Тис­ки

Zerkalo Nedeli - - ТИТУЛЬНЫЙ ЛИСТ - Олег ВЕРГЕЛИС

В Ки­ев­ском ака­де­ми­че­ском те­ат­ре «Зо­ло­тые во­ро­та» про­дол­жа­ют­ся пре­мьер­ные по­ка­зы спек­так­ля «Та­ту, ти мене лю­бив?» (ав­тор пье­сы — Дмит­рий Бо­го­слав­ский, ре­жис­сер — Стас Жир­ков).

Муль­ти­жан­ро­вая при­ро­да спек­так­ля, его ми­ни­ма­лист­ская эс­те­ти­ка и по­ли­фо­нич­ная внут­рен­няя струк­ту­ра апел­ли­ру­ют к про­бле­ма­ти­за­ции про­шло­го, ко­то­рое ин­те­гри­ро­ва­но в си­муль­тан­ные ко­ор­ди­на­ты на­сто­я­ще­го…

Стоп-стоп. Для от­кли­ка на эту пре­мье­ру, воз­мож­но, ну­жен ка­кой-то иной, не «мерт­вый», язык? По­сколь­ку ав­то­ры спек­так­ля, дра­ма­тург и ре­жис­сер — лю­ди мо­ло­дые, жиз­не­ра­дост­ные. Вос­при­ни­ма­ю­щие с гор­де­ли­вой на­смеш­кой все­воз­мож­ные на­пы­щен­ные «из­мы», ко­гда речь за­хо­дит о жи­вом те­ат­раль­ном про­цес­се.

Бе­ло­рус Д.бо­го­слав­ский и укра­и­нец С.жир­ков — мил­ле­ни­а­лы. Де­ти, рож­ден­ные ру­бе­жом ты­ся­че­ле­тий.

У каж­до­го из них на ос­но­ве это­го сю­же­та (сце­ни­че­ско­го и дра­ма­тур­ги­че­ско­го) яв­но есть свои лич­ные и си­стем­ные сче­ты к ХХ ве­ку с его ар­ха­ич­ны­ми дра­ма­ми, невос­пол­ни­мы­ми по­те­ря­ми, вы­руб­лен­ны­ми са­да­ми, недо­е­хав­ши­ми сест­ра­ми.

Дей­ствие пье­сы Д.бо­го­слав­ско­го (ори­ги­наль­ное на­зва­ние «Ти­хий шо­рох ухо­дя­щих ша­гов») — услов­ный ХХ век, но вполне до­пу­стим и век те­пе­реш­ний, столь быст­ро под­сту­пив­ший и взяв­ший нас в свои же­сто­кие тис­ки.

У Бо­го­слав­ско­го дей­стви­тель­но «ти­хая», но внут­ренне на­пря­жен­ная пье­са, как риф­ма че­хов­ской ре­пли­ке — «Вот и кон­чи­лась жизнь в этом до­ме».

Дом про­да­ет­ся, сад опу­стел, ко­ло­дец за­пу­щен, ма­мы нет, па­па ушел, сест­ры на за­ра­бот­ках, сын Са­ша бьет­ся в на­вяз­чи­вых кон­вуль­си­ях: «Та­ту, ти мене лю­бив?»

Пье­са и спек­такль пред­по­ла­га­ют со­че­та­ние и че­ре­до­ва­ние несколь­ких од­но­вре­мен­но дви­жу­щих­ся ху­до­же­ствен­ных пла­нов. Соб­ствен­но, че­хов­ско­го – до­ма, са­ды и сест­ры; «гал­лю­ци­но­ген­но­го» -- то что в го­ло­вах неко­то­рых ге­ро­ев.

Есть и внеш­ний план — light-бы­то­вой. Впро­чем, в спек­так­ле нет бы­то­пи­са­ния или бы­то­изоб­ра­же­ния, но есть бы­то­ощу­ще­ние. А внут­рен­няя жизнь по­ста­нов­ки пред­по­ла­га­ет со­блю­де­ние тон­кой грани – меж­ду ми­ром жи­вым и ми­ром по­ту­сто­рон­ним.

И не так уж и важ­но, в ка­ком из них про­ис­те­ка­ет дей­ствие.

Сы­на му­ча­ют гал­лю­ци­на­ции-сны, «внут­ри» ко­то­рых он хо­чет разо­брать­ся с бы­лым. Сест­ры (в пье­се их бы­ло че­ты­ре, но ре­жис­сер со­вер­шен­но пра­виль­но со­кра­тил до трех), в свою оче­редь, му­ча­ют­ся про­бле­ма­ми ре­а­ли­за­ции до­ма, ко­то­рый, так же как и в «Виш­не­вом са­ду», уже прак­ти­че­ски вы­став­лен на тор­ги.

