Пастер­нак и Ба­бель в Париже и Москве

ALEF - - ДВОЙНОЙ ПОРТРЕТ - Окон­ча­ние. На­ча­ло в № № 1068– 1069

Как это де­ла­лось на Лу­бян­ке

Как это де­ла­лось в Одессе — это рас­ска­зы Ба­бе­ля. А как это де­ла­лось на Лу­бян­ке — это о горь­кой уча­сти пи­са­те­ля. Иса­ак Эм­ма­ну­и­ло­вич мог это­го из­бе­жать, остав­шись на За­па­де, но не хо­тел, рвал­ся на ро­ди­ну. В пись­ме к сво­ей дав­ней зна­ко­мой Анне Сло­ним 4 ок­тяб­ря 1927 го­да Ба­бель пи­сал: « … О Париже что же ска­зать? В хо­ро­шие ми­ну­ты я чув­ствую, что он пре­кра­сен, а в дур­ные ми­ну­ты мне стыд­но то­го, что ду­шон­ка и одыш­ка за­сло­ня­ют от ме­ня пре­крас­ную, но чуж­дую, три­жды чуж­дую жизнь. По­ра бы и мне об­за­ве­стись ро­ди­ной… »

Не­сколь­ко дней спу­стя, 28 ок­тяб­ря, дру­гу Иса­а­ку Лив­ши­цу: « … Все очень ин­те­рес­но, но, по со­ве­сти го­во­ря, по ду­ше у ме­ня не вы­хо­дит. Ду­хов­ная жизнь в Рос­сии бла­го­род­ней. Я отрав­лен Рос­си­ей, ску­чаю по ней, толь­ко о Рос­сии и ду­маю… » И то­му же Лив­ши­цу: « … Жить здесь в смыс­ле ин­ди­ви­ду­аль­ной сво­бо­ды пре­вос­ход­но, но мы — из Рос­сии — тос­ку­ем по вет­ру боль­ших мыс­лей и боль­ших чувств… » И ра­дост­ное со­об­ще­ние, что воз­вра­ща­ет­ся, едет в Вар­ша­ву, « а от­ту­да че­рез небезыз­вест­ную Ше­пе­тов­ку в Ки­ев… »

Ах, Ше­пе­тов­ка, ах, Ки­ев, ах, вет­ры боль­ших мыс­лей и боль­ших стра­стей. До ги­бе­ли Ба­бе­ля оста­ва­лось мень­ше 12 лет…

Ба­бель неустан­но ра­бо­та­ет. Зна­ме­ни­тые рас­ска­зы « Фра­им Грач » , « Ди Грас­со » , дра­ма « За­кат » , пье­са « Ма­рия » . Со­чи­ня­ет для ки­но. За­ду­мал по­весть « Ко­ля То­пуз » и ро­ман « Че­Ка » . Чи­та­те­ли тре­бо­ва­ли от Ба­бе­ля по­вто­ре­ния успе­ха « Ко­нар­мии » , но та­ко­го успе­ха уже не мог­ло быть. Он ма­ло на­хо­дил­ся до­ма, ко­ле­сил по стране. Внешне оста­вал­ся ве­се­лым, а в ду­ше бы­ло тем­но и глу­хо. « По­че­му у ме­ня не про­хо­дя­щая тос­ка? Раз­ле­та­ет­ся жизнь, я на боль­шой не про­хо­дя­щей па­ни­хи­де » , — за­пи­сал Ба­бель в днев­ни­ке.

По­сле убий­ства Ки­ро­ва по стране за­ша­гал боль­шой тер­рор. То один, то дру­гой близ­кий и зна­ко­мый ис­че­за­ли. И в од­ном из пи­сем к ма­те­ри Ба­бель со­об­щал: « Глав­ные про­гул­ки — по- преж­не­му по клад­би­щу или в кре­ма­то­рий » . До­ста­точ­но про­зрач­ный эзо­пов язык.

