Esquire (Russia)

БРИ­СБЕН

- Brisbane · Kiev · Olympia · George Takei · Charles de Gaulle · Paris-Charles de Gaulle Airport · Kaká · Paris · Mali · Almaty · Moldova

Гла­ва из но­во­го ро­ма­на Ев­ге­ния Во­до­лаз­ки­на «Бри­сбен» о му­зы­кан­те­вир­ту­о­зе, ко­то­рый, пы­та­ясь спа­стись от бо­лез­ни, ро­ет­ся в соб­ствен­ном про­шлом и вспо­ми­на­ет дет­ство в Ки­е­ве.

ЕВ­ГЕ­НИЙ ВОДОЛАЗКИН

25.04.12, Па­риж–пе­тер­бург

Вы­сту­пая в па­риж­ской «Олим­пии», не мо­гу сыг­рать тре­мо­ло. Точ­нее, иг­раю, но нечет­ко, нечи­сто – так, как это де­ла­ют на­чи­на­ю­щие ги­та­ри­сты, из­да­ю­щие глу­хое буль­ка­нье вме­сто нот. Ни­кто ни­че­го не за­ме­ча­ет, и «Олим­пия» взры­ва­ет­ся ова­ци­я­ми. Я и сам за­бы­ваю о сво­ей неуда­че, но, са­дясь под кри­ки по­клон­ни­ков в ли­му­зин, лов­лю се­бя на ха­рак­тер­ном дви­же­нии паль­цев. Пра­вая ру­ка, слов­но ис­ку­пая до­пу­щен­ную ошиб­ку, ис­пол­ня­ет те­перь уже не нуж­ное тре­мо­ло. Паль­цы дви­га­ют­ся с неве­ро­ят­ной ско­ро­стью. Ка­са­ют­ся во­об­ра­жа­е­мых струн. Так нож­ни­цы па­рик­ма­хе­ра, ото­рвав­шись на мгно­ве­ние от во­лос, про­дол­жа­ют стричь воз­дух. Подъ­ез­жая к аэро­пор­ту Шар­ля де Гол­ля, вы­сту­ки­ваю неудач­но сыг­ран­ную ме­ло­дию на стек­ле – ни­че­го слож­но­го. Как я мог за­пнуть­ся на кон­цер­те?

Из Па­ри­жа ле­чу на съем­ки кли­па в Пе­тер­бург. Со­сед по крес­лу при­сте­ги­ва­ет ре­мень. По­во­ра­чи­ва­ет го­ло­ву и за­ми­ра­ет. Узнал.

– Вы – Глеб Янов­ский?

Ки­ваю.

– Сер­гей Не­сте­ров, – со­сед про­тя­ги­ва­ет ру­ку. – Пи­са­тель. Пуб­ли­ку­юсь под псев­до­ни­мом Не­стор.

Вя­ло по­жи­маю ру­ку Не­сто­ра. Впо­лу­ха его слу­шаю. Не­стор, ока­зы­ва­ет­ся, воз­вра­ща­ет­ся с Па­риж­ско­го книж­но­го са­ло­на. Су­дя по за­па­ху из его рта, на са­лоне бы­ли пред­став­ле­ны не толь­ко кни­ги. Да и у пи­са­те­ля не че­хов­ский вид: от­то­пы­рен­ные уши, сед­ло­вид­ный, с круп­ны­ми нозд­ря­ми нос и ни­ка­ко­го пенсне. Не­стор вру­ча­ет мне свою ви­зит­ную кар­точ­ку. За­со­вы­ваю ее в бу­маж­ник и при­кры­ваю гла­за.

Не­стор – мне, спя­ще­му:

– Мои ве­щи вряд ли вам из­вест­ны… – Толь­ко од­на, – не от­кры­ваю глаз. – По­весть вре­мен­ных лет.

Он улы­ба­ет­ся. – Что ж, это луч­шее.

Я, соб­ствен­но, то­же пи­шу. Днев­ник – не днев­ник – так, из­ред­ка де­лаю за­пи­си, до­ма по ве­че­рам или в аэро­пор­тах. По­том те­ряю. Не­дав­но как раз в аэро­пор­ту и по­те­рял. Ис­пи­сан­ные ки­рил­ли­цей ли­сты – кто их вер­нет? Да и нуж­но ли?

Са­мо­лет вы­ру­ли­ва­ет на взлет­ную по­ло­су, при­оста­нав­ли­ва­ет­ся, но мо­тор тут же рез­ко уве­ли­чи­ва­ет обо­ро­ты. Ры­ча и со­тря­са­ясь от нетер­пе­ния, ма­ши­на в од­но мгно­ве­ние на­би­ра­ет ско­рость. Так ве­дет се­бя на охо­те хищ­ник – дро­жит, по­во­дит хво­стом. Не сра­зу вс­по­ми­наю, кто имен­но. Кто-то из се­мей­ства ко­ша­чьих – ка­кой-ни­будь, до­пу­стим, ге­пард. Хо­ро­ший об­раз. Охо­та на про­стран­ство, от­де­ля­ю­щее Па­риж от Пе­тер­бур­га.

Са­мо­лет от­ры­ва­ет­ся от зем­ли. На­кло­нив кры­ло, со­вер­ша­ет про­щаль­ный круг над Па­ри­жем. Чув­ствую, что на­чи­наю за­сы­пать. Про­сы­па­юсь от тряс­ки, со­про­вож­да­е­мой объ­яв­ле­ни­ем о зоне тур­бу­лент­но­сти. Прось­ба ко всем – при­стег­нуть рем­ни без­опас­но­сти. А я толь­ко что от­стег­нул. Да­же ре­мень на брю­ках осла­бил – жмет.

