Снай­пер «Бел­ка»: моя функ­ция — обе­ре­гать

Zerkalo Nedeli - - ТИТУЛЬНЫЙ ЛИСТ - Юлия ВОЛКОДАВ

Снай­пер — од­на из элит­ных ар­мей­ских про­фес­сий, по­кры­тая фле­ром во­ен­ной ро­ман­ти­ки и бо­е­вы­ми бай­ка­ми.

Но ма­ло кто зна­ет, что снай­пер — это тя­же­лая ра­бо­та для лю­дей фи­зи­че­ски и пси­хо­ло­ги­че­ски сверх­стой­ких: под­го­тов­ка к бо­е­во­му вы­хо­ду за несколь­ко су­ток; де­сят­ки ча­сов со­сре­до­то­чен­но­го на­блю­де­ния за це­лью в недви­жи­мой по­зе в жа­ру, лю­тый хо­лод, дождь или снег; во­да — че­рез тру­боч­ку из ре­зер­ву­а­ра снай­пер­ско­го на­плеч­ни­ка; пи­ща — ку­сок шо­ко­ла­да; для фи­зио­ло­ги­че­ских нужд — спе­ци­аль­ные при­спо­соб­ле­ния… Ино­гда ра­ди од­но­го-един­ствен­но­го вы­стре­ла снай­пер на­хо­дит­ся на ог­не­вой по­зи­ции по несколь­ко су­ток по­чти без сна, в по­сто­ян­ной бо­е­вой го­тов­но­сти. Но, не­смот­ря на всю слож­ность, осо­бо­го ма­стер­ства в снай­пер­ском де­ле до­сти­га­ют пред­ста­ви­тель­ни­цы сла­бо­го по­ла. Так что — сла­бо­го ли?