Ло­бо­вые па­рал­ле­ли — Алек­сандр (как Ан­дрей Про­зо­ров), а сест­ры (со­от­вет­ствен­но, че­хов­ские Оль­га, Ма­ша, Ири­на) — да­ле­ко не глав­ное в этом сце­ни­че­ском сю­же­те. По­сколь­ку здесь — все-та­ки — дви­же­ние не вдоль че­хов­ских фа­бул, а вглубь: в нут­ро рас­тре­во­жен­ной ду­ши со­вре­мен­ни­ка.

Об­раз­но го­во­ря, здесь яв­ствен­на стро­го вы­стро­ен­ная сце­ни­че­ская «го­ри­зон­таль». Но есть и ося­за­е­мая «вер­ти­каль» — ме­та­фи­зи­че­ская.

Смыс­ло­об­ра­зу­ю­щей пред­мет­ной го­ри­зон­та­лью ста­но­вит­ся глу­хая, плос­кая, ка­жу­ща­я­ся бес­ко­неч­ной чер­ная сте­на, ко­то­рая бук­валь­но давит со­бою два ря­да го­ри­зон­таль­но рас­са­жен­ных зри­те­лей. Не го­во­ря уже об ак­те­рах.

Это го­ри­зон­таль, за ко­то­рой не вид­но солн­ца, про­све­та, да­же за­ка­та.

Это плос­кое про­стран­ство школь­ной дос­ки с на­чер­чен­ны­ми ме­лом дет­ски­ми ка­ра­ку­ля­ми. Это и смер­тель­ный от­лив мо­гиль­ной пли­ты с да­та­ми рож­де­ния и ухо­да близ­ких род­ствен­ни­ков.

Это еще и об­го­рев­шее те­ло от­цов­ско­го до­ма, в ко­то­ром, как пи­сал Че­хов, «кон­чи­лась жизнь».

Три сест­ры при­ез­жа­ют в дом, но по­па­да­ют на клад­би­ще. Ибо про­шлая жизнь со­сто­ит из над­гро­бий.

Исто­рия их воз­вра­ще­ния и его тер­за­ний — это исто­рия по­те­ри кор­не­вой поч­вы, исто­рия вза­и­мо­не­по­ни­ма­ния. А так­же исто­рия о по­ис­ках точ­ки опо­ры в те­пе­реш­нем вре­ме­ни, по­сколь­ку бы­лое и будущее – дер­жит в же­сто­ких тис­ках.

Сце­ни­че­ская вер­ти­каль, тем вре­ме­нем, столь же сим­во­лич­но, но ме­нее на­гляд­но обу­стра­и­ва­ет­ся ре­жис­се­ром в свя­зи с об­ра­зом ро­ко­во­го ко­лод­ца, о ко­то­ром го­во­рят ге­рои.

Ко­ло­дец глу­бок, его труд­но очи­стить.

Нет воз­мож­но­сти вы­чер­пать из него тем­ные во­ды, всмат­ри­ва­ясь в ко­то­рые, че­ло­век то и де­ло ви­дит на дне свое от­ра­же­ние — гре­хи свои, пре­да­тель­ства, недо­люб­лен­ность и от­вер­жен­ность.

Из са­мо­го дна от­цов­ско­го ко­лод­ца (под сце­ной) аж до вы­со­ко­го-низ­ко­го чер­но­го неба (над сце­ной) про­из­рас­та­ет ме­та­фи­зи­че­ская вер­ти­каль сце­ни­че­ско­го сю­же­та — как труд­ный путь от рож­де­ния до ухо­да, от земной пло­до­тво­ря­щей поч­вы до мо­лит­вы на небе­сах.

«Ан­ге­лы небес­ные не по­ки­ну­ли те­бя» (А.че­хов).

Преж­де ше­бут­ной, драз­ня­щий и ино­гда со­зна­тель­но яр­кий ре­жис­сер­ский стиль Ста­ни­сла­ва Жир­ко­ва здесь, в пре­мьер­ном спек­так­ле, — на пре­лом­ле­нии че­хов­ской го­ри­зон­та­ли и лич­ност­ной ме­та­фи­зи­че­ской вер­ти­ка­ли — ста­но­вит­ся все ти­ше и ти­ше. Как шо­рох ухо­дя­щих ша­гов. Преж­няя сце­ни­че­ская иро­ния — при­глу­ше­на. Че­шир­ская улыб­ка — ис­клю­че­на.