Под­хо­дит стю­ар­дес­са с прось­бой при­стег­нуть­ся. Го­во­рю ей, что не люб­лю рем­ней – ни в ма­ши­нах, ни в са­мо­ле­тах. Не для сво­бод­но­го че­ло­ве­ка они. Де­вуш­ка не ве­рит, ве­дет се­бя в выс­шей сте­пе­ни ко­кет­ли­во и на все мои до­во­ды от­ве­ча­ет ко­рот­ким вау. Ей ис­кренне жаль, что та­кой за­ме­ча­тель­ный ар­тист ле­тит непри­стег­ну­тым.

Пре­кра­щая бе­се­ду, де­мон­стра­тив­но по­во­ра­чи­ва­юсь к Не­сто­ру. Спра­ши­ваю, тя­же­ло ли пи­сать кни­ги. Не­стор (спал пья­ным сном) бор­мо­чет, что не тя­же­лее, чем иг­рать на ги­та­ре.

Стю­ар­дес­са не вы­ра­жа­ет ни ма­лей­ше­го раз­дра­же­ния, яс­но ведь: звез­да ка­приз­ни­ча­ет. Уж так им, звез­дам, по­ло­же­но. Гро­зит в шут­ку паль­цем и ухо­дит. Про­во­жая ее взгля­дом, Не­стор неожи­дан­но го­во­рит:

– Сей­час вдруг по­ду­мал… Я мог бы на­пи­сать о вас кни­гу. Вы мне ин­те­рес­ны. – Спа­си­бо.

– Вы мне рас­ска­за­ли бы о се­бе, а я бы на­пи­сал. Об­ду­мы­ваю пред­ло­же­ние ми­ну­ту или две.

– Не знаю, что и от­ве­тить… Обо мне есть уже несколь­ко книг. По-сво­е­му неп­ло­хие, но все как-то ми­мо. По­ни­ма­ния нет.

– Му­зы­каль­но­го?

– Ско­рее, че­ло­ве­че­ско­го… Я бы ска­зал так: нет по­ни­ма­ния то­го, что му­зы­каль­ное про­ис­те­ка­ет из че­ло­ве­че­ско­го.

Не­стор тща­тель­но об­ду­мы­ва­ет ска­зан­ное. Вы­вод – неожи­дан­ный:

– Я ду­маю, моя кни­га вам по­нра­вит­ся.

Ал­ко­голь­ный вы­дох как пред­ло­же­ние ве­рить. Ста­но­вит­ся смеш­но.

– В са­мом де­ле? По­че­му?

– По­то­му что я хо­ро­ший пи­са­тель. Не­скром­но, ко­неч­но…

– Есть немно­го. А с дру­гой сто­ро­ны – че­го уж тут скром­ни­чать, ес­ли хо­ро­ший. – Вы­сту­ки­ваю тре­мо­ло на под­ло­кот­ни­ке крес­ла. – Ва­ляй­те, пи­ши­те.

Рит­мич­ный стук на­по­ми­на­ет мне, как со­рок с лиш­ним лет на­зад в Ки­е­ве вы­сту­ки­вал ритм Фе­дор, мой отец, про­ве­ряя му­зы­каль­ный слух сы­на. Чем не на­ча­ло для кни­ги? По­во­ра­чи­ва­юсь к Не­сто­ру и крат­ко ин­фор­ми­рую его о са­мом пер­вом мо­ем эк­за­мене, вос­про­из­во­жу да­же пред­ло­жен­ное то­гда за­да­ние.

Я с ним то­гда не спра­вил­ся. Не­стор, улы­ба­ясь, сту­чит паль­ца­ми по под­ло­кот­ни­ку. Он то­же про­ва­ли­ва­ет эк­за­мен.

1971

На­ка­нуне пер­во­го дня уче­бы Глеб си­дел пе­ред Фе­до­ром и, на­блю­дая за его длин­ны­ми паль­ца­ми, пы­тал­ся вос­про­из­ве­сти ритм. За ок­ном тре­зво­ни­ли, по­во­ра­чи­вая, трам­ваи. В от­вет крот­ко

звя­ка­ла в бу­фе­те по­су­да. По­том Фе­дор спел что-то и по­про­сил по­вто­рить. Ме­ло­дию по­вто­рить не уда­лось – толь­ко сло­ва: «Па­ба-па­ба, па­ба-па­ба, па­ба-па…» Не ах­ти ка­кие сло­ва – не ска­жешь, что про­ник­но­вен­ные, да и за­пом­ни­лись они един­ствен­но по­то­му, что на­по­ми­на­ли сло­во «па­па». Впро­чем, Фе­дор про­сил на­зы­вать его по-укра­ин­ски – та­то. Ма­ло кто в Ки­е­ве так на­зы­вал от­цов.

С Гле­бом и же­ной Ири­ной Фе­дор не жил уже несколь­ко лет: Ири­на от него ушла. Вер­нее, ушел-то как раз Фе­дор, ко­то­ро­го Ири­на по­про­си­ла по­ки­нуть их жи­лье в се­мей­ном об­ще­жи­тии.

Бу­дучи из­гнан, он снял ком­на­ту в дру­гой ча­сти го­ро­да и, имея ди­плом му­зу­чи­ли­ща, устро­ил­ся пре­по­да­вать в му­зы­каль­ной шко­ле скрип­ку. Неко­то­рое вре­мя по­сле раз­во­да пил, пред­по­чи­тая де­ше­вые из­де­лия вро­де 72-го порт­вей­на или «Бу­ке­та Мол­да­вии». Креп­ких на­пит­ков не лю­бил. Ес­ли уж пил вод­ку, то, на­пол­нив рюм­ку, де­лал это не сра­зу – несколь­ко раз под­но­сил к гла­зам, ко рту. Несколь­ко раз вы­ды­хал. За­тем за­жи­мал паль­ца­ми нос и вли­вал ог­нен­ную во­ду в ши­ро­ко от­кры­тый рот.

