­мо­дан­чи­ка. Мю­зикл – это обя­за­тель­но жи­вой ор­кестр, се­рьёзные де­ко­ра­ции, ши­кар­ные ко­стю­мы, ка­че­ствен­ный свет, звук... Он – до­ро­гой про­дукт! И он кон­ку­рен­ции не выдер­жи­ва­ет. Все го­во­рят: «А по­че­му у нас не при­жи­ва­е­тся мю­зикл?» А по­то­му что рав­ных усло­вий нет.

– Но это же вам не ме­ша­ет про­дол­жать пи­сать к ним му­зыку? Сей­час в Мо­скве и по всей стра­не идут ва­ши «Мэри Поп­пинс», «Алые па­ру­са», «Ле­ту­чий ко­рабль», «Алень­кий цве­то­чек», «Три му­шке­тёра», «Днев­ник аван­тю­ри­ста» по ко­ме­дии Остров­ско­го «На вся­ко­го му­дре­ца до­воль­но про­сто­ты». В сен­тя­бре про­шла пре­мье­ра «Эзо­па»…

– Всё рав­но де­лать-то что-то на­до! Да, и ки­но у нас се­го­дня то­же в де­рьме, но если не бу­дем сни­мать, то во­об­ще ни­ка­ко­го не бу­дет. Во­об­ще мю­зикл, му­зыкаль­ный те­атр – это та область, ко­то­рой я хо­чу по­свя­тить се­бя ма­кси­маль­но. Сей­час мне это ин­те­ре­сно боль­ше все­го!

– Если че­стно, хо­тя бы изред­ка не тя­нет изме­нить лю­би­мо­му жан­ру, на­пи­сать ра­псо­дию или сим­фо­нию?

– А я, кста­ти, до сих пор ино­гда этим ба­лу­юсь! Не­сколь­ко лет на­зад я на­пи­сал боль­шую кан­та­ту «Ра­дуй­ся солн­цу» на ста­ро­рус­ские и цер­ков­ные ду­хов­ные текс­ты: для сим­фо­ни­че­ско­го ор­ке­стра, хо­ра и трёх со­ли­стов – ба­са, со­пра­но и рок-пев­ца. Кан­та­та была испол­не­на во Псков­ском крем­ле на 1200-ле­тии Пско­ва при 6-тыся­чном ско­пле­нии на­ро­да, име­ла боль­шой успех. Так что быва­ют та­кие у ме­ня «оза­ре­ния».

клуб ЖЁН ду­на­ев­ско­го

– Так и хо­че­тся спро­сить: ка­кие жен­щи­ны вас прив­ле­ка­ют? И где вы их, та­ких яр­ких, кра­си­вых, та­лан­тли­вых, на­хо­ди­те?

– Они на­хо­дя­тся са­ми. На­при­мер, с Ма­ри­ной, мо­ей ныне­шней су­пру­гой, нас по­зна­ко­ми­ли. Это было в кон­це апре­ля 1999 го­да на дне ро­жде­ния ди­ре­кто­ра го­сти­ни­цы «Рэдис­сон Сла­вян­ская». А в осталь­ных слу­ча­ях… Всё было по-ра­зно­му. И они все ра­зные.

– Не­у­же­ли ни­че­го об­ще­го нет – ни вне­шне, ни вну­трен­не?

– Ма­ло! Прав­да, у всех есть что-то об­щее с мо­ей ма­мой. Ведь связь ме­жду ма­те­рью и сыном – силь­ней­шая в ми­ре, и из муж­чи­ны этот «эди­пов» ком­плекс ни­ко­гда не выхо­дит до кон­ца. Сло­вом, лю­би­мая жен­щи­на чуть-чуть дол­жна быть ма­мой, чуть-чуть – лю­бов­ни­цей, чуть-чуть – хо­зяй­кой… Всем по чу­тьчуть! Но в одном ли­це.