И неслу­чай­но в од­ном из рас­ска­зов про­мельк­ну­ла про­ро­че­ская фра­за: « А тем вре­ме­нем несча­стье шля­лось под ок­на­ми, как ни­щий на за­ре » . Пуш­кин­ские стро­ки: « Есть упо­е­ние в бою и без­дны мрач­ной на краю… » пря­мо от­но­сят­ся к Ба­бе­лю, он яв­но хо­дил по краю, когда стал по­се­щать ли­те­ра­тур­ный са­лон сво­ей одес­ской зна­ко­мой Ев­ге­нии Со­ло­мо­нов­ны Ха­ню­ти­ной- Гла­дун и со­пер­ни­чал с ее му­жем — нар­ко­мом НКВД Ежо­вым. Ба­бе­лю ка­за­лось, что, сбли­жа­ясь с че­кист­ским ло­го­вом, он тем са­мым из­бе­га­ет опас­но­сти. На­ив­ное за­блуж­де­ние: Ба­бе­ля ор­га­ны пас­ли с 1934 го­да, и фик­си­ро­ва­лось все то, что он го­во­рил о со­вет­ской власти.

За ним при­шли на рас­све­те 16 мая 1939 го­да на да­чу в Пе­ре­дел­ки­но. Когда кон­чил­ся обыск, Ба­бель ти­хо ска­зал жене Ан­то­нине: « Не да­ли за­кон­чить… » Ве­ро­ят­но, пи­са­тель имел в ви­ду « Но­вые рас­ска­зы » . « Когда- то уви­дим­ся… » — об­ра­тил­ся Ба­бель к жене и ис­чез за тя­же­лы­ми во­ро­та­ми Лу­бян­ки. При обыс­ке в Ни­ко­ло­во­ро­бин­ском изъ­яли 15 па­пок, 11 за­пис­ных кни­жек, 7 блок­но­тов с за­пи­ся­ми, бо­лее 500 пи­сем — ма­те­ри­а­лы на не­сколь­ко то­мов. Из книг, по­да­рен­ных Ба­бе­лю, вы­ди­ра­ли ли­сты с дар­ствен­ны­ми над­пи­ся­ми… И за­ве­ли « Де­ло № 419 » , об­ви­ни­ли пи­са­те­ля в шпи­о­на­же: ну ко­неч­но, фран­цуз­ский и ав­стрий­ский шпи­он!..

Да­лее Су­ха­нов­ская тюрь­ма, пыт­ки, вы­би­тые по­ка­за­ния… В ап­ре­ле 1939го в Су­ха­нов­скую тюрь­му уго­дил быв­ший нар­ком Ежов. По­гиб­ла и Ев­ге­ния Ха­ню­ти­на. На до­про­сах Ба­бель при­знал­ся в том, че­го не со­вер­шал, ого­во­рил ряд сво­их кол­лег, но по­том от­ка­зал­ся от сво­их при­зна­ний. Но это не име­ло ни­ка­ко­го зна­че­ния. 27 ян­ва­ря 1940 го­да в пол­вто­ро­го но­чи Иса­а­ка Ба­бе­ля рас­стре­ля­ли, а его остан­ки тут же кре­ми­ро­ва­ли. Был че­ло­век — нет че­ло­ве­ка. Тво­рил пи­са­тель — и боль­ше уже ни­че­го не со­чи­нит…

Вдо­ве в те­че­ние дол­гих лет на все ее за­про­сы о судь­бе Ба­бе­ля от­пи­сы­ва­ли: « Жив. Здо­ров. Со­дер­жит­ся в ла­ге­рях » . А по­том Ба­бе­ля ре­а­би­ли­ти­ро­ва­ли: неви­но­вен! Вер­ну­лись кни­ги. Пер­вое из­да­ние « Из­бран­но­го » Ба­бе­ля по­яви­лось в 1957 го­ду. И те, кто не знал твор­че­ства Ба­бе­ля, вос­клик­ну­ли: « Ка­кой мощ­ный сти­лист! » Кста­ти, сам Ба­бель как- то на­пи­сал Па­у­стов­ско­му: « Сти­лем- с бе­рем, сти­лем- с. Я го­тов на­пи­сать рас­сказ о стир­ке бе­лья: и он, мо­жет быть, бу­дет зву­чать, как про­за Юлия Це­за­ря » .