Быв­шая же­на счи­та­ла это пьян­ство по­каз­ным, по­сколь­ку про­те­ка­ло оно пре­иму­ще­ствен­но на ви­ду у тех, кто мог Ирине о нем рас­ска­зать. В од­ном из ред­ких раз­го­во­ров с быв­шим му­жем та­кое по­ве­де­ние Ири­на на­зва­ла дет­ским. Не пе­ре­хо­дя на рус­ский, Фе­дор воз­ра­зил ей, что опре­де­ле­ние не вы­дер­жи­ва­ет кри­ти­ки, по­сколь­ку де­ти, по его пред­став­ле­ни­ям, не пьют. Ло­ги­ка бы­ла на его сто­роне, но вер­нуть Ири­ну это не по­мог­ло.

Го­да три-че­ты­ре спу­стя, ко­гда Фе­до­ру ста­ло окон­ча­тель­но яс­но, что же­на не вер­нет­ся, пьян­ство пре­кра­ти­лось.

Ири­на поз­во­ля­ла от­цу на­ве­щать Гле­ба, но ра­до­сти от этих по­се­ще­ний не ис­пы­ты­ва­ла. Стро­го го­во­ря, не ис­пы­ты­вал их и сам Глеб.

Взяв маль­чи­ка на про­гул­ку, Фе­дор по боль­шей ча­сти мол­чал или чи­тал на­изусть сти­хи, что для Гле­ба в ка­ком-то смыс­ле бы­ло ху­же мол­ча­ния. По­рой, ко­гда в кон­це про­гул­ки Глеб уста­вал, Фе­дор брал его на ру­ки. Их гла­за ока­зы­ва­лись на од­ном уровне, и сын рас­смат­ри­вал от­ца неми­га­ю­щим дет­ским взгля­дом. Под этим взгля­дом в ка­рих гла­зах Федора по­яв­ля­лись сле­зы. Од­на за дру­гой они ска­ты­ва­лись по ще­кам и ис­че­за­ли в пыш­ных усах. Не­смот­ря на оче­вид­ную трез­вость в на­ча­ле про­гул­ки, к кон­цу ее Фе­дор непо­сти­жи­мым об­ра­зом ока­зы­вал­ся на­ве­се­ле. Си­дя на ру­ках у от­ца, Глеб раз­ли­чал за­пах де­ше­во­го ви­на.

С этим за­па­хом в па­мя­ти маль­чи­ка проч­но со­еди­ни­лись от­цов­ские сле­зы. Мо­жет быть, они и в са­мом де­ле так пах­ли – кто изу­чал за­пах слез?

Ко­гда без пя­ти ми­нут пер­во­класс­ник Глеб за­явил о сво­ем же­ла­нии учить­ся иг­ре на ги­та­ре, Ири­на са­ма при­ве­ла его к Фе­до­ру. Си­де­ла в уг­лу и мол­ча сле­ди­ла за тем, как, по­вто­ряя на­пе­тое от­цом, Глеб не по­па­дал в то­наль­ность.

– Глiб… – Фе­дор на­лил се­бе пол­ста­ка­на ви­на и вы­пил в три глот­ка: – Глiб, ди­тя моє, ти не ство­ре­ний для му­зи­ки. – Па­па, не пей, – по­про­сил по-рус­ски Глеб.

Отец на­лил еще пол­ста­ка­на и ска­зал:

– П’ю, бо ти не ство­ре­ний для му­зи­ки – пер­ший з му­зич­но­го ро­ду Яновсь­ких. За­ме­тил ле­жа­щую на сто­ле хлеб­ную кор­ку и под­нес ее к но­су: – при­кро! Что та­кое «пры­к­ро», – спро­сил Глеб.

– Пры­к­ро – это до­сад­но, – ска­за­ла Ири­на.

– Да, до­сад­но, – под­твер­дил Фе­дор.

Не про­ро­нив боль­ше ни сло­ва, мать взя­ла сы­на за ру­ку и вы­ве­ла из ком­на­ты. На сле­ду­ю­щий день они по­шли за­пи­сы­вать­ся в бли­жай­шую му­зы­каль­ную шко­лу. Там Гле­ба то­же по­про­си­ли по­вто­рить рит­ми­че­скую фра­зу и про­пе­тую ме­ло­дию. Вол­ну­ясь, маль­чик вы­пол­нил за­да­ние еще ху­же, чем на­ка­нуне, но это ни­ко­го не обес­ку­ра­жи­ло. Не­ожи­дан­ность под­сте­ре­га­ла Гле­ба в дру­гом: его ру­ка ока­за­лась слиш­ком ма­ла для ги­тар­но­го гри­фа. По­это­му в му­зы­каль­ную шко­лу его

пред­ло­жи­ли при­нять по клас­су че­ты­рех­струн­ной дом­ры – до тех, по край­ней ме­ре, пор, по­ка не вы­рас­тет его ру­ка. Ири­на, яв­но рас­те­рян­ная, спро­си­ла, по­че­му речь идет имен­но о че­ты­рех­струн­ной дом­ре. Ей от­ве­ти­ли, что есть, ко­неч­но, и трех­струн­ная дом­ра, но ти­пич­но укра­ин­ской (ги­та­ру в ру­ках Гле­ба за­ме­ни­ли на дом­ру) счи­та­ет­ся все-та­ки че­ты­рех­струн­ная.

