Сте­фа­ник, сто­ле­тие

Zerkalo Nedeli - - ТИТУЛЬНЫЙ ЛИСТ - Олег ВЕРГЕЛИС (Ива­но-фран­ковск)

В 2016-м, по­чти 100 лет на­зад, Ва­си­лий Сте­фа­ник на­пи­сал но­вел­лу «Ма­рия» с по­свя­ще­ни­ем Ива­ну Фран­ко. То бы­ли го­ды Пер­вой ми­ро­вой вой­ны, Сте­фа­ник воз­вра­ща­ет­ся на ма­лую ро­ди­ну в се­ло Ру­сов. Его ду­шу раз­ру­ша­ют тя­же­лое во­ен­ное вре­мя, раз­лу­ка с детьми, по­те­ря близ­ких. Все это — спрес­со­ван­ная боль и за­пе­чен­ная кровь — в «Ма­рии».

Пер­вая ми­ро­вая, 1914-й, про­дол­жи­ла скорб­ный счет его по­те­рям. В 1914-м он те­ря­ет же­ну. Трое де­тей (Юрий, Ки­ри­ло, Се­мен) оста­ют­ся си­ро­та­ми. В серд­це пи­са­те­ля но­ют ра­ны преды­ду­щих тра­ге­дий (смерть ма­те­ри, смерть сест­ры). Все это рас­ша­ты­ва­ет его здо­ро­вье, про­во­ци­ру­ет нев­ра­сте­нию.

Дол­гое вре­мя в на­ча­ле ХХ в. он во­об­ще не мо­жет ничего пи­сать — ска­зы­ва­ет­ся про­кля­тая бо­лезнь.

Пер­вая ми­ро­вая, ко­гда Га­ли­чи­ну ок­ку­пи­ру­ют цар­ские рос­сий­ские вой­ска, при­нуж­да­ет Сте­фа­ни­ка ис­кать спа­се­ния в Ру­со­ве. Поз­же, в 1916-м (год рож­де­ния «Ма­рии»), он уже в Вене.

Вой­на и по­те­ри, раз­лу­ки и бо­лезнь, оче­вид­но, про­во­ци­ру­ют внут­рен­ний взрыв, ко­то­рым и стал но­вый твор­че­ский пе­ри­од ге­ни­аль­но­го про­за­и­ка уже в пе­ри­од Пер­вой ми­ро­вой. В каж­дой зе­ни­це его жен­щин и де­тей, сы­но­вей и му­жей — от­ра­же­ние то­го ад­ско­го вре­ме­ни и буд­то фан­тас­ма­го­ри­че­ская про­ек­ция на вре­ме­на гря­ду­щие. Ска­жем, на то, что про­изой­дет че­рез сто­ле­тие. Ко­гда мно­гим ма­те­рям сно­ва и сно­ва при­дет­ся ждать и опла­ки­вать, сы­но­вьям — во­е­вать и за­щи­щать, а ро­ди­те­лям — па­хать ни­ву и по­ли­вать ее кро­ва­вой сле­зой, при­го­ва­ри­вая, как ста­рый Мак­сим в «Си­нах»: «А ти, ма­ти Бо­жа, будь мой­ов ´аз­ди­нев; ти з своїм си­ном по­се­ре­дині, а ко­ло те­бе Ан­дрій та Іван по бо­ках… Ти да­ла си­на од­но­го, а я двох».

В пре­мьер­ном спек­так­ле «Во­на — Зем­ля» (Ива­но-фран­ков­ский те­атр им. И.фран­ко) на ос­но­ве ма­лой про­зы В.сте­фа­ни­ка, пре­иму­ще­ствен­но пе­ри­о­да Пер­вой ми­ро­вой, как раз и воз­ни­ка­ет ощу­ще­ние, ко­гда за­пла­кан­ные жен­ские гла­за на­ча­ла ХХ в. вгля­ды­ва­ют­ся в дру­гие, та­кие же за­пла­кан­ные гла­за на­ча­ла ве­ка ХХІ. То есть, счи­тай­те, уже на­сто­я­щей, непро­воз­гла­шен­ной «тре­тьей ми­ро­вой».

