Жи­ви, моя При­пять

Gomelskaya Pravda - - МАЛАЯ РОДИНА -

Лю­би­мая При­пять — ко­лы­бель мо­е­го дет­ства, моя ра­дость и боль. Несмот­ря на все бе­ды, вы­пав­шие на до­лю это­го края, я без­за­вет­но люб­лю свою ма­лую ро­ди­ну и ве­рю в ее воз­рож­де­ние. Это де­рев­ни Ло­ма­чи, Туль­го­ви­чи, Но­вый По­кровск, Ко­жуш­ки, Хво­щев­ка, Оре­ви­чи и дру­гие Хой­ник­ско­го рай­о­на, ко­то­рых боль­ше нет на кар­те. Та­кие страш­ные ро­маш­ки

На­ша де­рев­ня Ло­ма­чи сто­я­ла на са­мом вы­со­ком бе­ре­гу ре­ки. Од­на­ж­ды мы просну­лись от шу­ма, вы­бе­жа­ли на ули­цу. Го­ре­ли до­ма, взрос­лые бе­га­ли во­круг, де­ти пла­ка­ли. С выш­ки на хол­ме кри­чал сол­дат, что­бы все бе­жа­ли в лес. Нем­цы шли на ка­те­рах по ре­ке: би­ли из ору­дий, сек­ли пу­ле­ме­та­ми. В са­ра­ях ре­ве­ла ско­ти­на, уши за­кла­ды­ва­ло от гро­хо­та…

Ко­гда по­взрос­ле­ла, узна­ла, что то­гда с вра­га­ми схлест­ну­лась ар­мия Ков­па­ка. Де­рев­ню не сда­ли. По­сле боя ска­за­ли: ухо­ди­те, нем­цы идут. Мы уплы­ли на чел­нах за ре­ку, вглубь лу­гов, по­стро­и­ли ша­ла­ши. На­ши сто­ян­ки на­хо­ди­ли са­мо­ле­ты, стре­ля­ли с воз­ду­ха. Пом­ню, как со­всем ма­лень­кая бе­жа­ла с дру­ги­ми детьми, упол­за­ла в ку­сты, по­даль­ше от смер­ти.

Вер­ну­лись в раз­граб­лен­ную, со­жжен­ную де­рев­ню. Воз­ле уце­лев­ших хат что-то де­ла­ли сол­да­ты. Нам ста­ло ин­те­рес­но. Под­бе­жа­ли, уви­де­ли кра­си­вые “ро­маш­ки”. Хо­те­ли по­тро­гать, но сол­да­ты ста­ли кри­чать, что­бы де­тей убра­ли. Это бы­ли ми­ны.

Все ужа­сы вой­ны дет­ская па­мять за­пе­чат­ле­ла до мель­чай­ших по­дроб­но­стей.

А по­том на­ча­лось мир­ное вре­мя. Бри­га­дир от­во­зил де­тей на по­ля со­би­рать ко­лос­ки. Ве­че­ром нас от­пус­ка­ли, и мы бе­жа­ли к ре­ке, плю­ха­ясь в нее, как в пар­ное мо­ло­ко. Во­круг, по­блес­ки­вая боч­ка­ми, рез­ви­лись стай­ки маль­ков, та­ких же де­тей, как мы.

Та­кой ты оста­лась в па­мя­ти, При­пять. Лас­ко­во пле­щу­щей во­дой у пес­ча­ной кром­ки, ба­ю­ка­ю­щей нас… От те­бя не хо­те­лось ухо­дить, ро­ди­те­ли не мог­ли до­кри­чать­ся.

Мы учи­лись пла­вать и не бо­я­лись те­бя, тво­ей глу­би­ны, быст­ро­го те­че­ния. Да­же ко­гда тем­не­ла, по­кры­ва­лась се­ды­ми вол­на­ми. Мы зна­ли: так ты за­щи­ща­ешь­ся от непо­го­ды. А у кру­тых бе­ре­гов тво­их се­ли­лись ла­сточ­ки — “печ­ку­ры”. Они ры­ли нор­ки-гнез­да, и, про­плы­вая сни­зу на челне, мож­но бы­ло ви­деть, что весь бе­рег в ды­роч­ках. Сей­час, к со­жа­ле­нию, этих но­рок нет.