Гриф дом­ры паль­цы маль­чи­ка об­хва­ты­ва­ли без на­пря­же­ния. Ири­ну так­же по­про­си­ли не пу­тать обе дом­ры с во­сточ­ной дом­брой и да­же со­би­ра­лись объ­яс­нить раз­ни­цу меж­ду ни­ми, но это­го она не за­хо­те­ла слу­шать. Хо­те­ла бы­ло спро­сить, от­че­го это нель­зя по­до­брать для Гле­ба ги­та­ру мень­ших раз­ме­ров; спро­сить, не об­ма­ном ли су­ют ее сы­на ту­да, ку­да доб­ро­воль­но ни­кто не идет, но про­мол­ча­ла.

Встав, про­сто взя­ла Гле­ба за ру­ку. Дру­гая его ру­ка все еще дер­жа­ла дом­ру. Ири­на по­ка­за­ла взгля­дом, что ин­стру­мент мож­но по­ло­жить, но Глеб это­го не сде­лал.

– Ты хо­чешь иг­рать на че­ты­рех­струн­ной дом­ре? – по­ин­те­ре­со­ва­лась она.

– Хо­чу, – от­ве­тил маль­чик.

Это ре­ши­ло де­ло, по­то­му что мать ста­ра­лась ему лиш­ний раз не от­ка­зы­вать. В му­зы­каль­ную шко­лу его за­пи­са­ли по клас­су дом­ры. То­гда же Глеб по­шел и в обыч­ную шко­лу.

Он на­все­гда за­пом­нил цве­та, за­па­хи и зву­ки, яв­лен­ные ему 1 сен­тяб­ря 1971 го­да, по­то­му что в тот день его чув­ства рез­ко обост­ри­лись.

За­пах толь­ко что по­гла­жен­ной школь­ной фор­мы – ко­рич­не­вой, с кин­жаль­ны­ми стрел­ка­ми на брю­ках. Цвет и стрел­ки бы­ли тем, что, ка­за­лось Гле­бу, рож­да­ло этот за­пах. Точ­но так же, как за­пах бо­ло­нье­вой курт­ки воз­ни­кал из во­до­не­про­ни­ца­е­мых свойств ма­те­ри­а­ла. При пер­вом же до­жде ма­те­ри­ал ока­зал­ся про­ни­ца­е­мым, что на па­мять о за­па­хе ни­как не по­вли­я­ло.

Это бы­ла пер­вая бо­ло­нье­вая курт­ка Гле­ба, но­сив­ше­го до то­го толь­ко паль­то. Те­п­лым сен­тябрь­ским днем курт­ка

бы­ла не нуж­на, но маль­чи­ку очень хо­те­лось прий­ти имен­но в ней, хо­тя мать бы­ла про­тив.

Спу­стя го­ды, рас­смат­ри­вая свою первую школь­ную фо­то­гра­фию, Глеб Янов­ский на­шел эту курт­ку на ред­кость бес­фор­мен­ной. Он так и не смог по­нять, чем имен­но она то­гда ему по­нра­ви­лась. Мо­жет быть, опья­ня­ла его сво­им за­па­хом, как хищ­ное рас­те­ние пья­нит на­се­ко­мых.

Как бы то ни бы­ло, 1 сен­тяб­ря мать, как все­гда, по­шла ему на­встре­чу. По­мог­ла на­деть курт­ку и ра­нец. По­со­ве­то­ва­ла лишь не за­сте­ги­вать­ся. Ра­нец пах ко­жей, и еще во­дой и мас­лом, и ядо­ви­той пласт­мас­сой пе­на­ла, в ко­то­ром гро­мы­ха­ли руч­ки и ка­ран­да­ши. При спо­кой­ном дви­же­нии маль­чи­ка гро­мы­ха­ние бы­ло уме­рен­ным, но ко­гда он пе­ре­хо­дил на бег, звук мно­го­крат­но уси­ли­вал­ся. От­би­вав­ший­ся чет­кий ритм на­по­ми­нал ор­кест­ро­вую по­гре­муш­ку ма­ра­ку.

Бу­дучи уже по­стар­ше, Глеб за­да­вал­ся во­про­сом: где учат­ся иг­ре на ма­ра­ке – неуже­ли в му­зы­каль­ной шко­ле есть класс ма­ра­ки, по­доб­но клас­су скрип­ки или фор­те­пи­а­но? И не на­хо­дил от­ве­та.

Так вот, ра­нец, шко­ла. По же­ла­нию от­ца Гле­ба от­да­ли в шко­лу, где обу­ча­ли на укра­ин­ском язы­ке. Мать не воз­ра­жа­ла. Она по­чти ни­ко­гда не воз­ра­жа­ла. Зная ее спо­соб­ность при­ми­рять­ся с об­сто­я­тель­ства­ми, мож­но бы­ло бы уди­вить­ся то­му, что ей хва­ти­ло ха­рак­те­ра рас­стать­ся с му­жем.

Уди­ви­тель­ным, од­на­ко, бы­ло ско­рее то, что они с ним со­шлись. Фе­дор был ро­дом из Ка­мен­ца-по­доль­ско­го, а Ири­на – из Во­лог­ды, оба в свое вре­мя учи­лись в Ки­ев­ском ин­сти­ту­те граж­дан­ской авиа­ции, и оба по­па­ли ту­да слу­чай­но. Ири­на – по­сле неудач­ной по­пыт­ки по­сту­пить в те­ат­раль­ный, Фе­дор – в кон­сер­ва­то­рию. Так они по­лу­чи­ли воз­мож­ность остать­ся в боль­шом го­ро­де. Граж­дан­ской авиа­ци­ей не ин­те­ре­со­ва­лись ни в ма­лей­шей сте­пе­ни. Это бы­ла од­на из немно­гих ве­щей, ко­то­рая их объ­еди­ня­ла. В осталь­ном же они го­во­ри­ли на раз­ных язы­ках в пря­мом и пе­ре­нос­ном смыс­ле.