Два ми­ра, два вре­ме­ни, две вой­ны, две ма­те­ри, две се­мьи, две до­ро­ги схо­дят­ся и рас­хо­дят­ся в этом ме­та­фи­зи­че­ском спек­так­ле. Обра­зу­ют ма­ги­че­ский ри­ту­аль­ный круг, на­хо­дят (эти са­мые ми­ры) свой при­ют не на по­ле, не под стрехой, а в Хра­ме.

Неко­то­рые опа­се­ния, мол, бру­ков­ское «пу­стое про­стран­ство» в от­дель­ных спек­так­лях ино­гда мо­жет пре­вра­щать­ся в «пу­стое ме­сто», во­об­ще не ка­са­ют­ся кон­крет­ной пре­мье­ры (ре­жис­се­ры — Ро­сти­слав Дер­жи­пиль­ский, На­та­лия По­ло­вин­ка). Имен­но здесь, в пу­стом ми­сти­че­ском про­стран­стве Хра­ма, за пол­то­ра ча­са Ма­терь Бо­жья превращается в мать зем­ную, ан­ге­лы небес­ные — в блуд­ных сы­но­вей. А ста­рый Мак­сим (ак­тер Олег Ц¸на), по­пав в про­свет ико­но­ста­са, ино­гда на­пом­нит и са­мо­го От­ца…

Ду­ши ге­ро­ев из но­велл Сте­фа­ни­ка («Моє сло­во», «Ви­во­ди­ли з се­ла», «Марія», «Си­ни», «Діто­ча при­го­да», «Во­на — Зем­ля») на­хо­дят при­ют имен­но в Хра­ме, на ос­нов­ной сцене те­ат­ра (зри­те­ли то­же на сцене). Ведь где еще спря­чешь­ся от бе­ды, от вой­ны, где вы­про­сишь у Ма­те­ри Бо­жьей спа­се­ния для сы­на, где про­пла­чешь свою мо­лит­ву за мир?

Раз­ные но­вел­лы в этом спек­так­ле не на­ни­за­ны оже­ре­льем на жест­кий ком­по­зи­ци­он­ный кар­кас, а объ­еди­не­ны ка­кой-то се­реб­ря­ной па­у­ти­ной. Чем-то неви­ди­мым, хруп­ким и Сце­на из спек­так­ля «Во­на — Зем­ля»

ле­тя­щим. Лиш­нее дви­же­ние, гром­кий вы­пад — и сра­зу что­то рвет­ся. По­то­му что это от­кро­вен­но тихий спек­такль. Как ти­хой яв­ля­ет­ся и мо­лит­ва.

Это так­же непа­фос­ная и ни­ко­им об­ра­зом умыш­ле­но не ак­ту­а­ли­зи­ро­ван­ная по­ста­нов­ка (несмот­ря на па­рал­ле­ли пер­вой и «тре­тьей» ми­ро­вых войн). Ведь один из ре­жис­се­ров спек­так­ля, Ро­сти­слав Дер­жи­пиль­ский, со скеп­си­сом от­но­сит­ся к те­ат­ру, ко­то­рый пред­по­чи­та­ет слиш­ком опе­ра­тив­но ре­а­ги­ро­вать на вы­зо­вы дня. В те­ат­ре не о дне нуж­но за­бо­тить­ся, а о веч­но­сти.

«На­пе­реді її си­ни, і во­на з ни­ми йде на тую Украї­ну, бо во­на, тая Украї­на, пла­че й го­ло­сить за свої­ми дітьми; хо­че, що­би бу­ли всі вку­пі…».

Эти и дру­гие горь­кие от­кро­ве­ния Сте­фа­ни­ка, и еще вне­вре­мен­ные его про­зре­ния, во фран­ков­ском спек­так­ле, по­вто­рюсь, от­да­ле­ны от пуб­ли­ци­сти­че­ской на­ки­пи. Текст на­ме­рен­но не ил­лю­стри­ру­ет­ся бод­ры­ми кар­тин­ка­ми на­сто­я­ще­го. В Хра­ме, где на­шли при­ют быв­шие Сте­фа­ни­ка и на­сто­я­щие, наши, на са­мом де­ле жи­вет не ак­ту­аль­ная мгно­вен­ность, а тре­вож­ное бы­тие.

Здесь ор­га­ни­че­ский прин­цип ре­жис­су­ры — в пе­ре­клю­че­нии с еже­днев­но­го на бы­тий­ное; в пе­ре­хо­де ду­хов­но­го в тра­ге­дий­ный план.

Ка­жет­ся, ис­точ­ни­ком этой поч­вен­но-сим­во­ли­че­ской по­ста­нов­ки яв­ля­ет­ся те­атр ри­ту­а­ла, куль­ту­ра мо­дер­на, ал­хи­мия тран­са (по­след­ним щед­ро на­пол­ня­ет сце­ни­че­скую ис­то­рию На­та­лия По­ло­вин­ка). И ес­ли слиш­ком вы­со­ко и очень дол­го ле­тать во­круг Хра­ма, то, пра­во сло­во, мож­но раз­мыш­лять и над ри­ту­аль­но­стью в те­ат­ре Кур­ба­са, в те­ат­ре Гро­тов­ско­го, Ку­чин­ско­го.

Го­лос, пла­сти­ка, пси­хо­фи­зи­ка, энер­ге­ти­че­ский объ­ем сло­ва Сте­фа­ни­ка — фун­да­мент та­ко­го сце­ни­че­ско­го Хра­ма (в бру­ков­ском пу­стом про­стран­стве, в кон­крет­ном те­ат­ре). Ико­но­стас как сце­но­гра­фи­че­ский об­раз здесь каж­дый раз ста­но­вит­ся жи­вым, а че­ло­век в серд­це та­ко­го ико­но­ста­са дол­жен быть со­бор­ным.

Спек­такль пред­по­ла­га­ет две ли­нии си­муль­тан­но­го дви­же­ния. По­сту­па­тель­ное — бли­же, еще бли­же к зри­те­лю, ко­то­рый то­же в Хра­ме. Ре­верс­ное дви­же­ние — то, что воз­вра­ща­ет ми­ни­ма­ли­сти­че­ское сце­ни­че­ское ви­де­ние к ис­то­кам са­мой при­ро­ды те­ат­ра, ко­то­рая рас­тво­ри­лась еще в об­ряд­но­сти, в ин­сце­ни­ров­ках ре­ли­ги­оз­ных празд­ни­ков.

Ак­те­ры, ге­рои, ду­ши ге­ро­ев — здесь и сей­час — од­но­вре­мен­но паства и мо­на­хи. А на­сто­я­щим Солн­цем (по­сре­ди Хра­ма), во­круг ко­то­ро­го вра­ща­ют­ся раз­ные-раз­ные пла­не­ты, яв­ля­ет­ся Она. Зем­ля, Ма­терь Бо­жья, мать сель­ская. Она ро­жа­ет, она про­во­жа­ет, она опла­ки­ва­ет, она мо­лит­ся. И та­кой цикл ве­чен.

На­та­лия По­ло­вин­ка в этом спек­так­ле, на мой взгляд, со­зда­ет да­же не от­дель­ную роль, не об­раз (об­ра­зы), а еще и осу­ществ­ля­ет опре­де­лен­ную мис­сию. Это, соб­ствен­но, и есть мис­сия ма­те­рин­ско­го солн­ца, во­круг ко­то­ро­го вра­ща­ет­ся мир. Ее вос­хож­де­ние с ико­но­ста­са — ра­ди уте­ше­ния страж­ду­щих; ее ти­хая мо­лит­ва или по­ту­сто­рон­нее прон­зи­тель­ное пе­ние — это плач по сы­но­вьям, ко­то­рые уже ушли, и ко­то­рых она по­сто­ян­но ждет.

