Вой­на Ли­дии Вол­ко­вой

Belorusskaya Voyennaya Gazeta - - Сегодня — День Всенародной Памяти Жертв Великой От - За­пи­са­ла Ла­ри­са Ку­че­ро­ва

как же мы жда­ли по­бе­ду! как хо­те­ли вы­жить, осо­бен­но в по­след­ние ме­ся­цы вой­ны, ко­гда мир­ная жизнь бы­ла все­го в од­ном ша­ге от нас…

— вой­на — это ад, — ха­рак­те­ри­зо­ва­ла фрон­то­вая мед­сест­ра ли­дия вол­ко­ва спу­стя де­ся­ти­ле­тия да­ле­кие ог­нен­ные го­ды. — Это боль и му­ка… я встре­ча­лась с ней несколь­ко лет на­зад, ко­гда на те­ле­ком­па­нии «во­ен тв» ра­бо­та­ла над про­ек­том «и все-та­ки мы по­бе­ди­ли!». ти­хо и неспеш­но ми­ни­а­тюр­ная по­жи­лая жен­щи­на в сши­том для тор­же­ствен­ных вы­хо­дов во­ен­ном мун­ди­ре де­ли­лась сво­ей бы­лью и бо­лью. на гру­ди по­блес­ки­ва­ли бо­е­вые на­гра­ды. а я, слу­шая ее прон­зи­тель­ную ис­то­рию, ви­де­ла пе­ред со­бой мо­ло­день­кую хруп­кую дев­чон­ку, ко­то­рая всем чер­тям на­зло не толь­ко вы­жи­ла са­ма, но и вы­рва­ла из кост­ля­вых рук смер­ти не од­ну сот­ню сол­дат­ских жиз­ней. неред­ко ее гла­за на­пол­ня­лись сле­за­ми, а гу­бы на­чи­на­ли дро­жать. те кро­ва­вые дни и но­чи, на­пол­нен­ные стра­хом и от­ча­я­ни­ем, хо­ло­дом и го­ло­дом, по­бе­да­ми и по­ра­же­ни­я­ми, му­же­ством и ге­ро­из­мом, пусть и от­сту­пи­ли в че­ре­де лет, но не от­пу­сти­ли. не от­бо­ле­ли. сад­нят.

— В ок­тяб­ре со­рок пер­во­го го­да мне бы­ло 17 лет. Я бы­ла щуп­лень­кая, ма­лень­ко­го ро­сточ­ка. Иной раз бре­дем во вре­мя от­ступ­ле­ния по де­ре­вен­ской ули­це, а вдоль за­бо­ров ба­бы сто­ят, смот­рят на остав­ля­ю­щее их вой­ско уже без­участ­но… Ме­ня уви­дят и сно­ва пла­кать на­чи­на­ют. Ино­гда при­чи­та­ли в го­лос. Вз­мах­нут ру­ка­ми, об­хва­тят ще­ки ла­до­шка­ми и рас­ка­чи­ва­ют­ся в непод­дель­ном го­ре из сто­ро­ны в сто­ро­ну: «Ой, лю­ди доб­рі… Та ку­ди ж ви це ди­тя на вій­ну тягні­те? Їй же бі­ля мам­ки сидіти тре­ба…».

А мне обид­но. Я же се­бя взрос­лой счи­та­ла. А тут ди­тем на­зы­ва­ют…

Са­мы­ми страш­ны­ми для ме­ня бы­ли осень и зи­ма 1941 го­да… Бес­ко­неч­ный, ги­бель­ный по­ток вы­нуж­ден­но­го от­ступ­ле­ния… Мы по­сто­ян­но от­ка­ты­ва­лись на­зад… На­зад… И на­зад… По непро­лаз­ной гря­зи, с тя­же­лы­ми бо­я­ми, под про­лив­ны­ми до­ждя­ми. Под нескон­ча­е­мы­ми бом­беж­ка­ми и об­стре­ла­ми… Я да­же не знаю, как мы это все вы­дер­жи­ва­ли. На­пря­же­ние бы­ло чрез­мер­ное.