Счи­та­ет­ся, что несход­ство рож­да­ет вле­че­ние, и это спра­вед­ли­во – но толь­ко на пер­вых по­рах. Да, тем­но­во­ло­со­го южа­ни­на Федора при­тя­ги­ва­ла се­вер­ная кра­со­та Ири­ны. Эта кра­со­та бы­ла как ту­ман в крат­ком утрен­нем без­вет­рии, как сон ца­рев­ны, ко­то­рый со­блаз­ни­тель­но на­ру­шить, бы­ла ти­хим пру­дом, по ко­то­ро­му хо­чет­ся, что­бы по­шли кру­ги.

На Ири­ну же про­из­во­ди­ла впе­чат­ле­ние неиз­мен­ная за­дум­чи­вость Федора, на­ме­кав­шая на опыт и муд­рость. Она с удо­воль­стви­ем вслу­ши­ва­лась в про­из­но­си­мые им укра­ин­ские сло­ва и каж­дую ми­ну­ту тре­бо­ва­ла пе­ре­во­да. Но то, что разо­гре­ва­ло чув­ства в пер­вые го­ды, с те­че­ни­ем вре­ме­ни в гла­зах Ири­ны об­ра­ти­лось в свою про­ти­во­по­лож­ность. За­дум­чи­вость Федора ста­ла ка­зать­ся ей угрю­мо­стью, муд­рость яв­ля­лась не с той ча­сто­той, на ка­кую она рас­счи­ты­ва­ла, а непо­нят­ные сло­ва кра­си­во­го, но чу­жо­го язы­ка на­чи­на­ли вы­зы­вать раз­дра­же­ние.

Она уже не спра­ши­ва­ла их пе­ре­во­да, до­жи­да­ясь, ко­гда Фе­дор до­га­да­ет­ся сде­лать это сам. Ири­на мог­ла бы за­ста­вить его пе­рей­ти на рус­ский (в от­вет­ствен­ных слу­ча­ях он так и по­сту­пал), но в про­из­но­ше­нии Федора род­ной язык ка­зал­ся ей чу­до­вищ­ным. А в по­сте­ли, слы­ша его рус­ские сло­ва, она сме­я­лась, как от ще­кот­ки, от­тал­ки­ва­ла его и про­си­ла го­во­рить толь­ко по-укра­ин­ски.

А по­том она ушла.

Уже взрос­лым Глеб неод­но­крат­но слы­шал об иной при­чине раз­во­да – яко­бы лег­ко­мыс­лен­ном по­ве­де­нии Ири­ны. В лег­ко­мыс­лие ма­те­ри (что бы под ним ни под­ра­зу­ме­ва­лось) он, по­жа­луй, мог бы по­ве­рить, но раз­вод с ним не свя­зы­вал. При­чи­на раз­во­да, как ка­за­лось ему, бы­ла глуб­же и в чем-то тра­гич­нее. Про­изо­шед­шее меж­ду ро­ди­те­ля­ми Глеб объ­яс­нял той осо­бой за­дум­чи­во­стью, в ко­то­рую отец вре­мя от вре­ме­ни впа­дал. Этой за­дум­чи­во­сти мать, че­ло­век жиз­не­ра­дост­ный, ста­ла бо­ять­ся.

В та­кие ми­ну­ты Глеб то­же чув­ство­вал се­бя неуют­но. Отец слов­но про­ва­ли­вал­ся в глу­бо­кий ко­ло­дец и со­зер­цал от­ту­да звез­ды, ви­ди­мые толь­ко ему, – да­же днем, та­ко­ва оп­ти­ка ко­лод­цев.

Ко­гда Ири­на ушла, всю пол­но­ту чувств Федора ощу­ти­ла скрип­ка. Обыч­но он иг­рал на­едине с со­бой. Эту иг­ру Глеб од­на­жды слы­шал, ко­гда с раз­ре­ше­ния ма­те­ри остал­ся но­че­вать у от­ца. Ра­но утром, что­бы не бу­дить маль­чи­ка, Фе­дор иг­рал, за­крыв­шись в ван­ной. Вклю­чив к то­му же во­ду, что­бы за­глу­шить зву­ки скрип­ки.

Эти зву­ки, сме­шан­ные с шу­мом во­ды, по­тряс­ли Гле­ба до глу­би­ны ду­ши. В 2003 го­ду он за­пи­сал несколь­ко ком­по­зи­ций, где на фоне шу­ма во­ды зву­чит ги­та­ра, и это бы­ло вос­по­ми­на­ни­ем об иг­ре от­ца.

Ко­гда он их за­пи­сы­вал, у него воз­ник­ла вдруг мысль, что на са­мом де­ле во­ду отец то­гда вклю­чил, что­бы спо­кой­но по­ве­сить­ся. Ко­гда Глеб за­кон­чил за­пи­сы­вать ком­по­зи­ции с до­ждем, ему ска­за­ли, что на них ле­жит от­блеск от­ча­я­ния. Глеб ни­че­го не от­ве­тил. Он пом­нил осо­бое вы­ра­же­ние глаз от­ца, ко­то­рое толь­ко и мож­но бы­ло опре­де­лить как от­ча­я­ние.

Что же в дей­стви­тель­но­сти то­гда про­ис­хо­ди­ло? Бы­ла ли Ири­на лег­ко­мыс­лен­ной? Ско­рее – лег­ко все вос­при­ни­ма­ю­щей, от­да­ю­щей яв­ное пред­по­чте­ние сол­неч­ной сто­роне жиз­ни. И не склон­ной осо­бо вни­кать в ее те­не­вые сто­ро­ны.