На­род в Ло­ма­чах жил друж­ный, ра­бо­тя­щий. Сколь­ко бы­ло ра­до­сти, ко­гда кто-то воз­вра­щал­ся с вой­ны. Встре­ча­ли всей де­рев­ней, устра­и­ва­ли празд­ник. Де­тей уго­ща­ли са­ха­ром — про­зрач­ным, как стек­ло, его ко­ло­ли на кус­ки.

Ко­гда празд­но­ва­ли День Ок­тябрь­ской ре­во­лю­ции, сто­лы на­кры­ва­ли в шко­ле. Кол­хоз вы­де­лял овец на мя­со, хлеб и пи­ро­ги пек­ли из сво­е­го по­мо­ла. За­пом­ни­ла вкус ки­се­ля и кор­жей, вкус­нее ко­то­рых ни­ко­гда не про­бо­ва­ла.

По ме­ре взрос­ле­ния рос круг обя­зан­но­стей, до­ма и в по­ле. Мать бы­ла пе­ре­до­вой до­яр­кой, отец, хоть и вер­нул­ся ра­не­ным, ра­бо­тал кос­цом — муж­чин не хва­та­ло. Ча­сто брал ме­ня на по­кос, учил укла­ды­вать сто­га, что­бы не за­те­ка­ло.

Как в ста­рой сказ­ке

А ка­кие бы­ли раз­ли­вы на При­пя­ти! По­ло­ви­на де­рев­ни пла­ва­ла в во­де, от до­ма к до­му ез­ди­ли на чел­нах. Во­да ухо­ди­ла, и в ру­чей­ках оста­ва­лось мно­го ма­лой ры­бы, щу­ки, плот­вы. Мы ло­ви­ли ее “ко­ша­ми”.

С пра­вой сто­ро­ны де­рев­ни бы­ло озе­ро, там жил пред­се­да­тель кол­хо­за, мой дя­дя Алесь. У озе­ра луг, а на нем цар­ство бе­лых цве­тов. Их на­зы­ва­ли чи­ров­ки. Ко­гда они от­цве­та­ли, в их ма­ков­ках со­зре­ва­ли вкус­ные зер­на. Озе­ро по­че­му-то на­зы­ва­лось Гу­сят­ник, хо­тя на нем во­ди­лись ди­кие ут­ки. Ни­кто их то­гда не пу­гал, не оби­жал. Мы лю­би­ли на­блю­дать за ни­ми, за­та­ив­шись в ку­стах.

Сва­дьбы у нас гу­ля­ли по-осо­бо­му. Же­них при­ез­жал с род­ней и друж­ка­ми на чел­нах. Их дол­го не пус­ка­ли во двор. Жен­щи­ны со сто­ро­ны неве­сты пе­ли ча­стуш­ки о том, что же­них яко­бы не тот, жда­ли дру­го­го. Друж­ки пы­та­лись про­бить­ся че­рез сте­ну жен­щин. И все это под гар­мош­ку, бу­бен­цы.

По­том вы­во­ди­ли по­кры­тую по­кры­ва­лом не­ве­сту, и же­них дол­жен был уга­дать: она ли это? Раз­ре­ша­лось толь­ко по­дер­жать за ру­ку. Ко­гда вы­во­ди­ли на­сто­я­щую суже­ную, друж­ки пла­ти­ли вы­куп ее по­друж­кам. Это бы­ла пре­лю­дия, а за­би­ра­ли не­ве­сту в вос­кре­се­нье. Пе­ред ней нес­ли “ель­цы” — укра­шен­ное цве­та­ми де­рев­це. Де­вуш­ки пы­та­лись обо­рвать цве­ты, ес­ли же­ла­ли вый­ти за­муж. Меж­ду ни­ми и пар­ня­ми на­чи­на­лось “сра­же­ние” за “ель­цы”, пе­ре­хо­див­шее в фи­наль­ный хо­ро­вод.