В го­ло­ве за­но­зой сад­ни­ла од­на мысль: ко­гда же все это за­кон­чит­ся? По­че­му все так по­лу­чи­лось? По­че­му на­ша непо­бе­ди­мая и ле­ген­дар­ная ар­мия все даль­ше от­ка­ты­ва­ет­ся вглубь стра­ны? Тер­пит по­ра­же­ние за по­ра­же­ни­ем, остав­ляя го­ро­да и се­ла… Мы да­же меж­ду со­бой не ре­ша­лись это об­суж­дать вслух. Но имен­но то­гда, сты­лой осе­нью 41-го, при­шло яс­ное осо­зна­ние, что вой­на эта при­шла на на­шу зем­лю на­дол­го. Страш­но бы­ло да­же по­ду­мать, чем это все за­кон­чит­ся и ко­гда…

Пом­ню, зи­мой

1942 го­да мы бы­ли да­ле­ко от сво­ей ча­сти. Из-за нераз­бе­ри­хи я не по­лу­чи­ла зим­нее об­мун­ди­ро­ва­ние. Мо­ро­зы же сто­я­ли в ту зи­му лю­тые. А я в ши­не­ли и са­по­гах. Са­по­ги у ме­ня бы­ли на че­ты­ре раз­ме­ра боль­ше. А но­га­то ма­лень­кая. Имен­но это ме­ня и спас­ло то­гда. Я за­пи­хи­ва­ла внутрь са­по­га со­ло­му, на­ма­ты­ва­ла на но­гу теп­лые пор­тян­ки, да еще со­ло­мой го­ле­ни­ще про­кла­ды­ва­ла, что­бы но­га не бол­та­лась… Всю зи­му хо­ди­ла в од­них чул­ках — тех, в ко­то­рых из дома на вой­ну ушла. Они уже из­но­си­лись все. Што­па­ные-пе­ре­што­па­ные. Но­ги бы­ли чер­ны­ми от хо­ло­да и об­мо­ро­же­ния. Да­же несколь­ко ног­тей на но­гах слез­ли. А вес­ной, ко­гда при­гре­ло сол­ныш­ко, по­бе­жа­ли ру­чей­ки, нас на­ко­нец-то на­шли ты­ло­ви­ки и при­вез­ли теп­лое бе­лье и об­мун­ди­ро­ва­ние.

Как мы пе­ре­жи­ли ту зи­му — до сих пор не знаю!..

***

— Весна 1942 го­да бы­ла ужас­ной. Тя­же­лей­шие пе­ре­пра­вы че­рез Дне­пр и Дон. И что тво­ри­лось на этих пе­ре­пра­вах — сло­ва­ми не рас­ска­зать. Пом­ню, подъ­е­ха­ли к длин­но­му мосту воз­ле го­ро­да Чер­кас­сы. Въ­е­ха­ли на него, и тут на­ча­лась бом­беж­ка. Свер­ху с ужа­са­ю­щим сви­стом ле­тят бом­бы. Спра­ва, сле­ва, впе­ре­ди, по­за­ди — по­всю­ду этот над­рыв­ный свист, плеск во­ды, уха­нье раз­ры­вов и во­дя­ные стол­бы. Са­мо­ле­ты на бре­ю­щем про­хо­дят, бьют по нам из пу­ле­ме­та, а на­ши зе­нит­ки, при­кры­ва­ю­щие пе­ре­пра­ву, — по ним. Во­круг вой, огонь, кри­ки, дым… Кро­меш­ный ад…

Вдруг на­шу по­лу­тор­ку под­бро­си­ло. Мне по­ка­за­лось, что мы ле­тим в про­пасть. Я уже и с жиз­нью по­про­ща­лась. Вот, ду­маю, и ко­нец мой при­шел. Но на­ша по­лу­тор­ка неожи­дан­но сно­ва об­ре­ла опо­ру и по­полз­ла по мосту даль­ше…