Она ча­сто по­вто­ря­ла, что хо­те­ла бы жить в Ав­стра­лии – по­че­му-то эта стра­на ка­за­лась ей во­пло­ще­ни­ем без­за­бот­но­сти. В шут­ку про­си­ла, что­бы нашли ей му­жа-ав­стра­лий­ца, с ко­то­рым они мог­ли бы пу­те­ше­ство­вать по все­му ми­ру.

В од­ном из та­ких раз­го­во­ров Глеб впер­вые услы­шал сло­во Бри­сбен. Го­во­ря о го­ро­де сво­ей меч­ты, мать на­зва­ла Бри­сбен. Ко­гда ее спро­си­ли, по­че­му имен­но этот го­род, от­ве­ти­ла, что про­сто кра­си­во зву­чит.

От­вет по­ка­зал­ся смеш­ным – всем, кро­ме Гле­ба. Бри­сбен. Го­род лег­ко при­со­еди­нил­ся к Зур­ба­га­ну, Гель-гью и Лис­су, о ко­то­рых маль­чик чи­тал у Алек­сандра Гри­на.

Глеб то­гда спро­сил у ма­те­ри, возь­мет ли она его с со­бой в Бри­сбен. Ко­неч­но, возь­мет. Мать по­це­ло­ва­ла его в лоб. Как она мо­жет его не взять? При­дет вре­мя, и они бу­дут жить в Бри­сбене.

Го­ды спу­стя, ко­гда Глеб уже за­кан­чи­вал шко­лу, Ири­на на сэко­ном­лен­ные день­ги хо­те­ла ку­пить се­бе пу­тев­ку в Ав­стра­лию. Ее вы­зва­ли на парт­ко­мов­скую ко­мис­сию, ко­то­рая долж­на бы­ла раз­ре­шить ей по­езд­ку, точ­нее, как вы­яс­ни­лось, – не раз­ре­шить. Она не бы­ла чле­ном ком­му­ни­сти­че­ской пар­тии, так что во­прос, от­че­го все ре­ша­лось пар­тий­ным ко­ми­те­том, оста­ет­ся от­кры­тым.

Ей пред­ло­жи­ли по­имен­но наз­вать чле­нов по­лит­бю­ро, по­ин­те­ре­со­ва­лись, о чем шла речь на по­след­нем съез­де ком­пар­тии, и по­про­си­ли пе­ре­чис­лить ос­нов­ные пре­иму­ще­ства со­ци­а­ли­сти­че­ско­го строя пе­ред ка­пи­та­ли­сти­че­ским.

Она от­ве­ти­ла на пер­вое, на вто­рое и да­же на тре­тье. Тре­тье пред­став­ля­лось ей са­мым слож­ным, но она спра­ви­лась и с этим, по­то­му что го­то­ви­лась тща­тель­ней­шим об­ра­зом. И то­гда Ирине был за­дан по­след­ний во­прос – неот­ра­зи­мый, как тан­ко­вый залп.

Ее спро­си­ли, ви­де­ла ли она уже все в СССР. На этот во­прос невоз­мож­но бы­ло от­ве­тить утвер­ди­тель­но – слиш­ком уж ве­ли­ка бы­ла стра­на, в ко­то­рой ей до­ве­лось ро­дить­ся.

От­ри­ца­тель­ный же от­вет под­ра­зу­ме­вал, что ма­те­ри Гле­ба сле­ду­ет от­ло­жить по­езд­ку в Ав­стра­лию до пол­но­го озна­ком­ле­ния с СССР – так, по край­ней ме­ре, ка­за­лось чле­нам ко­мис­сии. В раз­ре­ше­нии ей бы­ло от­ка­за­но.

Впро­чем, от­нес­лась Ири­на к это­му лег­ко; она по­чти ко все­му так от­но­си­лась. Мо­жет быть, бла­го­да­ря имен­но это­му ка­че­ству вско­ре по­сле раз­во­да по­лу­чи­ла ком­на­ту в ком­му­нал­ке. По­лу­чи­ла от кон­струк­тор­ско­го бю­ро, в ко­то­рое ее рас­пре­де­ли­ли по­сле уче­бы, как мо­ло­дой спе­ци­а­лист в об­ла­сти граж­дан­ской авиа­ции. От­не­сись она к та­кой воз­мож­но­сти се­рьез­но – ни­че­го, на­вер­ное, ей бы не да­ли.

С пе­ре­ез­дом из об­ще­жи­тия в ком­му­нал­ку в жиз­ни

Гле­ба из­ме­ни­лось мно­гое. Преж­де все­го – по­яви­лась ба­буш­ка Ан­то­ни­на Пав­лов­на. Она при­е­ха­ла из Во­лог­ды под­ме­нять мать, то и де­ло уез­жав­шую в раз­ных на­прав­ле­ни­ях. Свое от­сут­ствие мать объ­яс­ня­ла ко­ман­ди­ров­ка­ми, при­чем каж­дая за­кан­чи­ва­лась по­дар­ком Гле­бу. По­дар­ки – ча­ще все­го это бы­ли пласт­мас­со­вые иг­руш­ки – ти­хо рас­кла­ды­ва­лись на по­душ­ке спя­ще­го маль­чи­ка. Он не за­ду­мы­вал­ся, по­че­му мать лю­би­ла имен­но та­кие иг­руш­ки, про­сто при­ни­мал их с бла­го­дар­но­стью.

Как на­тре­ни­ро­ван­ная на по­иск со­ба­ка, про­сы­пал­ся от чуть слыш­но­го пласт­мас­со­во­го за­па­ха, ка­сав­ше­го­ся его нозд­рей, по­то­му что это был за­пах ра­до­сти.