Зна­комь­тесь: Юлия Мат­ви­ен­ко — жен­щи­на-снай­пер, по­зыв­ной «Бел­ка». Она ге­ро­и­ня про­ек­та «Не­ви­ди­мый ба­та­льон», ре­а­ли­зу­е­мо­го об­ще­ствен­ной ор­га­ни­за­ци­ей «Ин­сти­тут ген­дер­ных про­грамм» при под­держ­ке агент­ства США по меж­ду­на­род­но­му раз­ви­тию че­рез про­ект USAID «У-ме­диа», во­пло­ща­е­мый Ин­тер­ньюс Не­творк. Цель про­ек­та «Не­ви­ди­мый ба­та­льон» — ис­сле­до­вать и сде­лать до­сто­я­ни­ем глас­но­сти спе­ци­фи­ку уча­стия жен­щин в бо­е­вых дей­стви­ях во вре­мя АТО, изу­чить осо­бен­но­сти их адап­та­ции к мир­ной сре­де по­сле де­мо­би­ли­за­ции, а так­же осве­тить ре­зуль­та­ты сво­их ис­сле­до­ва­ний, что­бы «Не­ви­ди­мый ба­та­льон» на­ко­нец стал ви­ди­мым. Ведь при­сут­ствие жен­щин на войне — тема для ру­ко­во­дя­ще­го со­ста­ва ВСУ весь­ма неудоб­ная, по­сколь­ку до ген­дер­но­го ра­вен­ства в укра­ин­ской ар­мии ой как да­ле­ко. — Юлия, рас­ска­жи­те, по­жа­луй­ста, по­че­му вы ре­ши­ли при­нять уча­стие в про­ек­те «Не­ви­ди­мый ба­та­льон»? — Ко­гда я при­шла в Во­ору­жен­ные си­лы Укра­и­ны, в учеб­ке нас учи­ли упраж­нять­ся с ав­то­ма­та­ми, мы сда­ва­ли нор­ма­ти­вы, бе­га­ли, пол­за­ли, ры­ли око­пы, пре­одо­ле­ва­ли по­ло­су пре­пят­ствий. С нас, де­ву­шек, тре­бо­ва­ли боль­ше, чем с муж­чин. И это пра­виль­но, ведь это для на­шей же без­опас­но­сти. Мы очень ста­ра­лись. Но по­том ока­за­лось, что жен­щи­ны не име­ли пра­ва за­ни­мать долж­ность снай­пе­ра, по­это­му чис­ли­лись как са­ни­тар­ные ин­струк­то­ры, во­ди­те­ли-ме­ха­ни­ки, швеи, по­ва­ри­хи. Пе­ре­жи­ва­ли: ес­ли с на­ми что-то слу­чит­ся во вре­мя бо­е­вых дей­ствий, у ком­ба­та бу­дут проблемы. Ну раз­ве мо­жет швея или сан­ин­струк­тор по­лу­чить ра­не­ние на ок­ку­пи­ро­ван­ной тер­ри­то­рии, раз­ве мо­жет по­ва­ри­ха про­пасть ни с то­го ни с се­го бес­след­но? Но все же во­е­ва­ли. По­том слу­чи­лось так, что нас при­гла­си­ли в ад­ми­ни­стра­цию пре­зи­ден­та на вру­че­ние го­су­дар­ствен­ной на­гра­ды — ор­де­на «За му­же­ство». По­сле це­ре­мо­нии, во вре­мя раз­го­во­ра с на­чаль­ни­ком Ген­шта­ба, жен­щи­ны, там при­сут­ство­вав­шие, рас­ска­за­ли о си­ту­а­ции с жен­ски­ми и нежен­ски­ми долж­но­стя­ми в ВСУ. Ока­за­лось, что в Ми­но­бо­ро­ны над этим во­про­сом уже ра­бо­та­ют. И дей­стви­тель­но, че­рез несколь­ко ме­ся­цев ме­ня при­гла­си­ли в Ген­штаб, где пра­во­за­щит­ни­ки, де­пу­та­ты, ге­не­ра­лы и во­лон­те­ры об­суж­да­ли имен­но этот во­прос. И при­каз на­счет ген­дер­но­го ра­вен­ства в ВСУ то­гда под­пи­са­ли. Сей­час де­вуш­ки мо­гут быть не толь­ко шве­я­ми, по­ва­ри­ха­ми, свя­зист­ка­ми или ме­ди­ка­ми, но и снай­пе­ра­ми и кор­рек­ти­ров­щи­ка­ми. На том же ме­ро­при­я­тии в Ген­шта­бе я узна­ла о про­ек­те «Не­ви­ди­мый ба­та­льон», по­зна­ко­ми­лась с его ру­ко­во­ди­те­ля­ми. То­гда и ре­ши­ла при­нять в нем уча­стие, ведь это важ­но, это все ра­ди нас, жен­щин, ко­то­рых буд­то и нет на войне. — С че­го для вас на­ча­лась вой­на? — Не мо­гу ска­зать точ­но. На­вер­ное, это бы­ло в несколь­ко эта­пов. Пер­вый — это Май­дан, ко­гда лю­дей за­би­ва­ли до смер­ти в Ма­ри­ин­ском пар­ке. По­том — рас­стре­лы на Гру­шев­ско­го, где в лю­дей стре­ля­ли, как на са­фа­ри. Это бы­ло ужас­но. Мир пе­ре­вер­нул­ся! Укра­ин­ских лю­дей уни­что­жа­ли те, кто дол­жен был их за­щи­щать. В то вре­мя я бы­ла до­ма, с детьми, и лишь они ме­ня удер­жа­ли, что­бы не по­ехать в Ки­ев. Я хо­ди­ла на за­по­рож­ский Май­дан. Его то­же же­сто­ко разо­гна­ли, лю­дей би­ли, за­го­ня­ли по ули­цам, как скот. По­том был Крым. Там род­ствен­ни­ки му­жа — брат, ма­ма и отец… Ко­гда они зво­ни­ли и го­во­ри­ли, что на­ше род­ное За­по­ро­жье — это Россия, мой муж воз­му­щал­ся. Как-то на во­прос от­ца: «Ес­ли я при­еду к те­бе, ты в ме­ня бу­дешь стре­лять?» — от­ве­тил: «Да, отец, ес­ли ты при­е­дешь с ору­жи­ем стро­ить здесь Рос­сию, я в те­бя бу­ду стре­лять». Тот раз­го­вор с род­ны­ми бы­ла по­след­ний, они оста­лись в Кры­му…