Тру­ди­лись мно­го, но до позд­ней но­чи де­рев­ня не за­ти­ха­ла. Слыш­ны бы­ли пес­ни, смех, иг­ра­ла гар­мош­ка. Ко­гда дев­ча­та пе­ли у ре­ки при ти­хой по­го­де, пес­ни раз­но­си­лись на всю окру­гу. Са­мые лю­би­мые: “Рэ­чань­ка, рэ­чань­ка, ча­му ж ты не поў­ная”, “Па­сад­зi­ла агу­роч­кi блiз­ка над ва­дою, са­ма бу­ду палi­ва­цi дроб­наю сля­зою”. У ма­мы На­сти го­лос был силь­ным, ее ча­сто про­си­ли спеть. Как-то она рас­ска­зы­ва­ла, что ко­гда бы­ла ма­лень­кой, в их де­ревне по­се­ли­лись ка­за­ки — они стро­и­ли ко­рабль из со­сен. Пе­ли свои пес­ни, уго­ща­ли де­тей ка­шей, да­ва­ли по­дер­жать шаш­ки. Мо­жет, по­то­му в на­шей де­ревне, как ни­где в окру­ге, зна­ют столь­ко укра­ин­ских пе­сен.

На по­ко­сах с от­цом я за­слу­ши­ва­лась со­ло­вьи­ны­ми тре­ля­ми. Пти­цы вы­во­ди­ли ру­ла­ды в ку­стах, близ­ко-близ­ко от нас. Од­на­ж­ды под­кра­лась, раз­дви­ну­ла вет­ви и уви­де­ла пев­ца — ма­лую, се­рую пташ­ку. Со­ло­вей из­да­вал свои див­ные, пе­ре­лив­ча­тые зву­ки, при­крыв гла­за от удо­воль­ствия.

Род­ня у мо­е­го от­ца бы­ла боль­шая. Дед Алек­сей слыл креп­ким хо­зя­и­ном. Сы­но­вей по­же­нил, до­че­рей вы­дал за­муж, все жи­ли вме­сте и тру­ди­лись от за­ри до за­ри. Бы­ли сви­ньи, ко­ро­вы, во­лы, ко­ни. Да­же кра­си­вая брич­ка для вы­ез­да в го­сти.

Ко­гда мать за­муж вы­хо­ди­ла, ей и 17 не бы­ло. Тесть ез­дил в Юро­ви­чи, то­гда еще уезд­ный го­род, ко­му­то пла­тил, что­бы рас­пи­са­ли.

По­го­ва­ри­ва­ли, дед не хо­тел ид­ти в кол­хоз, и его силь­но из­би­ли. При­шлось ез­дить в На­ров­лю к док­то­ру от бо­га Гра­диц­ко­му, от­ка­чи­вать жид­кость из лег­ких. Вско­ре по­сле это­го дед умер, и хо­зяй­ство все рав­но за­бра­ли.

У ре­ки был кол­хоз­ный ого­род, там сто­ял “ку­рень” — ша­лаш сто­ро­жа. Мы украд­кой про­би­ра­лись ту­да, что­бы ста­щить па­ру огур­цов. Они по­че­му-то по­яв­ля­лись рань­ше, чем у нас в ого­ро­дах.

Нас с дет­ства учи­ли, где что рас­тет. На лу­гах со­би­ра­ли кор­ни ва­ле­ри­а­ны, ди­кий чес­нок, на по­лях — го­лов­ню. Сда­ва­ли при­ем­щи­ку ща­вель — тот от­во­зил его на су­шиль­ный за­вод. На ста­ром рус­ле ре­ки рос­ло мно­го “шуль­ги” — ра­кит­ни­ка. Мы ре­за­ли крас­ные пру­ти­ки, вя­за­ли в сно­пы и то­же сда­ва­ли при­ем­щи­ку. Их от­прав­ля­ли на ме­бель­ную фаб­ри­ку в На­ров­лю.