От­крыв гла­за, ви­дел мать. Она си­де­ла на та­бу­рет­ке у его кро­ва­ти и улы­ба­лась. По­рой пла­ка­ла: ни­ко­гда ее воз­вра­ще­ния не бы­ли де­лом обы­ден­ным.

– От­че­го у те­бя ста­ло так мно­го ко­ман­ди­ро­вок? – спро­сил од­на­жды Глеб.

Мать по­крас­не­ла и не от­ве­ти­ла. Бро­си­ла взгляд на ба­буш­ку, но та сде­ла­ла вид, что ни­че­го не за­ме­ти­ла. Вы­тер­ла ру­ки о пе­ред­ник – у нее все­гда был этот спа­си­тель­ный жест.

Ко­гда мать ушла на ра­бо­ту, Глеб по­вто­рил свой во­прос ба­буш­ке. Ан­то­ни­на Пав­лов­на, по­мол­чав, при­ло­жи­ла па­лец к гу­бам.

– Тс-с, – ска­за­ла она Гле­бу, – по­ни­ма­ешь, ей ну­жен ря­дом на­деж­ный че­ло­век, толь­ко где его най­дешь?

– А па­па, – спро­сил Глеб, – он нена­деж­ный? – Па­па… – ба­буш­ка вздох­ну­ла и раз­ве­ла ру­ка­ми.

Меж­ду тем па­па был очень рад, что Глеб иг­ра­ет на укра­ин­ском на­род­ном ин­стру­мен­те, в осо­бен­но­сти же – что сын вы­брал его сам. От­сут­ствие слу­ха те­перь не ка­за­лось Фе­до­ру непре­одо­ли­мым пре­пят­стви­ем – он вы­ска­зы­вал­ся да­же в том ду­хе, что аб­со­лют­ный слух при иг­ре на дом­ре и не ну­жен. Для иг­ры на скрип­ке, у ко­то­рой нет ла­дов, он, да, же­ла­те­лен, но к ин­стру­мен­там, гриф ко­то­рых раз­де­лен на ла­ды, та­кое тре­бо­ва­ние из­бы­точ­но. К то­му же слух, по мне­нию Федора, мог еще и раз­вить­ся. – Яко­юсь мірою – уточ­нял он.

В один из дней Фе­дор по­вез Гле­ба в ма­га­зин му­зы­каль­ных ин­стру­мен­тов и пред­ло­жил ку­пить ему дом­ру. Вы­брать ее отец де­мон­стра­тив­но предо­ста­вил сы­ну: раз­би­рать­ся в ка­че­ствах две­на­дца­ти­руб­ле­вых ин­стру­мен­тов он счи­тал ни­же сво­е­го до­сто­ин­ства.

Про­бе­жав­шись по ма­га­зи­ну, Глеб оста­но­вил­ся на са­мой тем­ной из всех домр и при­нес ее от­цу. Фе­дор стро­го по­смот­рел на сы­на:

– У нее ж немає струн.

Будь уваж­ний 2, син­ку.

По­сле неко­то­ро­го ко­ле­ба­ния отец взял од­ну из домр и про­вел боль­шим паль­цем по стру­нам. По­мор­щил­ся от фа­нер­но­го зву­ка, на­по­ми­нав­ше­го звя­ка­нье иг­ру­шеч­ной ба­ла­лай­ки. Дру­гая дом­ра бы­ла та­кой же, и все осталь­ные то­же. Вы­бра­ли, как и хо­тел Глеб, по цве­ту – не та­кую тем­ную, как пер­вая, но за­то со стру­на­ми.

Ко­гда они вер­ну­лись, до­ма пах­ло при­го­тов­лен­ным обе­дом.

– Оста­нешь­ся обе­дать с на­ми, – спро­сил от­ца Глеб.

– Ні, от­ве­тил Фе­дор. – Мене ніх­то й не за­про­шує.

– Что та­кое «нэ за­про­шуе», – по­лю­бо­пыт­ство­вал маль­чик.

– Не при­гла­ша­ет, – гля­дя в гла­за Фе­до­ру, по­яс­ни­ла Ири­на.

Ба­буш­ка мол­ча вы­ти­ра­ла ру­ки о пе­ред­ник. Ей ка­за­лось, что че­ло­ве­ка, еще не­дав­но быв­ше­го му­жем ее до­че­ри, сле­ду­ет при­гла­сить.

18.07.12, Ки­ев

При­е­хав на га­стро­ли в Ки­ев, по­се­щаю от­ца. Он при­ни­ма­ет ме­ня доб­ро­же­ла­тель­но, но без лиш­ней су­е­ты.

– Привiт, мос­ка­лю. Що ска­жеш? Улы­ба­ет­ся. Улы­ба­юсь в от­вет: – Ска­жу: вли­вай­тесь в им­пе­рию! На па­пи­рос­ную бу­ма­гу отец на­сы­па­ет та­бак, скру­чи­ва­ет ее и, про­ве­дя по ней язы­ком, скле­и­ва­ет. Это­го рань­ше не бы­ло.

– Нам цьо­го не мож­на.

– По­че­му?

Он щел­ка­ет за­жи­гал­кой и вы­пус­ка­ет пер­вый клуб ды­ма.

– А ти, син­ку, по­ду­май сам.

Вхо­дит Галина, вто­рая же­на от­ца, ис­пу­ган­но мне ки­ва­ет. Ста­вит пе­ред му­жем пе­пель­ни­цу и вы­хо­дит.

– У ме­ня ка­кие-то слож­но­сти с пра­вой ру­кой, – сги­баю и раз­ги­баю паль­цы. – Вы­сту­пал в Па­ри­же – чуть не про­ва­лил­ся.

– Гра­ють не ру­кою – ду­шею. Зга­дай Па­ганiнi – вiн грав за бу­дья­ких об­ста­вин 4.