Вто­рой этап — ко­гда в За­по­ро­жье при­вез­ли те­ло по­гиб­ше­го «Мат­вея», бой­ца ба­та­льо­на «Дон­басс», ко­то­ро­го уби­ли, ко­гда ба­та­льон по­пал в за­са­ду в Кар­лов­ке. Са­мо­обо­ро­на о по­хо­ро­нах ни­ко­му не го­во­ри­ла из-за воз­мож­ных про­во­ка­ций. Но от ОГА, где бы­ло про­ща­ние, про­шла ин­фор­ма­ция «Об­ще­ствен­но­го», и очень быст­ро на пло­ща­ди со­бра­лось мно­го на­ро­да. То­гда мы про­нес­ли гроб по цен­тру го­ро­да, и лю­ди вздрог­ну­ли от бо­ли и пе­ча­ли. Это по­ра­зи­ло, и я очень ост­ро по­ня­ла, что на­до что-то де­лать, что это вой­на. То­гда я ста­ла во­лон­те­ром. Мы со­би­ра­ли по­мощь по ма­га­зи­нам и су­пер­мар­ке­там, де­жу­ри­ли на скла­де, куда лю­ди сно­си­ли по­мощь, па­ко­ва­ли ко­роб­ки, гру­зи­ли их в ав­то­мо­би­ли. От­прав­ля­ли по­мощь в Дне­пр, где в аэро­пор­ту фор­ми­ро­ва­ли па­ле­ты, ко­то­рые во­ен­ные сбра­сы­ва­ли с неба за­бло­ки­ро­ван­ным на пе­ре­до­вой ре­бя­там.

Тре­тий этап — ав­густ 2014-го… Как-то од­на из на­ших во­лон­те­ров по­зво­ни­ла по те­ле­фо­ну и по­про­си­ла сроч­но най­ти три­ста меш­ков для тру­пов, по­то­му что уже ни­где нет, уже все рас­ку­пи­ли. Я то­гда бы­ла са­ма до­ма, и я со­рва­лась, кри­ча­ла, как ра­не­ное жи­вот­ное. Это был ужас! Три­ста по­гиб­ших! И уже меш­ков нет, так сколь­ко же их по­гиб­ло! Маль­чи­ки, род­ные, пусть это бу­дет страш­ный сон! До сих пор не знаю, как я овла­де­ла со­бой. Нам то­гда по­ши­ли эти меш­ки. Но в то вре­мя я встре­ти­лась со зна­ко­мым, ко­то­рый за­би­рал из мор­га те­ло сво­е­го дру­га, он рас­ска­зы­вал, что ему вы­нес­ли два му­сор­ных па­ке­та…

По­том на­ча­ли пле­сти за­щит­ные ко­стю­мы «ки­ки­мо­ры». Во­лон­те­ров бы­ло мно­го, но и ра­бо­ты хва­та­ло, мы за­бы­ва­ли, ко­гда спа­ли и ели, за­бы­ва­ли обо всем…