Ес­ли под­нять­ся про­тив те­че­ния, вы­ше озе­ра Гу­сят­ник, там бы­ло длин­ное ста­рое рус­ло с мрач­ной во­дой, за­рос­ши­ми бе­ре­га­ми. Ту­да ме­ня еще ма­лень­кой во­зи­ла ма­ма. По­че­му-то чув­ство­ва­ла в тех ме­стах без­от­чет­ный страх, об­лег­че­ние на­сту­па­ло толь­ко воз­ле При­пя­ти. Мать по­ка­зы­ва­ла ко­лод­цы, сру­бы — все, что оста­лось от быв­шей де­рев­ни. Толь­ко там мож­но бы­ло на­рвать во­дя­ных оре­хов — зе­ле­ных, с игол­ка­ми, боль­шим яд­ром внут­ри. Еще во­ди­лись “че­ре­паш­ки” или ми­дии, мы на­гру­жа­ли ими це­лую лод­ку. По­том ва­ри­ли и кор­ми­ли сви­ней. Кто-то сда­вал на фаб­ри­ку, из них де­ла­ли пу­го­ви­цы.

Со сви­нья­ми вы­шла ин­те­рес­ная ис­то­рия, со­всем как в ста­рой сказ­ке. Детьми мы пас­ли их, вы­го­няя на сжа­тую рожь. Од­на­ж­ды по­гна­ли в уро­чи­ще За­се­ки, где у ле­са жи­ли пе­ре­се­лен­цы с Укра­и­ны по­сле го­ло­до­мо­ра. Кто-то пред­ло­жил разыг­рать вз­рос­лых. Ста­ли кри­чать: вол­ки, вол­ки! Лю­ди, ко­неч­но, при­бе­жа­ли. Ох, и от­ру­га­ли нас то­гда. А по­том… Два са­мых на­сто­я­щих вол­ка за­бе­жа­ли пря­мо в гу­щу ста­да. Мы кри­ча­ли, пла­ка­ли, да что тол­ку? Мно­гие сви­ньи бы­ли из­ра­не­ны, од­но­го по­ро­сен­ка вол­ки уво­лок­ли.

По­вто­рит­ся ли?

У Ло­ма­чей При­пять с мощ­ным те­че­ни­ем, глу­бо­ким фар­ва­те­ром. Теп­ло­хо­ды ко­гда-то хо­ди­ли каж­дый день. Дно чи­сти­ли, углуб­ля­ли зем­сна­ря­дом. Бе­ре­га все­гда бы­ли ухо­же­ны — чи­стый, мяг­кий пе­сок ма­нил от­ды­ха­ю­щих. К нам при­ез­жа­ли ку­пать­ся и за­го­рать из Чер­но­бы­ля, Ки­е­ва, да­же из Моск­вы.

Су­да Мо­зыр­ско­го па­ро­ход­ства во­зи­ли гру­зы: на Укра­и­ну — лес, в Бе­ла­русь — ру­ду, уголь. Теп­ло­хо­ды но­си­ли име­на Оле­га Ко­ше­во­го, Улья­ны Гро­мо­вой, Лю­бо­ви Шев­цо­вой, дру­гих мо­ло­до­гвар­дей­цев. Пла­ва­ли кра­си­вые пас­са­жир­ские теп­ло­хо­ды с дву­мя па­лу­ба­ми. Один из та­ких, “Мак­сим Горь­кий”, бы­ва­ло, при­ча­ли­вал у Ло­ма­чей, и в де­рев­ню при­хо­ди­ли пар­ни с гар­мош­ка­ми, на­чи­на­лись тан­цы.

К на­шим дев­ча­там — стат­ным кра­са­ви­цам с дву­мя ко­са­ми, очень скром­ным — хлоп­цы на чел­нах при­плы­ва­ли да­же из Ко­но­то­па.