Пастер­нак: « За мною

шум по­го­ни… »

Ба­бе­ля уни­что­жи­ли фи­зи­че­ски, а Пастер­на­ка за­тра­ви­ли и рас­топ­та­ли мо­раль­но. 1930- е го­ды для Пастер­на­ка бы­ли труд­ны­ми. В мае 1934- го по­зво­ни­ли из Крем­ля. Сквозь по­ме­хи и шум в ко­ри­до­ре боль­шой пе­ре­на­се­лен­ной ком­му­наль­ной квар­ти­ры Пастер­нак услы­шал во­прос Сталина, по­че­му Пастер­нак не хло­по­тал о Ман­дель­шта­ме: « Я бы на сте­ну лез, ес­ли бы узнал, что мой друг по­эт аре­сто­ван » . Пастер­нак неубе­ди­тель­но от­ве­тил про пи­са­тель­ские ор­га­ни­за­ции. А за­тем, рас­те­ряв­шись, за­явил: « Да что мы о Ман­дель­шта­ме да о Ман­дель­шта­ме. Я дав­но хо­тел с ва­ми встре­тить­ся и по­го­во­рить се­рьез­но » . « О чем же? » — спро­сил вождь. « О жиз­ни и смер­ти » , — от­ве­тил Пастер­нак. Ста­лин тут же по­ве­сил труб­ку. По­сле­до­ва­ли гуд­ки от­боя раз­го­во­ра.

Всю вто­рую по­ло­ви­ну 1930- х Пастер­нак под­вер­гал­ся на­пад­кам прес­сы. Суть кри­ти­ки вы­ра­зил Алек­сандр Фа- де­ев в 1937 го­ду на пи­са­тель­ском пле­ну­ме, по­свя­щен­ном 100- ле­тию ги­бе­ли Пуш­ки­на. « Возь­мем Пастер­на­ка, — де­кла­ри­ро­вал Фа­де­ев. — Я ду­маю, что он про­сто на­хо­дит­ся в ка­ком- то стран­ном по­ло­же­нии. Я не знаю, сам ли он до это­го до­ду­мал­ся или есть ка­кая- то тень ста­рых дев, ко­то­рые раз­ду­ва­ют это его пред­став­ле­ние. Но он, оче­вид­но, счи­та­ет, что на­до сто­ять особ­ня­ком к об­ще­му дви­же­нию на­ро­да впе­ред. И он иг­ра­ет в ка­кое- то свое осо­бое мне­ние, за­ни­ма­ет ка­ку­ю­то буд­то бы са­мо­сто­я­тель­ную по­зи­цию, ста­вит се­бя от­дель­но от всех. Мо­жет быть, в этом, по его мне­нию, со­сто­ит продолжение пуш­кин­ских тра­ди­ций? Мо­жет быть, семь ста­рых дев вну­ша­ют ему: “Смот­ри, во­круг те­бя все ма­лень­кие, а ты вро­де Пуш­ки­на — боль­шой и со­сто­я­тель­ный, ко­то­рый ни­ко­го не бо­ял­ся, пи­сал то, что счи­тал нуж­ным, це­ле­со­об­раз­ным. Так и ты жи­ви!” »

Пастер­на­ку в от­вет при­шлось оправ­ды­вать­ся и до­ка­зы­вать свою ло­яль­ность стране и пар­тии. И в том же 1937- м Пастер­нак вновь про­де­мон­стри­ро­вал свое осо­бое мне­ние, от­ка­зав­шись по­ста­вить под­пись под об­ра­ще­ни­ем пи­са­те­лей с тре­бо­ва­ни­ем рас­стре­лять Ту­ха­чев­ско­го и Яки­ра, ру­ко­во­ди­те­лей Крас­ной ар­мии. Уди­ви­тель­но, что и этот де­марш Пастер­на- ку про­сти­ли, не аре­сто­ва­ли, не за­ве­ли на него де­ло, а про­сто пе­ре­ста­ли пе­ча­тать. Что оста­ва­лось де­лать? Пастер­нак взял­ся за пе­ре­во­ды. Кто- то из са­ти­ри­ков по­шу­тил: « Жи­ви, Шекс­пир! / Ты Пастер­на­ком / Пе­ре­ве­ден — и да­же с га­ком! »