Смот­рит на ме­ня с по­лу­улыб­кой.

– Од­на стру­на у него все-та­ки бы­ла – это уже кое-что. А вот без ру­ки, зна­ешь…

– Вiн зi­грав би i зов­сiм без струн, син­ку. I без ру­ки б зi­грав. – По­ду­мав, отец до­бав­ля­ет: – А втiм – пi­ди до лiка­ря.

Да, воз­мож­но, схо­жу. Пе­ред са­мым ухо­дом по­че­му-то вс­по­ми­наю о пред­ло­же­нии ли­те­ра­то­ра из Пе­тер­бур­га на­пи­сать обо мне кни­гу. Рас­ска­зы­ваю об этом от­цу. Он по­жи­ма­ет пле­ча­ми, и я уже жа­лею, что рас­ска­зал. Скру­чи­ва­ет но­вую па­пи­ро­су, за­ку­ри­ва­ет.

– Му­зи­ка – во­на i в Пе­тер­бурзi му­зи­ка. Хай пи­ше.

Вы­пу­щен­ный дым про­де­лы­ва­ет саль­то-мор­та­ле – на­столь­ко же слож­ное, на­сколь­ко мед­лен­ное.

С воз­рас­том, ка­жет­ся, и отец за­мед­лил­ся. Стал мяг­че. А мо­жет быть, рав­но­душ­нее.

– Тут не в му­зы­ке де­ло, – го­во­рю. – Не му­зы­ку нуж­но опи­сы­вать, а жиз­нен­ный опыт му­зы­кан­та. Это он по­том ста­но­вит­ся му­зы­кой или, там, ли­те­ра­ту­рой. Не знаю, пой­мет ли это пи­са­тель.

От от­ца до го­сти­ни­цы иду пеш­ком. Что­бы не узна­ва­ли, на­дви­гаю на нос кеп­ку – это луч­ше, чем солн­це­за­щит­ные оч­ки, ко­то­рые при­вле­ка­ют вни­ма­ние са­ми по се­бе. До­ро­га ле­жит че­рез Бо­та­ни­че­ский сад. По бо­ко­вой ал­лее до­хо­жу до ка­фе, в ко­то­ром мы с ба­буш­кой ели мо­ро­же­ное. Ка­фе на ме­сте, мо­ро­же­ное, по-ви­ди­мо­му, то­же, а вот ба­буш­ки – нет. В каж­дый при­езд при­хо­жу на клад­би­ще, где нас раз­де­ля­ет два мет­ра гряз­но-ры­жей гли­ны.

Са­жусь на ска­мей­ку и смот­рю на ка­фе. У са­мых ног – бел­ка. Сто­ит на зад­них лап­ках, пе­ред­ние мо­лит­вен­но сло­же­ны на гру­ди. Объ­яс­няю ей, что еды с со­бой не но­шу, что мог бы, ко­неч­но, что-то ку­пить и при­не­сти ей, но это так слож­но… Сло­ва бес­силь­ны. Хло­паю се­бя по кар­ма­нам, что­бы бел­ка ви­де­ла: уго­стить мне ее нечем. Для на­гляд­но­сти до­стаю бу­маж­ник и да­же его от­кры­ваю.

Есть в этом, без­услов­но, из­лиш­няя те­ат­раль­ность. В смыс­ле про­дук­тов воз­мож­но­сти бу­маж­ни­ка ни­ка­кие. Пре­дел меч­та­ний – сыр в на­рез­ке.

За­ме­чаю ви­зит­ку Не­сто­ра. За­чем я на­чал рас­ска­зы­вать ему о дет­стве? За­чем он все это бу­дет пи­сать? Воз­ни­ка­ет мысль бро­сить ви­зит­ку бел­ке – пусть она ему по­зво­нит. На­пи­шет о бел­ки­ной жиз­ни, раз­ве она не ин­те­рес­на? Обо мне из­да­но уже с пол­дю­жи­ны книг, а вот о бел­ке, по­жа­луй, ни од­ной. Раз­ве что «По­ве­сти Бел­ки­на».

Бе­ру ку­со­чек кар­то­на дву­мя паль­ца­ми, все го­то­во для по­ле­та. Мед­лю. В сущ­но­сти, о мо­ей жиз­ни то­же – ни од­ной. О чем угод­но пи­са­ли, толь­ко не о жиз­ни.

М-да, есть о чем по­ду­мать… Кла­ду ви­зит­ку об­рат­но. ≠

 ??  ??
 ??  ?? РО­МАН ЕВ­ГЕ­НИЯ ВО­ДО­ЛАЗ­КИ­НА «БРИ­СБЕН» ВЫ­ХО­ДИТ В ДЕ­КАБ­РЕ В «РЕ­ДАК­ЦИИ ЕЛЕ­НЫ ШУ­БИ­НОЙ»
РО­МАН ЕВ­ГЕ­НИЯ ВО­ДО­ЛАЗ­КИ­НА «БРИ­СБЕН» ВЫ­ХО­ДИТ В ДЕ­КАБ­РЕ В «РЕ­ДАК­ЦИИ ЕЛЕ­НЫ ШУ­БИ­НОЙ»
 ??  ??
 ??  ??
 ??  ??
 ??  ??
 ??  ?? 1 «В ка­кой-то ме­ре». 2 «Вни­ма­те­лен». 3 «Вс­пом­ни». 4 «При лю­бых об­сто­я­тель­ствах». 5 «Впро­чем».
1 «В ка­кой-то ме­ре». 2 «Вни­ма­те­лен». 3 «Вс­пом­ни». 4 «При лю­бых об­сто­я­тель­ствах». 5 «Впро­чем».

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia