Сле­пой ху­дож­ник Дмитрий Ди­до­рен­ко: «Воз­мож­но все»

Zerkalo Nedeli - - ТИТУЛЬНЫЙ ЛИСТ - Ал­ла КОТЛЯР

Дмитрий ри­со­вал с ран­не­го детства — мно­го, все­гда и вез­де. По­лу­чил об­ра­зо­ва­ние в Харьковском ху­до­же­ствен­но-про­мыш­лен­ном ин­сти­ту­те по спе­ци­аль­но­сти ху­дож­ник-кон­струк­тор — на кур­се был од­ним из са­мых талантливых. К 23 го­дам со­сто­ял­ся как ак­ва­ре­лист го­род­ских пей­за­жей — про­да­но и рас­про­стра­не­но 700 пей­за­жей.

А по­том слу­чи­лась тра­ге­дия: участ­вуя в по­ис­ко­вой экс­пе­ди­ции, юно­ша по­до­рвал­ся на немец­кой мине, был тя­же­ло ра­нен, кон­ту­жен и пол­но­стью по­те­рял зре­ние.

По­те­ря зре­ния — тра­ге­дия для лю­бо­го че­ло­ве­ка. Для ху­дож­ни­ка же мо­жет стать на­сто­я­щей ка­та­стро­фой, осо­бен­но ес­ли он — ко­ло­рист. Од­на­ко Дмит­рию Ди­до­рен­ко это не по­ме­ша­ло про­дол­жать за­ни­мать­ся лю­би­мым де­лом, стать ху­дож­ни­ком мирового клас­са по меж­ду­на­род­ной клас­си­фи­ка­ции, чле­ном Меж­ду­на­род­ной фе­де­ра­ции ху­дож­ни­ков при ЮНЕСКО, по­пасть в две эн­цик­ло­пе­дии — Эн­цик­ло­пе­дию со­вре­мен­ной Украины и немец­кую «Все­об­щую эн­цик­ло­пе­дию ис­кусств. Изоб­ра­зи­тель­ные ху­дож­ни­ки всех вре­мен и на­ро­дов», в «Книгу ре­кор­дов пла­не­ты», стать ла­у­ре­а­том од­ной из са­мых пре­стиж­ных в об­ла­сти изоб­ра­зи­тель­но­го ис­кус­ства пре­мии А.ку­ин­джи, а так­же об­ла­да­те­лем других на­град. Его ра­бо­ты вы­став­ле­ны в му­зе­ях, га­ле­ре­ях и част­ных со­бра­ни­ях 19 стран мира.

О Дмит­рии Ди­до­рен­ко рань­ше мно­го пи­са­ли — око­ло 700 ста­тей в га­зе­тах, жур­на­лах, аль­ма­на­хах, сня­ты до­ку­мен­таль­ные филь­мы. Примерно до 2007 го­да. По­том шум несколь­ко по­утих. Пер­вая кар­ти­на Дмит­рия по­сле по­те­ри зре­ния на­зы­ва­лась «Са­мый длин­ный путь на­чи­на­ет­ся с пер­во­го ша­га». И се­го­дня 50-летний ху­дож­ник не оста­нав­ли­ва­ет­ся, про­дол­жая тво­рить и удив­лять в са­мых раз­ных жан­рах, те­мах и на­стро­е­ни­ях. Искус­ство­ве­ды, опи­сы­вая его ра­бо­ты, ос­нов­ной упор де­ла­ют на по­тря­са­ю­щую све­то­нос­ность его по­ло­тен. За­ря­жая зри­те­лей оп­ти­миз­мом и буй­ством кра­сок, сре­ди ко­то­рых нет чер­но­го цве­та, Дмитрий на­зы­ва­ет свой уни­каль­ный стиль «эм­пу­сибль» (от фран­цуз­ско­го «это невоз­мож­но») и са­мим сво­им твор­че­ством опро­вер­га­ет мысль о том, что есть что­ли­бо невоз­мож­ное для то­го, кто по-на­сто­я­ще­му че­го-то хо­чет.

Се­го­дня нема­ло ре­бят воз­вра­ща­ет­ся с вой­ны, по­те­ряв ве­ру в се­бя. Воз­мож­но, ис­то­рия сле­по­го ху­дож­ни­ка Дмит­рия Ди­до­рен­ко по­мо­жет им укре­пить­ся в любви к жиз­ни, ко­то­рая не за­кан­чи­ва­ет­ся с по­те­рей зре­ния, и в вер­но­сти своей мечте и при­зва­нию. — Дмитрий, что произошло то­гда, в 1991 го­ду? Как вы по­те­ря­ли зре­ние? — Ме­ня все­гда при­вле­ка­ла Вто­рая ми­ро­вая вой­на. С детства на по­лях я ис­кал и со­би­рал ржав­чи­ну, фрон­то­вую «би­жу­те­рию». Однажды на­шел в па­троне пред­смерт­ное пись­мо сер­жан­та Мат­чен­ко, ад­ре­со­ван­ное то­му, кто его най­дет. Ре­шил, что дол­жен пе­ре­дать пись­мо его род­ным. Начал ис­кать.

Это бы­ло в 1983 го­ду, я еще учил­ся в шко­ле. А че­рез пять лет, вернувшись из ар­мии, с другими ак­ти­ви­ста­ми при Центре фи­зи­че­ско­го и во­ен­но-пат­ри­о­ти­че­ско­го вос­пи­та­ния мы ор­га­ни­зо­ва­ли дви­же­ние по по­ис­ку неза­хо­ро­нен­ных остан­ков сол­дат, погибших во Вто­рую ми­ро­вую в Харь­ков­ской об­ла­сти. Экс­пе­ди­ции со­би­ра­ли че­ло­век по 50. Был свой транс­порт. К нам бы­ли при­ко­ман­ди­ро­ва­ны са­пе­ры. Ис­ка­ли неза­хо­ро­нен­ные остан­ки, све­ря­лись со спис­ка­ми в По­доль­ском ар­хи­ве. Ес­ли бы­ли за­цеп­ки, разыс­ки­ва­ли род­ствен­ни­ков и пе­ре­за­хо­ра­ни­ва­ли остан­ки. Это бы­ла основная на­ша функ­ция. По­пут­но нам по­па­да­лось до­ста­точ­но мно­го взры­во­опас­ных пред­ме­тов. Двое ра­не­ных и двое уби­тых в экс­пе­ди­ции, к сожалению, то­гда бы­ли обыч­ным де­лом. Шум ни­кто не под­ни­мал. Мож­но бы­ло по­лу­чить 5–10 лет лишения свободы.

В 1991 го­ду я был участ­ни­ком и ор­га­ни­за­то­ром од­ной из по­ис­ко­вых экс­пе­ди­ций, и по­до­рвал­ся на немец­кой мине. Уви­дев, что она сей­час взо­рвет­ся, бро­сил­ся на нее, что­бы за­щи­тить ре­бят, на­хо­див­ших­ся ря­дом. По­стра­дал один я. Был кон­ту­жен, тя­же­ло ра­нен — по­лу­чил 75 оскол­ков, по­те­рял зре­ние. — Про­цесс ре­а­би­ли­та­ции длил­ся дол­го? Пе­ре­жить по­те­рю зре­ния тя­же­ло лю­бо­му че­ло­ве­ку, а ху­дож­ни­ку — осо­бен­но. — Я от­ка­зы­вал­ся по­ни­мать, что это так. Сна­ча­ла мне нуж­но бы­ло срас­тись. Неде­лю я провел в ре­ани­ма­ции, две — под ка­пель­ни­цей. Ме­сяц про­сто ле­жал в гос­пи­та­ле. По­том по­ти­хонь­ку начал учить­ся хо­дить, уха­жи­вать за собой. На это ушел еще ме­сяц. Еще два ме­ся­ца пы­тал­ся по­нять, как мне жить даль­ше и что для это­го нуж­но де­лать.

Вот за эти че­ты­ре ме­ся­ца и вы­зре­ла мысль: нуж­но про­дол­жать даль­ше. Жить и ри­со­вать. — Кто-то был ря­дом с ва­ми все это вре­мя? Под­дер­жи­вал, по­мо­гал? — Вме­сто ме­ня ни­кто не жил. Ко­неч­но, ко­гда я был в ре­ани­ма­ции, ме­ня с ло­жеч­ки кор­ми­ла ма­ма. Еже­днев­но при­хо­ди­ли четверо-пя­те­ро дру­зей. Ес­ли трое, то ка­за­лось, что ме­ня все бро­си­ли.

Ес­ли че­ло­век прожил жизнь и на день рож­де­ния ему ни­кто да­же не по­зво­нил, нуж­но хо­ро­шень­ко за­ду­мать­ся: по­че­му так по­лу­чи­лось? У ме­ня в ре­ани­ма­ции си­де­ло пол-харь­ко­ва. Я за­вел трех­лит­ро­вую бан­ку спир­та, сок в па­ке­тах, ик­ру. Я всем на­ли­вал, ве­се­лил, вво­дя лю­дей в шок сво­им оп­ти­ми­стич­ным на­стро­ем. Мно­гие удив­ля­лись. Осо­бен­но муж­чи­ны. Кто-то го­во­рил: «Мо­ло­дец. Как те­бе это уда­ет­ся? Я б на тво­ем ме­сте по­ве­сил­ся». Женщины вос­при­ни­ма­ли это лег­че.

Те, кто рань­ше по­мо­гал по­тра­тить день­ги на раз­вле­че­ния, раз­бе­жа­лись, как мы­ши. На­сто­я­щие дру­зья оста­лись.

На са­мом де­ле не­важ­но, что я ел и на какой про­стыне то­гда ле­жал. Вы­жил я бла­го­да­ря то­му, что ре­а­ли­зо­вал­ся. Ре­а­ли­за­ция да­ет во­лю к жиз­ни. По­ми­мо ри­со­ва­ния, я занимался биз­не­сом, у ме­ня бы­ли сче­та в бан­ках, мы мно­го че­го строили. И вдруг все это обо­рва­лось. Биз­нес раз­ва­лил­ся, на­ча­лись раз­бор­ки. Ме­ня не тро­ну­ли, наверное, из суе­ве­рия — по­то­му что сле­пой. Я не пе­ре­жил бы все это, ес­ли бы не был ре­а­ли­зо­ван. Кровь по мо­им жи­лам по­тек­ла снова, ко­гда че­рез че­ты­ре ме­ся­ца я по­ти­хонь­ку начал ри­со­вать.

Ре­бя­там, ко­то­рых сей­час при­во­зят с фрон­та, нуж­но пом­нить: ни­кто ни­ко­му ни­че­го не дол­жен. На­до по­ста­рать­ся сде­лать так, что­бы не ты шел к силь­ным в ро­ли про­си­те­ля, а они к те­бе. По­ста­рать­ся стать нуж­ным, неза­ме­ни­мым.

Ко­гда-то в од­ном интервью я ска­зал, что «от­сут­ствие зре­ния не яв­ля­ет­ся ува­жи­тель­ной при­чи­ной не ри­со­вать. То, на что мне до ра­не­ния бы­ло до­ста­точ­но 40 ми­нут, я могу сей­час ри­со­вать неде­лю. Усло­вия нерав­ные, схват­ка нерав­ная. Но в кар­тине не долж­но быть вид­но по­та, грязи, зло­бы, сар­каз­ма, жел­чи, кро­ви. Зри­тель — че­ло­век ува­жа­е­мый, и нель­зя на­ка­зы­вать его своими ком­плек­са­ми, про­бле­ма­ми или пси­хо­трав­ма­ми. На­обо­рот, нуж­но, что­бы все гряз­ное оста­ва­лось в бан­ке, где ки­сти мо­ем, а все чи­стое — не хол­сте».

Се­го­дня, гля­дя на мир во­круг, по­ни­маю, как ак­ту­аль­на эта те­ма. Есть ве­щи, с ко­то­ры­ми мы долж­ны спра­вить­ся са­ми, это наш путь, на­ша задача. А есть то, чем нуж­но де­лить­ся с другими: хо­ро­шим на­стро­е­ни­ем, све­том, лю­бо­вью.

Ве­рю, что в Укра­ине все бу­дет хо­ро­шо. По­ти­хонь­ку, каж­дый на сво­ем ме­сте, мы сде­ла­ем это. И сей­час уже тем, кто на­вер­ху, все труднее во­ро­вать и не вы­пол­нять свои обе­ща­ния. — Из ва­ших слов я де­лаю вы­вод, что про­ис­хо­дя­щее в стране не остав­ля­ет вас рав­но­душ­ным? — Ко­гда был Май­дан, я ра­бо­тал с на­се­ле­ни­ем по ра­дио. Зво­нил и го­во­рил: «Ге­па — враг и вор». Ко­гда в Харькове бы­ли май­да­ны, вы­хо­дил и де­лал, что мог.

До 2015 го­да ез­дил в при­фрон­то­вую зо­ну — ку­да кто из во­лон­те­ров брал. Во­зил свои кар­ти­ны. Но все бы­ло не так, как мне пред­став­ля­лось — «Си­ний пла­то­чек», Шуль­жен­ко… И, воз­мож­но, из­му­чен­ным в око­пах ре­бя­там мои кар­ти­ны не силь­но бы­ли нужны. Но я де­лал, что мог. — Кро­ме кар­тин, вы еще чем­то за­ни­ма­е­тесь? — Мно­го че­го вы­ра­щи­ваю у се­бя до­ма. Вот и сей­час раз­го­ва­ри­ваю с ва­ми из ле­су — при­шел зем­ли на­брать. Могу се­бе поз­во­лить ее купить, но люб­лю гу­лять по ле­су.

По­пи­сы­ваю ро­ма­ны. На сегодняшний день их че­ты­ре — во­ен­но-исто­ри­че­ский, ав­то­био­гра­фи­че­ский…

Люб­лю путешествовать. Но­вые стра­ны, го­ро­да и культуры на­сы­ща­ют но­вы­ми энер­ги­я­ми и но­вы­ми ка­че­ства­ми.

Мно­го чем за­ни­ма­юсь. Я уже до­ста­точ­но обес­пе­чен. Но хо­ро­шо пом­ню, что мне все Бо­гом бы­ло да­но бес­плат­но. Очень мно­го лю­дей участ­во­ва­ли во мне бес­ко­рыст­но. Гю­го го­во­рил о трех прин­ци­пах су­ще­ство­ва­ния: о се­мье, от­чизне и че­ло­ве­че­стве. Я в бес­ко­неч­ном дол­гу у че­ло­ве­че­ства. — Я ви­де­ла те­ле­сю­жет о вас. Ва­ша тех­ни­ка ри­со­ва­ния очень слож­ная… — Свои кар­ти­ны я со­здаю ру­ка­ми, используя слож­ную си­сте­му ле­кал, которые вы­гля­дят как од­но­ра­зо­вые тра­фа­ре­ты. Их я вы­ре­заю из ват­ма­на и фик­си­рую кле­ем на реб­ре план­ше­та. По­оче­ред­но используя, я от­бра­сы­ваю их за пре­де­лы кар­ти­ны. В даль­ней­шем, для ори­ен­ти­ров­ки на плос­ко­сти, могу при­ло­жить их на­зад и про­ве­рить рас­по­ло­же­ние пят­на. Прак­ти­че­ски, я от­се­каю все ненуж­ное, остав­ляя то, что хо­чу вы­ра­зить цве­том. По­том мно­го­слой­ные тра­фа­ре­ты от­па­да­ют, как ненуж­ная ше­лу­ха, и на свет по­яв­ля­ет­ся кар­ти­на. Вот и все.

В кар­тине я ис­поль­зую до трех ты­сяч от­тен­ков цве­та, и мне до­ступ­на лю­бая слож­ность ком­по­зи­ции. Цве­то­вое решение я со­став­ляю, используя око­ло тысячи ба­но­чек, рас­став­лен­ных в ко­роб­ках. Мер­ной лож­кой и ки­стью де­ла­ет­ся точ­ная до­зи­ров­ка и рас­фа­сов­ка крас­ки по ко­роб­кам. В каждой ко­роб­ке на­хо­дит­ся по 12 от­тен­ков учтен­но­го цве­та, которые я за­по­ми­наю. На од­ну кар­ти­ну ухо­дит от 230 до 650 часов ра­бо­ты.

Чу­дом я счи­таю то, что остал­ся жив. Это для ме­ня на­сто­я­щее чу­до, как и жизнь во­об­ще. Все осталь­ное — это ра­бо­та. Ра­бо­та рук, ума, души — каж­до­днев­ный труд ра­ди то­го, в чем ты ви­дишь смысл сво­е­го су­ще­ство­ва­ния. — Дол­го ис­ка­ли соб­ствен­ную

ме­то­ди­ку? — Нет. В од­но пре­крас­ное утро я про­сто по­чув­ство­вал, узнал, как это мож­но сде­лать. Мне вдруг стало по­нят­но, как я могу про­дол­жать быть ху­дож­ни­ком, несмот­ря на сле­по­ту. Кто мне это под­ска­зал — Бог, опыт, желание жить, — не знаю. На сле­ду­ю­щий день я про­сто сел и начал ра­бо­тать. Глаз, что­бы бояться, у ме­ня уже не бы­ло, оста­лись толь­ко ру­ки, го­то­вые де­лать. Глав­ное, что­бы бы­ло желание что-то де­лать.

Я бы­вал в ре­а­би­ли­та­ци­он­ных цен­трах для лю­дей, стра­да­ю­щих от ал­ко­голь­ной и нар­ко­ти­че­ской за­ви­си­мо­сти. Пат­ри­о­тизм ведь не толь­ко в том, что­бы гра­на­ту в танк бро­сать, но и в том, что­бы вот та­ких ре­бят вы­тас­ки­вать с то­го све­та.

Основная ха­рак­те­ри­сти­ка этих ре­бят — они не хо­тят ни­че­го де­лать соб­ствен­ны­ми ру­ка­ми. Хо­тят, что­бы кто-то что-то сде­лал за них, да­же чай им за­ва­рил. Но де­ло в том, что ко­гда вме­сто че­ло­ве­ка кто-то про­жи­ва­ет ка­кую-то часть его жиз­ни, то он бу­дет про­жи­вать за него и сча­стье, и лю­бовь, и все осталь­ное.

На­до ис­поль­зо­вать свои ру­ки, но­ги, зре­ние или да­же его от­сут­ствие, что­бы жизнь про­дол­жа­лась. А что­бы она бы­ла при­вле­ка­тель­ной для других, ты дол­жен быть ин­те­ре­сен сам се­бе. Это мое жиз­нен­ное кре­до: быть ин­те­рес­ным са­мо­му се­бе и дру­гим. — У ме­ня сло­жи­лось впе­чат­ле­ние, что сна­ча­ла по­яв­ля­ет­ся рас­сказ, а по­том кар­ти­на. Это так? — Нет. Бы­ва­ет по-раз­но­му. Ино­гда сна­ча­ла по­яв­ля­ет­ся изоб­ра­же­ние, а по­том я под­би­раю название. Ино­гда пер­вой по­яв­ля­ет­ся ан­но­та­ция. А бы­ва­ет, что пе­ред за­сы­па­ни­ем у ме­ня слу­ча­ют­ся две-три слай­до­вые вспыш­ки. Я вска­ки­ваю с по­сте­ли, что­бы за­пи­сать хо­тя бы па­ру ввод­ных слов, за­пом­нить это изоб­ра­же­ние, и толь­ко по­том иду спать. Кар­ти­на и со­зна­ние вы­рас­та­ют одновременно, де­ре­вом. — У вас бы­ва­ет зри­тель­ный го­лод? — Да, бы­ва­ет. Вот сей­час вы мне на­пом­ни­ли, что я не ви­жу, и си­жу с вед­ром на го­ло­ве. Но, бы­ва­ет, про­хо­дит ме­сяц, два, а я об этом не вспо­ми­наю.

А есть еще гур­ма­ны, которые лю­бят по­сма­ко­вать сыр, мя­со или вино. Им ма­ло рас­ска­зать об этом или уви­деть, как кто-то ря­дом это ест. Им нуж­но ощу­тить вкус. У ме­ня точ­но так же. Со сво­им вед­ром на го­ло­ве я ви­жу при­бли­зи­тель­но так же, как и все осталь­ные. Ведь на са­мом де­ле лю­ди ни­че­го во­круг се­бя не ви­дят. Хо­дят, как элек­трич­ки в тун­не­ле.

Я точ­но так же могу не ви­деть че­го-то. Этот ин­фор­ма­ци­он­ный зри­тель­ный го­лод я уто­ляю во снах. Там я все рас­смат­ри­ваю, мне ин­те­рес­на каж­дая ве­точ­ка, бу­каш­ка, вы­ра­же­ния лиц лю­дей. Слава Богу, мне остав­лен этот ак­ку­му­ля­тор для под­за­ряд­ки каждую ночь. — Есть ли у вас лю­би­мая кар­ти­на? — Ко­неч­но, нет. Это все рав­но, что спро­сить, какой у вас любимый зуб. Лю­бить од­ну кар­ти­ну боль­ше дру­гой я не могу. Другое де­ло, что мож­но од­ной кар­ти­ной ме­ня пред­став­лять на лю­бом аукционе — она всем нра­вит­ся. А есть кар­ти­ны на лю­би­те­ля, на­при­мер, «До­ро­гу оси­лит иду­щий». Это кар­ти­на му­зей­ная, над ней на­до ду­мать. А лю­ди ча­сто не лю­бят ду­мать. Ее мо­гут не по­нять, к при­ме­ру, и лю­би­те­ли клас­си­ки. — Как вы са­ми опре­де­ля­е­те

свой стиль? — По­сколь­ку его не мо­гут опре­де­лить да­же искус­ство­ве­ды, я его на­зы­ваю «эм­пу­сибль». Не от ан­глий­ско­го impossible, а от фран­цуз­ско­го — «это невоз­мож­но». Ко­гда че­ло­век при­хо­дит на вы­став­ку (а обо мне не так мно­го лю­дей зна­ет) и ви­дит кар­ти­ны, то пер­вая ре­ак­ция, как правило: «Это невоз­мож­но!»

А с точ­ки зре­ния невоз­мож­но­сти то­го, что изоб­ра­же­но на кар­ти­нах, бы­ва­ет, что я ри­сую ка­кие-то ве­щи, которые невоз­мож­ны — ли­бо они не долж­ны быть в тех ме­стах, где есть, ли­бо так про­сто не бы­ва­ет. Мой отец все­гда де­лил лю­дей на тех, у ко­го есть по­лет мыс­ли, и тех, у ко­го нет. Я ри­сую для тех, у ко­го по­лет мыс­ли есть. А мо­жет быть, по­лет мыс­ли проснет­ся и у тех, у ко­го его нет, ес­ли по­ка­зать им воз­душ­ный ко­ри­дор, в ко­то­ром они смогут по­ле­тать.

На са­мом де­ле воз­мож­но все. Очень важно быть бла­го­дар­ным за все, что про­ис­хо­дит. Пы­тать­ся, во вся­ком слу­чае. А для это­го нуж­но ви­деть об­щую кар­ти­ну. И не бояться жить. Как го­во­рил Г.ско­во­ро­да, ре­шай­те во­про­сы в том ме­сте, в ко­то­ром на­хо­ди­тесь, те­ми сред­ства­ми, которые вам да­ны, и в то вре­мя, в ко­то­рое это про­ис­хо­дит. Нуж­но про­сто брать и де­лать. — Вы счаст­ли­вый че­ло­век? — Ду­маю, да. Но для каж­до­го сча­стье озна­ча­ет раз­ное. Для ме­ня это — свое­вре­мен­ность. Ко­гда все про­ис­хо­дит то­гда, ко­гда нуж­но. Но зная это, вы не по­ни­ма­е­те, что счаст­ли­вы. Ощу­ще­ние сча­стья при­хо­дит, ко­гда эту свое­вре­мен­ность вы по­лу­ча­е­те чуть-чуть рань­ше, чем пред­по­ла­га­ли. А по­мочь по­ни­мать эту свое­вре­мен­ность мож­но, про­сто ра­ду­ясь то­му, что вы име­е­те. Вот я сей­час го­во­рю с ва­ми. И по­ни­маю, что это очень во­вре­мя, и что по­за­ди мно­го че­го хо­ро­ше­го, а впе­ре­ди — це­лая пре­крас­ная осень. И нет ни­че­го такого, из­за че­го сто­и­ло бы переживать и вор­чать. Все на са­мом де­ле не слу­чай­но. Во всем есть за­ко­но­мер­но­сти. Я по­до­рвал­ся на мине не слу­чай­но, а за­ко­но­мер­но, по­то­му что бы­вал в тех ме­стах, где это мог­ло про­изой­ти, и со­зна­тель­но рис­ко­вал. Точ­но так же не слу­чай­но, что у ме­ня есть успех, что мои кар­ти­ны про­да­ют­ся, и я вне­сен в две эн­цик­ло­пе­дии. Это — еже­днев­ный труд, ко­гда ма­лень­кие по­бе­ды скла­ды­ва­ют­ся в боль­шие.

Newspapers in Russian

Newspapers from Ukraine

© PressReader. All rights reserved.