– В му­зыкаль­ной гра­мо­те се­мь нот. У вас – ров­но се­мь жён. Слу­чай­ное сов­па­де­ние?

– (Хохо­чет.) Кста­ти, вы мне пер­вый об этом ска­за­ли, та­кое открытие со­вер­ши­ли! Во­змо­жно, во­сьмой по­это­му и не бу­дет! Я дей­стви­тель­но счи­таю, что это мой сча­стли­вый брак «на всю остав­шу­ю­ся жизнь».

– Вы со­хра­ни­ли хо­ро­шие отно­ше­ния со все­ми свои­ми быв­ши­ми. Как вам уда­лось то, что не уда­ётся по­чти ни­ко­му из пу­бли­чных лю­дей?

– Тру­дно отве­тить одно­зна­чно. Я ду­маю, что это ско­рее дан­ность при­ро­дная – так тя­нет, так ду­ша зо­вёт. Так да­же из эгои­сти­че­ских со­обра­же­ний – лу­чше и ком­фор­тнее в жи­зни. Я ни­ко­гда не го­во­рил пло­хо ни об одной из своих быв­ших жен­щин. Ни­ко­гда не де­лил ни с кем иму­ще­ства. Ухо­дил – и на­чи­нал жизнь с ну­ля. На­вер­ное, в этом одна из при­чин, что они не толь­ко со мной ров­ные отно­ше­ния под­дер­жи­ва­ют, но и ме­жду со­бой дру­жат, об­ща­ю­тся! С лёг­кой ру­ки На­та­ши Ан­дрей­чен­ко по­яви­лось да­же шу­тли­вое выра­же­ние: «По­ра со­здать Клуб жён Ду­на­ев­ско­го.

– Вы едва ли не един­ствен­ный из на­ших ком­по­зи­то­ров, чья му­зыка зву­чит в не­сколь­ких гол­ли­вуд­ских филь­мах. В чём Аме­ри­ка пов­ли­я­ла на вас как на му­зыкан­та?

– Я про­жил в Лос-ан­дже­ле­се де­вять лет и мно­го там че­го по­ви­дал. Ра­бо­тал на рус­ском те­ле­ви­де­нии, пи­сал му­зыку к филь­мам и шоу в Атлан­тик-си­ти. Го­во­рить, что в США я имел шум­ный успех, не бу­ду, как это де­ла­ют мно­гие, кто во­зв­ра­ща­е­тся. Ра­бо­тал на хо­ро­шем про­фес­си­о­наль­ном уров­не. Для ме­ня Аме­ри­ка – это пре­жде все­го их те­хно­ло­гии, со­вер­шен­но дру­гие отно­ше­ния вну­три твор­че­ских кол­ле­кти­вов. Они бо­лее жёс­ткие и бо­лее кон­кре­тные, то­чные – не­ва­жно, в му­зыке или в ки­но. Те­хно­ло­ги­че­ски там дей­стви­тель­но дру­гой ка­че­ствен­ный уро­вень! И это стои­ло пе­ре­нять. По­это­му, вер­нув­шись сю­да, и я, и Са­ша Жур­бин, и дру­гие, кто там ра­бо­тал, ста­ра­ем­ся выстроить свои отно­ше­ния с ре­жис­сёра­ми и ки­но­шным окру­же­ни­ем пра­виль­нее. Ска­жу вам че­стно: по­ка это боль­ших тру­дов стоит и пло­хо при­жи­ва­е­тся.

– Мо­же­те на­звать са­мый тя­жёлый мо­мент в ва­шей аме­ри­кан­ской одис­сее?

– Мы там пыта­лись со­здать шоу-те­атр с ре­сто­ра­ном – в Шта­тах та­кие пред­став­ле­ния на­зыва­ю­тся дин­нер-шоу. Один из моих дру­зей ку­пил гро­ма­дное по ра­зме­рам за­ве­де­ние с хо­ро­шей сце­ной. Мы его хо­ро­шо офор­ми­ли, сде­ла­ли звук, свет… Пыта­лись на­ла­дить этот би­знес, но, ко­не­чно, с на­шим рос­сий­ским по­ни­ма­ни­ем би­зне­са мы не смо­гли одо­леть тру­дно­сти, а тру­дно­сти были про­сто ужа­са­ю­щие. Ведь в тот мо­мент на это было бро­ше­но всё – и здо­ро­вье, и день­ги, и вре­мя. По­это­му по­рою при­хо­ди­лось ме­ло­чь счи­тать по кар­ма­нам… Бу­кваль­но!

– По­че­му не за­хо­те­ли оста­ться на за­о­ке­ан­ской «фа­бри­ке грёз»?

– Хо­тел! Но ду­ша и ра­бо­та по­зва­ли сю­да. А те­перь на пен­си­он­ный ка­кой-то пе­ри­од, мо­жет быть, сно­ва в Аме­ри­ку по­е­ду… Я то­чно так же ску­чаю и по лю­би­мым аме­ри­кан­ским ме­стам то­же.

– У вас че­тве­ро де­тей. Есть на­де­жда, что кто-ни­будь из них про­дол­жит ди­на­стию ком­по­зи­то­ров Ду­на­ев­ских?

– Един­ствен­ный шанс – моя стар­шая до­чка Али­на. Она жи­вёт в Па­ри­же, там ор­га­ни­зо­ва­ла рок-груп­пу. Пи­шет му­зыку, по­ёт, аран­жи­ру­ет. Моё мне­ние: она та­лан­тли­ва. И при уда­чных сте­че­ни­ях об­сто­я­тельств из неё мо­жет вый­ти толк. Хо­тя до­би­ться успе­ха за ру­бе­жом очень сло­жно… А боль­ше – ни­кто! Стар­ший сын, Ми­тя, по­да­вал на­де­жды, у не­го боль­шие спосо­бно­сти – и му­зыкаль­ные, и актёр­ские. Да­же ка­кое-то вре­мя в гол­ли­вуд­скую актёр­скую шко­лу хо­дил. Но при­нял ре­ше­ние по­свя­тить се­бя на­сто­я­ще­му муж­ско­му де­лу – он фи­нан­сист, ра­бо­та­ет в кру­пной швей­цар­ской ком­па­нии. Сре­дняя до­чь, Ма­ша, ви­ди­мо, от­даст се­бя те­а­тру. А млад­шая, По­ли­на, игра­ет в те­а­траль­ной сту­дии при Дет­ском му­зыкаль­ном те­а­тре и го­во­рит, что хо­чет стать ар­тис­ткой. По­смо­трим!

– А ваш за­кон – ней­тра­ли­тет? – Аб­со­лю­тный.

– Рань­ше на во­прос, как про­во­ди­те сво­бо­дное вре­мя, вы отве­ча­ли: «Вод­ка, пла­ва­ние, тен­нис. И ни­че­го боль­ше!» А сей­час что отве­ти­те?

– Да то же са­мое. Это же ве­щи ве­чны-е! Ну, есте­ствен­но, се­мья всё-та­ки к это­му при­бав­ля­е­тся. Но се­мья как раз ме­ша­ет от­дыху. Она же ка­кое-то вре­мя тер­пит, а по­том на­чи­на­ет что-то обя­за­тель­но про­сить, клян­чить, да­вить. По­это­му я не ра­тую за то, что­бы от­дыхать без се­мьи, но имен­но по­это­му я не вклю­чаю её вот в этот пе­ре­чень. А вот тен­нис для ме­ня – это не толь­ко игра и фи­зи­че­ское удо­воль­ствие, но и об­ще­ние, и вре­мя­про­во­жде­ние, и уход от вся­кой ру­ти­ны и ерун­ды – в этот мо­мент у те­бя го­ло­ва аб­со­лю­тно сво­бо­дна. Вод­ка – это не про­сто выпив­ка, а это то­же лю­би­мые дру­зья, с ко­то­рыми ты об­ща­е­шься, де­ли­шься, они на­пол­ня­ют те­бя. Пла­ва­ние для ме­ня – это пре­жде все­го мо­ре. Без не­го я во­об­ще не по­ни­маю, что та­кое от­дых. В го­рах мне неин­те­ре­сно. Лыжи? (Мор­щи­тся.) Я ка­тал­ся на лыжах – ма­кси­мум один-два дня. А вот мо­ре ни­ко­гда не на­до­е­да­ет.

– И по­сле­дний во­прос. Пётр Ильич Чай­ков­ский, выво­дя фор­му­лу успе­ха, ска­зал, что успех – это 10 про­цен­тов ге­ния, 90 – по­те­ния. В ва­шем слу­чае как?

– Аб­со­лю­тно не со­гла­сен с его фор­му­лой. Я бы ска­зал так: 50 про­цен­тов ге­ния, про­цен­тов 10 – 20 по­те­ния, осталь­ное – уда­ча. И все ком­по­нен­ты этой три­а­ды – ва­жней­шие ве­щи. Выпа­ди хо­тя бы один – ре­зуль­та­та не бу­дет.

– Ма­ксим Ду­на­ев­ский – уда­чли­вый че­ло­век?

– Ду­маю, что да! В мо­ей жи­зни есть мо­мен­ты не­сом­нен­но­го ве­зе­ния… Кста­ти, не­дав­но мой друг, один из бо­га­тей­ших лю­дей стра­ны (не бу­ду на­зывать его фа­ми­лию), ска­зал мне: «Зна­е­шь, Ма­ксим, мне в жи­зни ни­ко­гда не ве­зло!» По­сле это­го мне хо­те­лось упасть со сту­ла… (Хохо­чет.) Вот он не счи­та­ет, что его мил­ли­ар­ды – ре­зуль­тат фар­та, счи­та­ет, что всё за­ра­бо­тал кро­вью и по­том. А я, у ко­то­ро­го нет в на­ли­чии и кро­ше­чной до­ли то­го, на­зываю се­бя ве­зу­чим. Со­гла­си­тесь, па­ра­докс! Но глав­ное, что я се­бя та­ко­вым все­це­ло ощу­щаю. n

ма­ксим Ду­на­ев­ский на 23-м фе­сти­ва­ле со­вет­ской пе­сни в зе­лёна-гу­ра. поль­ша. 1987

ма­ксим Ду­на­ев­ский и ми­хаил Бо­яр­ский на кон­цер­те в Честь 70-ле­тия ком­по­зи­то­ра. 2015

ком­по­зи­тор ма­ксим Ду­на­ев­ский на сво­ём Юби­лей­ном кон­цер­те в кон­цер­тном за­ле име­ни п.и. Чай­ков­ско­го в мо­скве. 2015

Юлий Гу­сман, ма­ксим Ду­на­ев­ский, Юджин скотт и Ген­на­дий Бур­бу­лис (сле­ва на­пра­во) – фи­на­ли­сты тен­ни­сно­го тур­ни­ра «Боль­шая шля­па» в рам­ках «куб­ка крем­ля». мо­сква, спорт­ком­плекс «олим­пий­ский». но­я­брь 1993

ма­ксим Ду­на­ев­ский с су­пру­гой ма­ри­ной (спра­ва) и До­че­рью ма­ри­ей на кра­сной До­рож­ке пе­ред по­ка­зом мю­зи­кла ЭНДРЮ ллой­да уэб­бе­ра «при­зрак опе­ры» в мо­сков­ском Двор­це мо­ло­дёжи. 2014

Newspapers in Ukrainian

Newspapers from Ukraine

© PressReader. All rights reserved.