По-сво­е­му кра­си­ва и зим­няя При­пять: за­стыв­шие в снеж­ном пле­ну бе­ре­га, де­ре­вья в се­реб­ре. За­дол­го до празд­ни­ка де­рев­ня го­то­ви­лась к Рож­де­ству: бе­ли­ли ха­ты, до жел­тиз­ны мы­ли по­лы. Все бе­лье, обыч­но льня­ное, укла­ды­ва­ли в “жлу­кто” — боч­ку из долб­ле­ной оси­ны, пе­ре­сы­па­ли дре­вес­ной зо­лой, за­ли­ва­ли ки­пят­ком. За­тем вез­ли на ре­ку и би­ли о лед, по­лос­кая в лун­ке. Су­ши­ли обя­за­тель­но на ули­це. Све­жесть то­го бе­лья труд­но вы­ра­зить сло­ва­ми.

В каж­дом дво­ре за­би­ва­ли ка­бан­чи­ка, де­ла­ли кол­ба­сы из мя­са и пе­че­ни, кро­вян­ку. Же­лу­док ма­ма дол­го чи­сти­ла, на­би­ва­ла мя­сом без са­ла, кла­ла пе­рец и соль, за­ши­ва­ла и под­ве­ши­ва­ла на чер­да­ке. Ле­том про­вя­лен­ное мя­со отец брал на се­но­кос.

Мы, де­ти, ко­неч­но, хо­ди­ли ко­ля­до­вать. На­чи­на­ли обыч­но так: “Ой, на ре­ке, ре­ке, свя­тый ве­чер, мо­ло­дая пан­ноч­ка, свя­тый ве­чер, пе­ре­воз дер­жа­ла…” Ода­ри­ва­ли нас всем, что по­па­да­лось под ру­ку.

Утром по­сле ко­ля­док бы­ли за­сев­ки. Мать укла­ды­ва­ла се­но пе­ред по­ро­гом и на сто­ле с ико­на­ми. На се­но сте­ли­ли кра­си­вый руш­ник и ста­ви­ли ду­ши­стый хлеб из пе­чи. На пра­во­слав­ный празд­ник в ян­ва­ре со всей окру­ги съез­жа­лись го­сти, и де­рев­ня пре­об­ра­жа­лась — на­род пел и пля­сал три дня без оста­нов­ки.

Вес­ной же ре­ка сбра­сы­ва­ла ле­дя­ные око­вы, раз­ли­ва­лась на мно­гие ки­ло­мет­ры. Все ку­сты бы­ли до ма­ку­шек в во­де. Ве­че­ром, ко­гда па­ро­хо­ды шли при ог­нях, ка­за­лось, что они па­рят в воз­ду­хе. Это зре­ли­ще труд­но опи­сать. А при сол­неч­ной, ти­хой по­го­де, ко­гда вер­бы уже вы­пу­сти­ли ли­сточ­ки, ре­ка плав­но ка­ти­ла во­ды в сто­ро­ну Ки­е­ва, ми­мо изу­мруд­ных бе­ре­гов. И по­сре­ди всей этой кра­со­ты плыл бе­лый теп­ло­ход.

По­вто­рит­ся ли это ко­гда-ни­будь?

Вес­ной в де­ревне го­то­ви­лись к дру­го­му боль­шо­му празд­ни­ку — Па­схе. В пе­чи опять все жа­ри­лось, ва­ри­лось. Кра­си­ли яй­ца, пек­ли “пас­ки”. К сто­лу обя­за­тель­но долж­ны бы­ли по­дать мо­ло­до­го по­ро­сен­ка, и я пла­ка­ла, не да­ва­ла его ре­зать. Ме­ня уво­ди­ли к со­се­дям, но на­зав­тра я его все рав­но не ела, жа­ле­ла… Ве­че­ром всех де­тей ве­ли в цер­ковь, она бы­ла в со­сед­них Туль­го­ви­чах — боль­шая, руб­лен­ная из де­ре­ва. Пе­ред освя­ще­ни­ем пи­щи все за­жи­га­ли клуб­ки ни­тей, ко­то­рые не го­ре­ли, а тле­ли си­ним пла­ме­нем. За­тем мы то­па­ли но­чью семь ки­ло­мет­ров до­мой, а на­ут­ро де­тей жда­ла глав­ная за­ба­ва — иг­ра в бит­ки.

По­сле схо­да во­ды у ре­ки се­я­ли и са­жа­ли огур­цы, мор­ковь, свек­лу, мно­го ко­ноп­ли. Она шла на по­лот­но, ве­рев­ки, мас­ло. Ко­ноп­ля­ная “ма­ку­ха” бы­ла под­спо­рьем для еды, ее до­бав­ля­ли в кар­то­фель. И, пред­ставь­те, не бы­ло ни­ка­ких нар­ко­ма­нов.

На од­ном из кру­тых бе­ре­гов у нас рос мощ­ный дуб. Его зва­ли Елин, он позд­но оде­вал­ся в лист­ву и позд­но ее сбра­сы­вал. По вы­ход­ным хлоп­цы ве­ша­ли на него “ар­э­лi” — ка­че­ли. Же­ла­ю­щий са­дил­ся на до­щеч­ку, и его рас­ка­чи­ва­ли так, что за­хва­ты­ва­ло дух. Ка­за­лось, что ле­тишь вы­со­ко-вы­со­ко, над ре­кой, ого­ро­да­ми… Та­кое, прав­да, не за­бы­ва­ет­ся.

Прой­дет век или боль­ше…

В шко­лу мы то­же хо­ди­ли в Туль­го­ви­чи, за семь ки­ло­мет­ров. Она бы­ла в быв­шем пан­ском до­ме. Пре­по­да­ва­ли то­гда не толь­ко при­выч­ные пред­ме­ты, но так­же аст­ро­но­мию, ло­ги­ку, чер­че­ние. Цир­ку­ли за­прав­ля­лись чер­ни­ла­ми. Пом­ню учи­те­ля по чер­че­нию Ива­на Та­ра­со­ви­ча Су­да­лен­ко. Еще он вел гео­мет­рию и физ­куль­ту­ру. Очень стро­гий был, но я ему бла­го­дар­на за на­у­ку.

Зи­мой хо­дить в шко­лу бы­ло труд­но­ва­то. Ре­бя­та шли след в след, и пер­вый обыч­но нес за­жжен­ную ре­зи­ну на пал­ке. Не столь­ко путь осве­ща­ли, сколь­ко на­де­я­лись от­пуг­нуть вол­ков.

Вс­по­ми­наю пер­вые эк­за­ме­ны в шко­ле. Стар­ше­класс­ни­цей бе­га­ла на луг рвать лан­ды­ши и, воз­вра­ща­ясь, пе­ла вме­сте с пти­ца­ми, под­дав­шись свет­ло­му, ра­дост­но­му по­ры­ву. В ос­нов­ном это бы­ли пес­ни из лю­би­мых ки­но­филь­мов: “Ку­бан­ские ка­за­ки”, “Воз­раст люб­ви”. Это бы­ла по­ра взрос­ле­ния, то ще­мя­щее чув­ство, ко­гда еще не по­ни­ма­ешь, что за­рож­да­ет­ся в тво­ей ду­ше.

По­сле окон­ча­ния шко­лы бы­ла в рас­те­рян­но­сти, не зна­ла, ку­да по­сту­пать. Вы­бор в ито­ге пал на Ка­лин­ко­вич­ский зоо­тех­ни­кум. Там по­дру­жи­лась с за­ме­ча­тель­ны­ми дев­ча­та­ми: Ве­рой Шут, Ли­дой и Га­ли­ной Берд­ник, Ва­лей Шу­рья­ко­вой, Улей Араб­чен­ко, Ли­дой Образ­цо­вой. До сих пор с теп­лом их вс­по­ми­наю.

Род­ная При­пять ре­ши­ла мою судь­бу — бу­ду­ще­го му­жа я встре­ти­ла на па­лу­бе теп­ло­хо­да, мы вме­сте плы­ли в Мо­зырь. Как ока­за­лось, он жил непо­да­ле­ку, в Хво­щев­ке, учил­ся в Оре­вич­ской шко­ле. То­же из боль­шой, ра­бо­тя­щей се­мьи. И ме­ста там та­кие же бла­го­дат­ные — озер­ные, рыб­ные, гриб­ные, ягод­ные.

Не пе­ре­стаю удив­лять­ся, на­сколь­ко рай­ской бы­ла на­ша зем­ля — она да­ва­ла все для жиз­ни. В та­кой див­ной кра­со­те жить бы и не ту­жить, но…

При­шла страш­ная бе­да. Ее при­нес с юга чер­ный чер­но­быль­ский ве­тер. По­сле взры­ва на атом­ной стан­ции наш край по­ки­ну­ла ра­дость, на ее сме­ну при­шли пе­чаль и безыс­ход­ность. Там, где са­ма при­ро­да де­ла­ла лю­дей доб­рее, свет­лее, где жи­ли и рас­ти­ли де­тей по­ле­шу­ки, умер­ла зем­ля, а При­пять оси­ро­те­ла. Ре­ка буд­то скор­чи­лась, об­ме­ле­ла и по­тем­не­ла от го­ря. По ней не хо­дят ко­раб­ли, пе­ре­кли­ка­ясь друг с дру­гом, не пле­щут­ся в ее во­дах де­ти, не слы­хать их звон­ко­го сме­ха. И сто­ит там, сре­ди за­рос­ших бе­ре­гов, мерт­вая ти­ши­на.

Се­мей­ное сча­стье с Ана­то­ли­ем мы по­стро­и­ли уже на Буда-Ко­ше­лев­ской зем­ле. Чет­верть ве­ка су­пруг воз­глав­лял экс­пе­ри­мен­таль­ную ба­зу “Ува­ро­ви­чи”, она бы­ла пе­ре­до­вым хо­зяй­ством. Но не бы­ло и дня без вос­по­ми­на­ний о При­пя­ти.

Шесть лет на­зад я, те­перь уже по­кой­ный муж, его брат с же­ной и наш сын Сер­гей по­се­ти­ли ро­ди­ну, по­бы­ва­ли в Ло­ма­чах, Хво­щев­ке. Сын то­гда при­е­хал из Се­ва­сто­по­ля, при­хва­тил с со­бой ка­ме­ру. Он, про­шед­ший Аф­ган, сни­мал и пла­кал. Сни­мал ха­ты в ку­стах, по­кры­тые мхом пло­до­вые де­ре­вья, эту жут­кую, зве­ня­щую ти­ши­ну. Ведь там мол­чат да­же пти­цы. Ис­пы­тав­ший мно­гое на войне, Сер­гей при­знал­ся, что ни ра­зу не пла­кал в Аф­га­ни­стане. А здесь, на род­ной зем­ле, не вы­дер­жал.

На­деж­да уми­ра­ет по­след­ней. Эта мысль под­бад­ри­ва­ет ме­ня дол­гие го­ды. Прой­дет век или боль­ше, так я ду­маю, и ра­дость вер­нет­ся в этот край. Зем­ля на­ша, омы­тая При­пя­тью, вновь ста­нет ве­се­лой, звон­кой, пе­ву­чей, ка­кой на­все­гда оста­лась в мо­ем серд­це. Вос­по­ми­на­ния По­ли­ны АН­ТО­НЕН­КО, урож­ден­ной ЕРЕМЕНКО, за­пи­сал Ро­ман СТАРОВОЙТОВ Фо­то Оле­га БЕЛОУСОВА и из се­мей­но­го ар­хи­ва

В ти­хой за­во­ди

По­ли­на Ни­ко­ла­ев­на и Ана­то­лий Ма­ка­ро­вич Ан­то­нен­ко

Newspapers in Russian

Newspapers from Belarus

© PressReader. All rights reserved.