На­ко­нец мы съе­ха­ли с него. И пе­ред на­ми ма­ши­ну с людь­ми раз­нес­ло пря­мым по­па­да­ни­ем. Пом­ню как сей­час: бор­та ва­ля­ют­ся, а в них ве­точ­ки тор­чат мас­ки­ро­воч­ные — все во внут­рен­но­стях че­ло­ве­че­ских. И — те­ла, ото­рван­ные ру­ки, но­ги, кровь, куски че­ло­ве­че­ской пло­ти… Страш­но… Не дай бог та­кое ко­му-ни­будь ви­деть.

Го­во­рят, на войне ко все­му при­вы­ка­ешь. Не верь­те. К это­му при­вык­нуть невоз­мож­но. Про­сто мы на­учи­лись брать се­бя в ру­ки и де­лать свое де­ло. Не те­рять­ся и дей­ство­вать по об­ста­нов­ке.

***

— Зна­е­те, вой­на са­ма по се­бе неми­ло­серд­на. Но Ве­ли­кая Оте­че­ствен­ная, по сво­ей су­ти, бы­ла про­сто чу­до­вищ­на. Нем­цы не ща­ди­ли ни­ко­го: ни ра­не­ных, ни мир­ных жи­те­лей, ни де­тей, ни ста­ри­ков… Уни­что­жа­ли да­же ла­за­ре­ты и гос­пи­та­ли … Для них не бы­ло ни­че­го свя­то­го.

Пом­ню, как-то од­на на­ша са­ни­тар­ная груп­па от­пра­ви­лась эва­ку­и­ро­вать ра­не­ных с пе­ре­до­вой. Во вре­мя их по­груз­ки в са­ни­тар­ную ма­ши­ну на­ле­те­ли немец­кие са­мо­ле­ты. Лет­чи­ки не мог­ли не ви­деть, кого гру­зи­ли в ма­ши­ну. Бе­лые бин­ты вид­ны да­ле­ко. К то­му же на ма­шине был крас­ный крест — боль­шой, за­мет­ный. Но их это не оста­но­ви­ло. Они ста­ли, точ­но стер­вят­ни­ки, кру­жить над «са­ни­тар­кой», про­хо­ди­ли на бре­ю­щем по­ле­те бук­валь­но по го­ло­вам, по­ли­вая свер­ху всех и вся смер­то­нос­ным свин­цом… Для них это бы­ла за­ба­ва.

Зна­е­те, они не успо­ко­и­лись, по­ка не уни­что­жи­ли ма­ши­ну. Сколь­ко лю­дей там по­гиб­ло! Вме­сте с ра­не­ны­ми по­гиб­ла и на­ша са­ни­тар­ная груп­па. Все пять че­ло­век.

* * *

— Мы ока­зы­ва­ли по­мощь ра­не­ным круг­лые сут­ки. Это был бес­ко­неч­ный кон­вей­ер. Нас по­сто­ян­но окру­жа­ло че­ло­ве­че­ское стра­да­ние: боль, кри­ки и сто­ны ра­не­ных бой­цов и офи­це­ров. Мы про­сто то­ну­ли в этом. Все дни сли­лись в бес­ко­неч­ную се­рую че­ре­ду. От недо­сы­па ва­ли­лись с ног. Дей­ство­ва­ли на ав­то­ма­те. Иной раз уже и лиц не ви­дишь. Но неко­то­рые вре­за­лись в па­мять на всю жизнь.