Энер­ге­ти­че­ский объ­ем об­ра­за Ма­те­ри, бла­го­да­ря На­та­лии По­ло­вин­ке, — уни­ка­лен и ино­гда да­же непо­сти­жим. Че­рез при­ро­ду ак­три­сы дра­ма­ти­че­ской и ин­ди­ви­ду­аль­ную спе­ци­фи­ку во­ка­лист­ки ми­сти­че­ской, она — Мать и Зем­ля — пре­вра­ща­ет упо­мя­ну­тое бру­ков­ское «пу­стое про­стран­ство» имен­но в храм, на­пол­нен­ный не пу­сто­той, а ее ше­по­том, кри­ком, при­чи­та­ни­ем.

В та­ком спек­так­ле пра­виль­но не преду­смот­ре­ны ни­ка­кие «на­сто­я­тель­ные» ме­та­фо­ры. Здесь за­дей­ство­ва­ны лишь де­ли­кат­ные сим­во­лы.

Ав­то­ров спек­так­ля в их Хра­ме вол­ну­ют не толь­ко сце­ни­че­ские мгно­ве­ния, но и вре­ме­на, се­мей­ные узы, две вой­ны, од­на ве­ра.

Ак­те­ры-чте­цы-мо­на­хи (Алек­сей Гнат­ков­ский, На­деж­да Лев­чен­ко) — спра­ва и сле­ва (на кри­ло­се) — чи­та­ют тек­сты Сте­фа­ни­ка имен­но как мо­лит­ву, как Свя­щен­ное Пи­са­ние. А с икон — к ма­те­ри — ле­тят, как бе­лые го­лу­би, ее де­ти в бе­лых ру­баш­ках. Уже ко­гда она про­во­жа­ет их од­но­го за дру­гим, эти про­во­ды пре­вра­ща­ют­ся в бес­ко­неч­ный ри­ту­ал. На бе­лые ру­баш­ки сы­но­вей ло­жит­ся но­вая чер­ная одеж­да. И она (мать и зем­ля) каж­дый раз как ман­тру по­вто­ря­ет од­ни и те же сло­ва. По­то­му что над бе­лы­ми го­лу­бя­ми ско­ро за­кру­жит чер­ное во­ро­нье (она зна­ет).

«Діти мої, си­ни мої, де ва­ші кіст­ки білі? Я пі­ду поз­би­раю їх і при­не­су на пле­чах до­до­му».

Сто­ле­тие Сте­фа­ни­ка про­дол­жа­ет­ся.

И тем­ной ре­кой пе­ре­те­ка­ет в на­ше нера­дост­ное вре­мя.

Спек­такль «Во­на — Зем­ля», на мой взгляд, — не ин­тер­пре­та­ци­он­ный те­атр (как, ска­жем, у Д.бо­го­ма­зо­ва, ко­гда он изыс­кан­но ин­тер­пре­ти­ру­ет то­го же В.сте­фа­ни­ка), а, ско­рее, те­атр бы­тий­ный, те­атр грун­то­вой, те­атр ин­ту­и­тив­ный, те­атр ри­ту­аль­ный, те­атр ре­ли­ги­оз­ный, те­атр сущ­ност­ный.

В та­ком те­ат­ре на пер­вом плане не ре­жис­сер­ский рас­чет, здесь на аван­сцене — жен­ское серд­це, муж­ская си­ла, дет­ская чи­сто­та.

Ино­гда воз­ни­ка­ет впе­чат­ле­ние, что это так­же очень ин­тим­ный те­атр. И сам спек­такль — как до­ро­гой дет­ский по­да­рок, из­го­тов­лен­ный тре­пет­ны­ми ру­ка­ми ко­му-то са­мо­му род­но­му. Та­кой «ди­то­чий» по­да­рок во вре­мя (и по­сле) спек­так­ля ко­го-то по­буж­да­ет дол­го мол­чать, ко­го-то — ти­хо пла­кать, а ко­го-то — го­во­рить­го­во­рить-го­во­рить, но каж­дый раз все ти­ше и ти­ше…

Newspapers in Russian

Newspapers from Ukraine

© PressReader. All rights reserved.