Чет­вер­тый этап — осень 2014 — вес­на 2015-го. Са­мо­обо­ро­на по­шла на фронт. Мы за­бо­ти­лись о 55-й бри­га­де, 37-м ба­та­льоне, под­раз­де­ле­ни­ях Нац­г­вар­дии. Ре­бя­та и их род­ствен­ни­ки ста­ли для нас род­ны­ми. Мы ез­ди­ли на пе­ре­до­вую к ним, и воз­вра­щать­ся в мир­ный го­род мне бы­ло все труд­нее. Они там, а ты здесь, каж­дую ми­ну­ту ду­ма­ешь, как они… Я по­ня­ла, что долж­на де­лать еще боль­ше, что­бы эта про­кля­тая вой­на кон­чи­лась. По­это­му ре­ши­ла, что бу­ду обе­ре­гать ре­бят на пе­ре­до­вой. А это и есть ра­бо­та снай­пе­ра. — Как от­ре­а­ги­ро­ва­ли род­ные? — Ко­гда я на­ча­ла ез­дить на пе­ре­до­вую и ред­ко бы­вать до­ма, я про­си­ла у де­тей про­ще­ния… На что дочь, ей то­гда бы­ло де­вять лет, ска­за­ла: «Мам, ты де­ла­ешь очень нуж­ное де­ло, ты по­мо­га­ешь лю­дям!» Сы­ну, ко­гда на­ча­лась вой­на, бы­ло семь. Он гор­дит­ся тем, что отец и ма­ма за­щи­ща­ют Укра­и­ну. Но гру­стит. Сей­час де­ти жи­вут с мо­ей ма­мой. Мо­лят­ся, ждут и очень ра­ду­ют­ся, ко­гда мы с му­жем при­ез­жа­ем до­мой. Ма­ма у ме­ня очень ге­ро­и­че­ская жен­щи­на. Она бо­ле­ет, ей труд­но, но дер­жит­ся. Мой от­чим то­же дер­жит­ся. Кста­ти, он рос­сий­ский пол­ков­ник в от­став­ке, в свое вре­мя в соц­се­тях до­вел се­бя до ин­суль­та, убеж­дая быв­ших кол­лег, что его, рос­си­я­ни­на, ни­кто в Укра­ине не оби­жа­ет. — По­зыв­ной «Бел­ка» — это по­то­му что ры­жень­кая? — Сна­ча­ла по­зыв­ной был «Ры­жая», его при­ду­мал наш на­ч­шта­ба. Но при­шел ком­бат и ска­зал, что я при­над­ле­жу к ры­жим и пу­ши­стым, по­это­му «Бел­ка». Так и оста­лось, как ком­бат ска­зал. Он для нас был от­цом — боль­шой, на­деж­ный, свой. Ко­гда шла в ба­та­льон, зна­ла: что бы ни слу­чи­лось с на­ми, он по мин­но­му по­лю за на­ми при­пол­зет и вы­та­щит, сле­ду­ет это по уста­ву или нет. — Что вас по­ра­зи­ло на пе­ре­до­вой в пер­вые ча­сы, ко­гда ту­да при­бы­ли? — Это бы­ло осе­нью 2014-го, ко­гда при­е­ха­ла как во­лон­тер в 37-й ба­та­льон. Бы­ло позд­но, и при­шлось остать­ся у ре­бят но­че­вать. Это бы­ла Но­во­ба­хму­тов­ка. Там с ме­ста дис­ло­ка­ции очень ши­ро­кий вид от­кры­ва­ет­ся. А но­чью ра­бо­та­ла ар­тил­ле­рия, «Гра­ды». Ав­де­ев­ка, аэро­порт, Гор­лов­ка — на го­ри­зон­те все пы­ла­ло и ле­та­ло, это был ад. Мне то­гда по­ка­за­ли яму, ска­за­ли: «Услы­шишь ко­ман­ду «Но­ра!» — у те­бя есть че­ты­ре се­кун­ды, что­бы ту­да прыг­нуть». На ме­ня на­де­ли бро­ник, кас­ку… Прос­ну­лись где-то в 6:00 от зал­пов «Гра­да», буд­то он воз­ле нас ра­бо­та­ет. То­гда узна­ла, ес­ли хо­ро­шо слы­шать «Град» — это хо­ро­шо, свои, а ес­ли где-то да­ле­ко, то по нам… То­гда, вер­нув­шись в За­по­ро­жье, хо­те­ла кри­чать лю­дям на ули­цах: «Лю­ди! Там вой­на!» Сдер­жи­ва­лась. По­ни­ма­ла, что не услы­шат, ведь что­бы осо­знать, на­до уви­деть. Но это хо­ро­шо, что они не ви­дят. И не ви­дят на­ши де­ти. По­это­му мы долж­ны вой­ну сю­да и близ­ко не под­пус­кать… Все­ми си­ла­ми. — Юля, как вы чув­ству­е­те се­бя

в муж­ском кол­лек­ти­ве? — Для ме­ня дав­но нет раз­ни­цы меж­ду муж­ским и жен­ским кол­лек­ти­ва­ми. С де­вуш­ка­ми-во­лон­те­ра­ми чув­ство­ва­ла се­бя пре­крас­но, и в кол­лек­ти­ве ре­бят­сол­дат, ко­ман­ди­ров — то­же. Ре­бя­та — это мои бра­тья, ко­то­рые долж­ны вер­нуть­ся до­мой жи­вы­ми. А я с ни­ми, что­бы хоть чем-то им в этом по­мочь. Ко­гда иду в раз­вед­ку — это для то­го, что­бы пе­хо­та, си­дя­щая в око­пе, бы­ла в без­опас­но­сти. Уни­что­же­ние сил про­тив­ни­ка то­же бе­ре­жет на­ших ре­бят. Я знаю, что этих ре­бят в гла­за ни­ко­гда не уви­жу, но они мне род­ные. Очень пе­ре­жи­ваю, ко­гда что-то слу­ча­ет­ся, но со­би­раю се­бя в ку­лак и де­лаю свою ра­бо­ту. — Вы на войне в лю­бое вре­мя

рис­ку­е­те жиз­нью. Страш­но? — Страш­но… Ме­ня очень вы­ру­ча­ет то, что у ме­ня за­поз­да­лая ре­ак­ция на стресс. То есть ко­гда уже все кон­чи­лось, все в без­опас­но­сти, у ме­ня на­чи­на­ют тря­стись ру­ки и ко­ле­ни. Это вы­ход ад­ре­на­ли­на. По­это­му, ко­гда мне нуж­на яс­ная го­ло­ва, она у ме­ня есть. А что по­том — это уже неваж­но. Это мож­но пе­ре­жить. — Что по­мо­га­ет пре­одо­ле­вать

страх? — Всем страш­но… Ко­гда стра­ха нет, ис­че­за­ет осто­рож­ность, по­яв­ля­ет­ся боль­шая ве­ро­ят­ность то­го, что по­гиб­нешь или под­верг­нешь опас­но­сти то­ва­ри­щей. Но нель­зя, что­бы страх ме­шал. Что­бы не да­вать ему во­лю, мы еще в учеб­ке при­ду­ма­ли спо­соб: в са­мой труд­ной си­ту­а­ции… петь пе­сен­ку. Это дей­стви­тель­но по­мо­га­ет. Ко­гда нет сил полз­ти, ко­гда за­мер­за­ешь, ле­жа на мо­ро­зе, и на­до пре­кра­тить дрожь от хо­ло­да, ко­гда по те­бе стре­ля­ют, а ты не мо­жешь да­же го­ло­ву под­нять, ти­хо­неч­ко под нос на­пе­ва­ешь. Моя пе­сен­ка — «Би­ла мене ма­ти бе­ре­зо­вим пру­том, щоб я не сто­я­ла з мо­ло­дим ре­кру­том». Бы­ла си­ту­а­ция, ко­гда по мне стре­ля­ли, и ре­бя­та уже ду­ма­ли, что ме­ня нет. А по­том услы­ша­ли, как я ти­хонь­ко се­бе пою, и по­ня­ли, что со мной все хо­ро­шо. — Юля, вы очень кра­си­вая. На войне при­на­ря­жа­е­тесь? Или не до это­го? — Не счи­таю се­бя кра­си­вой. И в око­пах да­же не ду­маю об этом. Ко­гда-то, еще осе­нью 2015-го, мы каж­дую ночь де­ла­ли за­са­ды, а утром воз­вра­ща­лись в блин­даж от­сы­пать­ся. Мне по­зво­ни­ла очень хо­ро­шая де­воч­ка из За­по­ро­жья, хо­те­ла по­мочь нам, де­вуш­кам, пред­ла­га­ла вы­слать ка­кие-то мас­ки, при­е­хать и сде­лать ма­ни­кюр. Я то­гда так и не смог­ла ей объ­яс­нить, что мы жи­вем в яме, что всю ночь про­ле­жа­ли на клад­би­ще, что ног­тей у нас нет, что­бы их не по­вы­ры­вать, и что мы уже две неде­ли не мы­лись, из ги­ги­е­ни­че­ских про­це­дур — толь­ко влаж­ные сал­фет­ки. Но так не все­гда. Мы на­учи­лись ор­га­ни­зо­вать се­бе быт в лю­бом по­ле. Кра­си­ли во­ло­сы с по­мо­щью зуб­ной щет­ки и вил­ки. Ре­бя­та над на­ми по­сме­и­ва­лись, сво­им же­нам по те­ле­фо­ну рас­ска­зы­ва­ли, что не сто­ит хо­дить к па­рик­ма­хе­рам, мож­но кра­со­ту на­ве­сти щет­кой и вил­кой. А еще на пе­ре­до­вой ре­бя­та зи­мой ба­ню ма­сте­рят, ле­том — душ. Но о кра­со­те здесь не ду­ма­ешь, не нуж­но это. — А как на­счет муж­ско­го вни­ма­ния на пе­ре­до­вой? Ведь ре­бя­та по пол­го­да без жен­щин… — Ни­кто и ни­ко­гда глу­пых мыс­лей в го­ло­ву не пус­ка­ет. Это лиш­нее. Каж­до­го ждут до­ма, каж­дый дол­жен вер­нуть­ся к сво­ей се­мье. Да, за де­вуш­ка­ми дру­гих про­фес­сий ино­гда уха­жи­ва­ют, за на­ми — нет, ува­жа­ют. У нас все­гда при се­бе ору­жие. Но, зна­е­те, все же ста­ра­ем­ся не очень по­ка­зы­вать, что мы жен­щи­ны. Ко­гда я жи­ла с ре­бя­та­ми на взвод­ном опор­ном пунк­те, боль­ше все­го бо­я­лась ид­ти в по­ле­вой душ. Ста­ра­лась мыть­ся очень быст­ро, ведь ес­ли нач­нет­ся об­стрел, у те­бя два ва­ри­ан­та: то ли пры­гать го­лой в окоп, то ли по­гиб­нуть в этом ду­ше, по­ка оде­нешь­ся. Ну, и еще ра­не­ния бо­юсь — как те­бя ре­бя­та бу­дут раз­де­вать... — И что, ни ра­зу ни­кто не уха­жи­вал? — Бы­ли си­ту­а­ции, ко­гда ре­бя­та объ­яс­ня­лись, но я не об­ра­щаю вни­ма­ния. А то еще и по го­ло­ве мо­гу дать, что­бы на ме­сто вста­ла. По­то­му что есть мир­ная жизнь, там на­до лю­бить. Там есть де­вуш­ки, ко­то­рые в пла­тьях, ко­то­рые хо­ро­шо пах­нут, ко­то­рые не кри­чат по но­чам и не во­ю­ют во сне... Мой муж это зна­ет, и да­же не рев­ну­ет. На войне мой пол — сол­дат. — Юля, муж во­ю­ет вме­сте с ва­ми? Как от­но­сит­ся к то­му, что у вас та­кая непро­стая ра­бо­та на пе­ре­до­вой? — Нет, не вме­сте, у него бо­лее тех­ни­че­ский про­филь, он свя­зист. Не­дав­но он под­пи­сал кон­тракт, а я пе­ре­ве­лась в их под­раз­де­ле­ние. Но да­же те­перь мы встре­ча­ем­ся толь­ко на ба­зе или в от­пус­ке. Что ка­са­ет­ся мо­ей про­фес­сии, на­вер­ное, луч­ше он сам от­ве­тил бы, но, ду­маю, что, зная ме­ня 15 лет, муж по­ни­ма­ет: я не мо­гу быть в сто­роне от этой вой­ны. Да, у нас раз­ные про­фес­сии, но на тер­ри­то­рии бо­е­вых дей­ствий все риску­ют.

— Ес­ли бы вы услы­ша­ли весть, что вой­на окон­чи­лась, что в первую оче­редь сде­ла­ли бы? — Хо­чу ее услы­шать где-то на рос­сий­ско-укра­ин­ской гра­ни­це в до­во­ен­ных пре­де­лах. По­том, ко­гда уви­жу бе­тон­ную сте­ну и за­ми­ни­ро­ван­ные от «бра­тьев»по­ля, по­еду куда-ни­будь, где нет лю­дей, и бу­ду ре­веть. То­гда уже бу­дет мож­но. За всех, за все... За то, во что нас пре­вра­ти­ли; за то, что нам при­шлось пе­ре­жить; за то, что жи­ва. По­еду к маль­чи­кам на мо­ги­лы, ко всем, по­го­во­рю с ни­ми. По­том вер­нусь в До­нец­кую об­ласть, бу­ду про­сить обе­щан­ные атош­ни­кам 2 га имен­но там, и бу­ду уго­ва­ри­вать бе­жен­цев вер­нуть­ся до­мой. На­до, что­бы пат­ри­о­ты вер­ну­лись, это хоть и ра­зо­рен­ная зем­ля, но на­ша. Это — Укра­и­на. — Юля, вы еще во­ю­е­те, так что долж­на быть неко­то­рая кон­фи­ден­ци­аль­ность, и при­ни­мать уча­стие в пуб­лич­ных про­ек­тах — это опре­де­лен­ный риск. — Да, у ме­ня та­кая ра­бо­та, что я долж­на за­кры­вать ли­цо, и ко­гда нуж­но — я его за­кры­ваю. Од­на­ко, ес­ли все вре­мя мол­чать, ни­че­го не из­ме­нит­ся в на­шей жиз­ни. Впер­вые я вы­сту­пи­ла на те­ле­ви­де­нии как во­лон­тер. Я пе­ре­жи­ва­ла то­гда — при­фрон­то­вой го­род, мно­го се­па­ров. Но про­шло, и бла­го­да­ря те­ле­ви­де­нию мы сде­ла­ли на­мно­го боль­ше, чем сде­ла­ли бы без него. Сей­час то же са­мое. Мол­чать, пря­тать­ся, бо­ять­ся — ни­че­го не из­ме­ни­лось бы, и де­вуш­ки, ко­то­рые вы­пол­ня­ют се­рьез­ные бо­е­вые за­да­ния, до сих пор чис­ли­лись бы шве­я­ми и по­ва­ри­ха­ми. Ну хо­ро­шо, ме­ня узна­ют, най­дут и убьют — и что? Они сра­зу по­бе­дят в войне? Нас та­ких ты­ся­чи. Нет… Не сле­ду­ет мол­чать. Мы не ге­рои. Мы про­сто де­ла­ем то, что де­ла­ем, мы есть. И еще — все бу­дет хо­ро­шо! Все бу­дет Укра­и­на! По­то­му что мы дей­стви­тель­но это­го за­слу­жи­ва­ем!

В несколь­ко ином ам­плуа Вик­тор Цой пред­ста­ет в глав­ной ро­ли в филь­ме «Иг­ла», в ко­то­ром под­ни­ма­ет­ся спектр неудоб­ных для вла­сти про­блем — от ду­хов­ных и со­ци­аль­но­эко­но­ми­че­ских (пе­ре­жив­шая се­бя со­вет­ская про­па­ган­да в СМИ, по­те­рян­ная мо­ло­дежь, бан­ди­тизм и нар­ко­ма­ния) до эко­ло­ги­че­ских (вы­сы­ха­ние Араль­ско­го мо­ря и за­со­ле­ние почв вслед­ствие нера­ци­о­наль­но­го оро­ше­ния по­лей). Здесь ге­рой — в це­лом по­ло­жи­тель­ный пер­со­наж (хо­тя и да­ле­ко не ан­гел), то вы­тя­ги­ва­ю­щий свою воз­люб­лен­ную из по­ра­бо­ща­ю­ще­го бо­ло­та пер­ма­нент­но­го опи­ат­но­го «кай­фа», за­са­сы­ва­ю­щей пу­чи­ны мор­фи­низ­ма и ад­ско­го озно­ба «лом­ки», то де­мон­стри­ру­ю­щий ма­стер­ство во­сточ­ных еди­но­борств, в оди­ноч­ку по­беж­дая шай­ку улич­ных го­ло­во­ре­зов сре­ди ур­ба­ни­сти­че­ских без­душ­ных бе­тон­ных джун­глей. В раз­вяз­ке сю­же­та ге­рой по­лу­ча­ет удар но­жом в жи­вот, но на­хо­дит в се­бе си­лы под­нять­ся и, остав­ляя на сне­гу кро­ва­вый след, уходит в про­ни­зан­ную бо­лью, хо­ло­дом и неиз­вест­но­стью зим­нюю даль под сло­ва о мяг­ком крес­ле и клет­ча­том пле­де из саунд­тре­ка «Груп­па кро­ви». Еще по­гло­щен­ный по­след­ни­ми кад­ра­ми и

Newspapers in Russian

Newspapers from Ukraine

© PressReader. All rights reserved.