Здесь, в слу­чае с пье­сой Бо­го­слав­ско­го, не толь­ко ре­пер­ту­ар­но-про­грамм­ное, но еще и что-то лич­ное. Ко­то­рое с тру­дом, но все-та­ки до­ве­ря­ешь пя­ти­де­ся­ти зри­те­лям с ми­ни­маль­но­го рас­сто­я­ния — гла­за в гла­за.

Та­кое ре­жис­сер­ское до­ве­рие зи­ждет­ся ли­бо на неж­ном от­цов­ском ше­по­те, ли­бо на от­ча­ян­ном сы­но­вьем кри­ке — до ста­дии лоп­нув­ших ба­ра­бан­ных пе­ре­по­нок.

Жир­ков и рас­кру­чи­ва­ет свой спек­такль в тем­пе largo, тем са­мым мед­лен­но и ко­вар­но за­пол­зая в раз­ные раненые ду­ши — ге­ро­ям, зри­те­лям.

Те и дру­гие раз­ма­за­ны по стен­кам, те и дру­гие — веч­ные стран­ни­ки, блуд­ные де­ти.

Мни­мая ре­аль­ность в спек­так­ле то и де­ло разъ­еда­ет ре­аль­ность «под­лин­ную». И, соб­ствен­но, ка­кая из этих ре­аль­но­стей до­ми­ни­ру­ю­щая, для мно­гих зри­те­лей до са­мо­го фи­на­ла так и оста­ет­ся ми­сти­че­ской тай­ной. Крик сы­на — «Та­ту, ти мене лю­бив?» — ис­те­ри­ка па­ци­ен­та в дур­до­ме или ноч­ной кош­мар бро­шен­но­го ре­бен­ка?

Го­лос с то­го све­та или все­та­ки с это­го?

Три сест­ры, одер­жи­мые про­бле­ма­ми до­ма, сыг­ра­ны ак­три­са­ми Ин­ной Ми­рош­ни­чен­ко, Ири­ной Тка­чен­ко, Хри­сти­ной Фе­до­рак — хо­ро­шо. Так­же хо­ро­шо иг­ра­ет две свои ро­ли мо­ло­дой та­лант­ли­вый ак­тер Ан­тон Со­ло­вей.

Ро­ли от­ца Дмит­ри­ча (ак­тер Алек­сандр Яре­ма) и сы­на Алек­сандра (ак­тер Ро­ман Яси­нов­ский) сыг­ра­ны не хо­ро­шо, а чрез­вы­чай­но. Как чрез­вы­чай­ны­ми бы­ва­ют си­ту­а­ции во вре­мя непред­ска­зу­е­мых по­год­ных усло­вий, как чрез­вы­чай­ны­ми бы­ва­ют об­сто­я­тель­ства, ко­гда го­рит кры­ша, а ко­ло­дец вы­сох.

Алек­сандр Яре­ма, чу­дес­ный теп­лый че­ло­век и ка­кой-то со­вер­шен­но нераз­га­ды­ва­е­мый ак­тер, сра­жа­ет на­по­вал не толь­ко об­ра­зом, сколько фо­то­гра­фич­ной точ­но­стью са­мо­го об­ра­за от­ца-де­душ­ки, ска­ни­ро­ван­но­го из по­жел­тев­ше­го се­мей­но­го фо­то­аль­бо­ма.

Неко­то­ры­ми ма­не­ра­ми, лег­кой су­ту­ло­стью и скри­пу­чим сель­ским темб­ром он «фо­то­гра­фи­ру­ет» це­лые по­ко­ле­ния от­цов, об­ла­чен­ных в фу­тля­ры те­ло­гре­ек-гим­на­сте­рок или де­ше­вых пи­джа­ков на два раз­ме­ра боль­ше, «пах­ну­щих» си­га­ре­та­ми «При­ма», се­лед­кой с лу­ком или са­мо­гон­кой на са­хар­ной свек­ле.

Та­кие па­пы, как пра­ви­ло, ча­сто пря­та­ли от сы­но­вей страш­ные сек­ре­ты. Вро­де бо­я­лись раз­бол­тать что-то тре­вож­ное и важ­ное о сво­ем вре­ме­ни, а зна­чит, и о по­те­рях.

По­это­му крик — «Та­ту, ти мене лю­бив?» — это вопль вглубь ко­лод­ца про­шло­го, скрыв­ше­го тай­ны це­лых уто­нув­ших по­ко­ле­ний.

Ес­ли в ро­ли Алек­сандра Яре­мы — кон­цен­трат по­ко­лен­че­ских ста­ро­за­вет­ных ма­нер и иных ха­рак­тер­ных от­цов­ских осо­бен­но­стей, то в ро­ли Ро­ма­на Яси­нов­ско­го (сын Алек­сандр) — му­та­бель­ность нерв­ной си­сте­мы от­дель­но­го спек­так­ля. Что вле­чет за со­бой бес­ко­неч­ные пе­ре­па­ды дав­ле­ния: сю­же­та, ха­рак­те­ра, раз­ных сце­ни­че­ских пла­нов — от light-бы­то­во­го до гал­лю­ци­но­ген­но­го.

К от­кры­то­му фи­на­лу Яси­нов­ский под­во­дит зри­те­ля ка­кто ин­тим­но — из­да­ле­ка, не го­ня ло­ша­дей, но и безо вся­кой по­ща­ды.

Зри­тель ло­вит его нерв­ную огляд­ку по сто­ро­нам, его от­ре­шен­ный взгляд, ко­то­рый, ко­неч­но же, толь­ко вглубь.

Ес­ли у Че­хо­ва об од­ном из пер­со­на­жей го­во­рят, что он «съе­да­ет соб­ствен­ную жизнь», то у это­го мен­та с ду­шой Есе­ни­на и душа, и жизнь дав­но об­гло­да­ны.

И в иг­ре Яси­нов­ско­го са­мое важ­ное то, что рож­да­ет­ся из внеш­ней неброс­ко­сти, из неза­мет­но­сти неко­то­рых его ре­ак­ций, но впо­след­ствии пе­ре­те­ка­ет в тре­вож­ный гло­баль­ный ди­а­гноз не толь­ко от­дель­но оси­ро­тев­ше­го сы­на, но и… Мож­но ска­зать, да­же че­ло­ве­че­ства? Ко­то­рое в по­след­нее вре­мя то­же ощу­ща­ет се­бя си­ро­той, по­то­му что рем­нем вы­по­роть неко­му.

Тон­кий ка­нат, по ко­то­ро­му дви­жет­ся ак­тер Яси­нов­ский (под­лин­ное от­кры­тие это­го се­зо­на), не ша­ра­ха­ясь и не то­ро­пясь в свою без­дну, есте­ствен­но, то­же сим­во­ли­че­ская го­ри­зон­таль. Но и вер­ти­каль од­но­вре­мен­но. По­сколь­ку этот блуд­ный сын дви­жет­ся еще и сни­зу вверх — из глу­бин тем­ных вод (на дне ко­лод­ца) до ка­ких-то небес­ных по­ту­сто­рон­них ощу­ще­ний (где ему бу­дет лег­ко, свет­ло, хо­ро­шо).

Глу­бо­ко и вы­со­ко — эти на­ре­чия, по­жа­луй, опре­де­ля­ют «ди­а­гноз» и сы­но­вье­го со­сто­я­ния, и оше­лом­ля­ю­щей ак­тер­ской пар­тии.

Тем вре­ме­нем, ми­ни­ма­лист­ская сти­ли­сти­че­ская ар­ти­ку­ля­ция спек­так­ля пред­по­ла­га­ет уже со сто­ро­ны зри­те­ля обя­за­тель­ный про­цесс -- раз­га­ды­ва­ния, уга­ды­ва­ния, счи­ты­ва­ния.

В ка­ком-то смыс­ле это «те­атр иден­ти­фи­ка­ции». Ко­гда опре­де­лен­ный зри­тель мак­си­маль­но иден­ти­фи­ци­ру­ет се­бя с ге­ро­ем. Ко­гда неиз­вест­ная ру­ка из тем­но­го ко­лод­ца, как в сказ­ке А.роу, тя­нет­ся в тай­ни­ки тво­ей соб­ствен­ной ду­ши – и ще­ко­чет ее, драз­нит, тре­во­жит, пре­вра­ща­ет «спек­таку­ляр­ное» в очень лич­ное, ко­то­рое давит и давит тис­ка­ми про­шло­го…

Де­ло в том, что и в на­шем дво­ре ко­гда-то был точ­но та­кой же ко­ло­дец. info@mirror.kiev.ua Под­пис­ной ин­декс 49777

Newspapers in Russian

Newspapers from Ukraine

© PressReader. All rights reserved.