Но трав­ля Бо­ри­са Лео­ни­до­ви­ча про­дол­жа­лась. Алек­сей Сур­ков в га­зе­те « Куль­ту­ра и жизнь » в мар­те 1947- го упрек­нул Пастер­на­ка в « ску­до­сти ду­хов­ных за­про­сов » , в неспо­соб­но­сти « по­ро­дить боль­шую по­э­зию » . А по­сле вой­ны на­ча­лась вак­ха­на­лия с ро­ма­ном « Док­тор Жи­ва­го » . Ро­ман был на­пе­ча­тан на За­па­де. 23 ок­тяб­ря 1958 го­да Бо­ри­су Пастер­на­ку при­су­ди­ли Но­бе­лев­скую пре­мию по ли­те­ра­ту­ре. И тут под­ня­лась насто­я­щая бу­ря непри­я­тия и нена­ви­сти: как по­смел из­дать кни­гу на тле­твор­ном За­па­де — из­мен­ник, « ли­те­ра­тур­ный сор­няк » и про­чая брань. Нашлись с из­быт­ком и го­ло­са на­ро­да: « Я Пастер­на­ка не чи­тал, но счи­таю… » И что са­мое при­скорб­ное, вы­ска­зы­ва­ние кол­лег по пи­са­тель­ско­му це­ху с тре­бо­ва­ни­ем из­гнать Пастер­на­ка из со­вет­ской стра­ны немед­лен­но вон: « Мы не хо­тим ды­шать с Пастер­на­ком од­ним воз­ду­хом » ( Бо­рис По­ле­вой, на­сто­я­щий че­ло­век).

Пастер­нак был вы­нуж­ден от­ка­зать­ся от Но­бе­лев­ской пре­мии, и ему ми­ло­сти­во раз­ре­ши­ли остать­ся на ро­дине. По­эт был рас­те­рян: « Я про­пал, как зверь в за­гоне. / Где- то лю­ди, во­ля, свет, / А за мною шум по­го­ни, / Мне на­ру­жу хо­да нет… / … Что же сде­лал я за па­кость, / Я, убий­ца и зло­дей? / Я весь мир за­ста­вил пла­кать / Над кра­сой зем­ли мо­ей » .

Огол­те­лая трав­ля при­ве­ла к ско­ро­теч­ной бо­лез­ни Пастер­на­ка. Он скон­чал­ся 30 мая 1960 го­да на 71- м го­ду жиз­ни. « Ли­те­ра­тур­ная га­зе­та » ску­по со­об­щи­ла о смер­ти « чле­на Лит­фон­да » , без ука­за­ния да­ты и ме­ста похорон.

На этом за­вер­ша­ем ко­рот­кий рас­сказ о двух свер­ка­ю­щих та­лан­тах, о двух за­ме­ча­тель­ных лич­но­стях. Им до­ве­лось жить, тво­рить и вы­жи­вать в осо­бое вре­мя. В « ми­лое ты­ся­че­ле­тье на дво­ре » , ес­ли пе­ре­фра­зи­ро­вать зна­ме­ни­тые стро­ки Пастер­на­ка. По­ра ста­вить точ­ку. Как счи­тал Иса­ак Ба­бель, « ни­ка­кое же­ле­зо не мо­жет вой­ти в че­ло­ве­че­ское серд­це так ле­де­ня­ще, как точ­ка, по­став­лен­ная во­вре­мя » .

Па­мят­ник Иса­а­ку Ба­бе­лю в Одессе

По­сле вой­ны на­ча­лась вак­ха­на­лия с ро­ма­ном « Док­тор Жи­ва­го »

Newspapers in Russian

Newspapers from USA

© PressReader. All rights reserved.