Пом­ню, при­вез­ли к нам лей­те­нан­та с пе­ре­до­вой. Мо­ло­день­кий та­кой. Маль­чиш­ка со­всем. В жи­вот ра­нен. Не жи­лец, ду­маю. Об­ра­бо­та­ли ра­ну как по­ло­же­но. Но с та­ки­ми ра­не­ни­я­ми вы­жи­ва­ли очень ред­ко. А он ле­жит, ме­чет­ся и кри­чит все вре­мя: «Ма­ма, ма­моч­ка моя род­ная, я жить хо­чу! Я не хо­чу уми­рать! Не хо­чу-у-у-у!». Его крик пе­ре­хо­дил в жут­кий вой. Он так лю­бил жизнь, ко­то­рую да­же тол­ком и не узнал. У ме­ня серд­це от бо­ли сжи­ма­лось, но что я мог­ла сде­лать? Утром его эва­ку­и­ро­ва­ли в ты­ло­вой гос­пи­таль. А я до сих пор на­де­юсь на чу­до, что ему все-та­ки уда­лось вы­жить…

Был еще один слу­чай. Я на­хо­ди­лась в ла­за­ре­те на пе­ре­до­вой. Бои шли кро­во­про­лит­ные. Ра­не­ных бы­ло очень мно­го. Я про­сто па­да­ла с ног от уста­ло­сти. Ни при­сесть, ни пе­ре­дох­нуть вре­ме­ни не бы­ло. И тут ме­ня бо­ец один оклик­нул — немо­ло­дой уже муж­чи­на, лет 45, а мо­жет, и боль­ше. Мне он то­гда со­всем ста­рым по­ка­зал­ся. Ко­гда я к нему под­бе­жа­ла, он взял мою ру­ку в ла­до­ни свои и по­це­ло­вал.

«Спа­си­бо те­бе, доч­ка, — ска­зал он. — Ты мне ра­ну на но­ге так хо­ро­шо об­ра­бо­та­ла, что не бо­лит со­всем…»

Мне так ста­ло при­ят­но!

* * *

— Пом­ню, в меж­ду­ре­чье До­на и Хо­п­ра шли страш­ные бои. А тут вдруг за­ти­шье насту­пи­ло.

И к нам неожи­дан­но при­е­хал Ан­самбль пес­ни и пляски име­ни Алек­сан­дро­ва. Вот где ра­дость бы­ла! Это не пе­ре­дать… Во­круг смерть пля­шет, а тут пес­ни лю­би­мые раз­ли­ва­ют­ся из да­ле­кой, уже по­за­бы­той мир­ной жиз­ни… Я точ­но во­ды жи­вой глот­ну­ла. Ду­ша ожи­ла, встре­пе­ну­лась.

Осо­бен­но ко­гда пес­ню про Ва­сю-Ва­силь­ка ис­пол­ня­ли. Столь­ко в ней бы­ло оп­ти­миз­ма, столь­ко ве­ры в жизнь, в обя­за­тель­ное счастье… Эта пес­ня мне за­па­ла в ду­шу, в ме­ня ве­ру все­ли­ла в успеш­ный ис­ход этой вой­ны… Мо­жет, имен­но она и по­мог­ла мне вы­жить в аду Ста­лин­гра­да...

Ста­лин­град­ская бит­ва — осо­бая те­ма. Бои шли чу­до­вищ­ные, все точ­но в пре­ис­под­ней ока­за­лись. Бе­с­ко­неч­ные об­стре­лы, бес­ко­неч­ный ле­дя­ной страх. Уце­лев­ших зда­ний прак­ти­че­ски не оста­лось. Од­ни ру­и­ны. Ни во­ды, ни теп­ла, ни света… То­пить печ­ки и ко­ст­ры раз­во­дить бы­ло за­пре­ще­но. Лю­бой ды­мок — пре­крас­ный ори­ен­тир для об­стре­ла. А об­стре­ли­ва­ли нас бес­по­щад­но.

Нам да­же негде бы­ло устро­ить ме­ди­цин­ский пункт, что­бы при­ни­мать ра­не­ных и ока­зы­вать им по­мощь.

Да­же при­лечь от­дох­нуть бы­ло негде. При­ся­дешь на ящик из-под сна­ря­дов, к стен­ке при­сло­нишь­ся — так и спишь… Зна­е­те, а ведь я со­всем не пом­ню, как мы там спа­ли. Не пом­ню…

А сколь­ко бы­ло об­мо­ро­же­ний… Сколь­ко ам­пу­та­ций мы сде­ла­ли… Я та­ко­го боль­ше ни­где ни на од­ном фрон­те не встре­ча­ла.

И еще па­ра­зи­ты за­еда­ли. Ни­ка­ко­го спа­се­ния от вшей не бы­ло. Сви­реп­ство­вал тиф.

***

— Пом­ню, бы­ли мы на Кур­ской ду­ге… Там раз­вер­ну­лось тя­же­лей­шее тан­ко­вое сра­же­ние. Я на­хо­ди­лась в Про­хо­ров­ке на от­дель­ном ме­ди­цин­ском пунк­те. И од­на. Со­всем. Осталь­ные ме­ди­ки бы­ли рас­сре­до­то­че­ны по дру­гим ме­стам. Ра­не­ные по­сту­па­ли нескон­ча­е­мым по­то­ком. У всех тя­же­лей­шие ожо­ги, а средств для ока­за­ния ме­ди­цин­ской по­мо­щи при ожо­гах у нас то­гда не бы­ло. Ис­поль­зо­ва­ли толь­ко гу­сто раз­ве­ден­ную в во­де мар­ган­цов­ку… Сма­чи­ва­ли боль­шие сал­фет­ки и де­ла­ли при­моч­ки на ли­цо и ру­ки. Да еще на ру­ки на­кла­ды­ва­ли мяг­кие ши­ны, что­бы хоть как-то мож­но бы­ло их по­ло­жить. На ве­су дол­го не про­дер­жишь…

Тан­ки­сты кри­чат бла­гим ма­том, а я не знаю, за что и хва­тать­ся. У боль­шин­ства ожо­ги тре­тьей сте­пе­ни. Знаю, что это чу­до­вищ­ная боль, нестер­пи­мая. По­том я взя­ла се­бя в ру­ки.

***

— Пом­ню, ко­гда Бе­ла­русь осво­бож­да­ли, при­шли мы в Ре­чи­цу. Опре­де­ли­ли ме­ня на ноч­лег к од­ной хо­зяй­ке. Я к ней при­шла ве­че­ром, а она мне из печ­ки до­ста­ет чу­гу­нок с го­ря­чей кар­то­фель­ной баб­кой. С ка­ким же удо­воль­стви­ем я ее ела! Вам и не пе­ре­дать… Нам же да­ле­ко не все­гда уда­ва­лось при­ни­мать го­ря­чую пи­щу. Кру­тишь­ся как бел­ка в ко­ле­се, иной раз и вре­ме­ни на обед нет. А есть хо­те­лось все­гда. Ино­гда слу­ча­лось, что мест­ное на­се­ле­ние уго­стит про­дук­та­ми. Вы­не­сет сер­до­боль­ная хо­зяй­ка огур­цы или по­ми­до­ры с кар­тош­кой да ка­пу­стой ква­ше­ной — уже счастье! А тут — баб­ка! С пы­лу с жа­ру, аро­мат­ная, го­ря­чая — да та­кая вкус­ная! Я тот ее вкус на всю жизнь за­пом­ни­ла…

***

— Во вре­мя осво­бож­де­ния Поль­ши мы оста­но-

ви­лись в Люб­лине. А на­ка­нуне непо­да­ле­ку осво­бо­ди­ли конц­ла­герь Май­да­нек. Его еще на­зы­ва­ли «фаб­ри­ка смер­ти». На­ше ко­ман­до­ва­ние со­бра­ло груп­пу, в ко­то­рую во­шла и я, и по­вез­ло нас в ла­герь, что­бы мы сво­и­ми гла­за­ми уви­де­ли, ка­кие звер­ства там тво­ри­лись…

Осо­бен­но ме­ня по­тряс­ла га­зо­вая ка­ме­ра. В пред­бан­ни­ке еще на­хо­ди­лись ве­щи уби­тых уз­ни­ков — одеж­да, оч­ки, обувь… Ко­гда я уви­де­ла там дет­ские ве­щич­ки, гла­за за­во­лок­ло сле­за­ми… Лю­дям при­ка­зы­ва­ли раз­де­вать­ся, за­го­ня­ли в ка­ме­ру бит­ком, как буд­то по­мыть­ся, за­кры­ва­ли за ни­ми дверь и че­рез спе­ци­аль­ные тру­бы, ко­то­рые шли над по­лом, пус­ка­ли газ. А са­ми спо­кой­но на­блю­да­ли в двер­ной гла­зок…

По­том тру­пы от­прав­ля­ли в пе­чи кре­ма­то­рия. Я пом­ню жут­кий ряд этих пе­чей. Их чер­ные зи­я­ю­щие утро­бы… Ко­гда Крас­ная Ар­мия ста­ла стре­ми­тель­но на­сту­пать, тру­пы уз­ни­ков не успевали сжи­гать в пе­чах. Их ста­ли скла­ды­вать на спе­ци­аль­ные ме­тал­ли­че­ские пе­ре­кла­ди­ны впе­ре­меш­ку с дро­ва­ми, и под­жи­га­ли. Вонь от го­рев­ших тел раз­но­си­лась по всем окрест­но­стям.

Ужас­нул ме­ня ров. Он был за­пол­нен тру­па­ми уз­ни­ков. Ока­зы­ва­ет­ся, их про­го­ня­ли к это­му рву че­рез уз­кий про­ход, на вы­хо­де из ко­то­ро­го бы­ла низ­кая план­ка. Ко­гда че­ло­век на­кло­нял­ся, что­бы вый­ти, его би­ли по го­ло­ве ку­вал­дой, а за­тем без­ды­хан­ное те­ло сбра­сы­ва­ли в ров… Вот толь­ко сжечь их не успе­ли…

Ря­дом с ла­ге­рем на­хо­дил­ся ухо­жен­ный ого­род. Там рос­ла пре­крас­ная ка­пу­ста. Пом­ню, ме­ня про­сто по­ра­зи­ли пыш­ные круг­лые ко­ча­ны. Та­кие боль­шие до это­го мне ви­деть не при­хо­ди­лось. А по­том нам рас­ска­за­ли, что этот ого­род удоб­ря­ли… пеп­лом со­жжен­ных в кре­ма­то­рии лю­дей. По­сы­па­ли зем­лю пеп­лом гу­сто, не ску­пясь. Мы да­же ви­де­ли мель­чай­шие ко­сточ­ки меж­ду ко­ча­на­ми.

***

— Как же мы жда­ли По­бе­ду! Как хо­те­ли вы­жить, осо­бен­но в по­след­ние ме­ся­цы вой­ны, ко­гда мир­ная жизнь бы­ла все­го в од­ном ша­ге от нас… И как же бы­ло боль­но те­рять имен­но в это вре­мя сво­их бо­е­вых дру­зей. Мне бы­ло очень страш­но все го­ды вой­ны. Но в по­след­ние ве­сен­ние дни страш­но бы­ло вдвойне, что не до­жи­ву. Не уви­жу.

…Пом­ню, в мае вбе­жал наш зам­по­лит и про­кри­чал нам это дол­го­ждан­ное сло­во — по­бе­да! Гром­ко-гром­ко про­кри­чал. Кто-то стал пла­кать. Кто-то — об­ни­мать­ся. А у ме­ня та­кая сла­бость по­яви­лась во всем те­ле. Бук­валь­но ко­лен­ки под­ко­си­лись. Я осе­ла. Си­жу и ру­ка­ми се­бя тро­гаю и не ве­рю, что вы­жи­ла!..

Как мож­но бы­ло вы­жить в этом аду? Не знаю. На все, ду­маю, ми­лость Бо­жья. На­вер­ное, ма­ма за ме­ня очень силь­но мо­ли­лась…

Newspapers in Russian

Newspapers from Belarus

© PressReader. All rights reserved.