Три цве­та вре­ме­ни

На ВДНХ про­хо­дит вы­став­ка «Все­гда со­вре­мен­ное. #Три. Жи­лин­ский. Обро­сов. Ра­бин»

Ekspert - - КУЛЬТУРА ЖИВОПИСЬ -

РОСИЗО и Фонд раз­ви­тия со­вре­мен­но­го ис­кус­ства про­дол­жа­ют свое ис­сле­до­ва­ние в до­ка­за­тель­ство те­зи­са о пре­ем­ствен­но­сти по­ко­ле­ний и жан­ров в рус­ском изоб­ра­зи­тель­ном ис­кус­стве. На этот раз оно бо­лее де­таль­ное — ху­дож­ни­кам предо­став­ле­но от­дель­ное вы­ста­воч­ное про­стран­ство, но они тес­но со­сед­ству­ют друг с дру­гом. Ко­гда-то судь­ба раз­ве­ла их по раз­ным идео­ло­ги­че­ским ла­ге­рям: Ра­бин — бес­ком­про­мисс­ный нон­кон­фор­мист, ор­га­ни­за­тор и участ­ник Буль­до­зер­ной вы­став­ки, Жи­лин­ский и Обро­сов — пред­ста­ви­те­ли со­вет­ско­го арт-ис­теб­лиш­мен­та. Со сто­ро­ны ка­жет­ся, что их раз­де­ля­ют непре­одо­ли­мые ба­рье­ры. Од­на­ко вре­мя све­ло их вме­сте не толь­ко в од­ном вы­ста­воч­ном па­ви­льоне, но и в еди­ном по­то­ке рус­ско­го изоб­ра­зи­тель­но­го ис­кус­ства, от ис­то­рии ко­то­ро­го те­перь уже неот­де­ли­мы все трое.

Од­но из са­мых за­мет­ных — в том чис­ле в бук­валь­ном смыс­ле сло­ва — по­ло­тен Жи­лин­ско­го — груп­по­вой порт­рет «Вес­на ху­до­же­ствен­но­го те­ат­ра», ко­то­рый был на­пи­сан к 90-ле­тию МХАТа и во­брал в се­бя всех наи­бо­лее зна­чи­мых пер­со­на­жей, со­ста­вив­ших сла­ву Мос­ков­ско­го ху­до­же­ствен­но­го те­ат­ра на­ча­ла ве­ка. Он дол­го ви­сел в фойе те­ат­ра и стал наи­бо­лее до­ступ­ной зри­те­лю и са­мой за­пом­нив­шей­ся кар­ти­ной ху­дож­ни­ка, а ныне пе­ре­ме­стил­ся в кол­лек­цию Ин­сти­ту­та рус­ско­го ре­а­ли­сти­че­ско­го ис­кус­ства. По­пав­ший в пе­ри­од про­фес­си­о­наль­но­го ста­нов­ле­ния под вли­я­ние ита­льян­ский и фла­манд­ской жи­во­пи­си эпо­хи Воз­рож­де­ния, Жи­лин­ский так от него и не осво­бо­дил­ся, рез­ко вы­де­ля­ясь сре­ди со­вре­мен­ни­ков. Уже в на­ча­ле вось­ми­де­ся­тых он об­ра­ща­ет­ся к ре­ли­ги­оз­ным сю­же­там, тща­тель­но вы­пи­сы­вая не толь­ко ос­нов­ных дей­ству­ю­щих лиц, но и тех, кто по­слу­жил для них мо­де­лью, та­ким об­ра­зом слов­но урав­ни­вая их в изоб­ра­зи­тель­ных пра­вах. То­гда же ху­дож­ник на­чи­на­ет вы­ска­зы­вать­ся по по­во­ду се­мей­ной тра­ге­дии — аре­ста от­ца в 1937 го­ду. Для него это со­бы­тие ста­но­вит­ся ча­стью гло­баль­но­го биб­лей­ско­го ми­фа, ко­то­рый про­дол­жа­ет пре­тво­рять­ся на Зем­ле. В его гла­зах че­ло­ве­че­ская ис­то­рия не вы­хо­дит за пре­де­лы сце­на­рия, за­пи­сан­но­го в Вет­хом и Но­вом за­ве­тах.

У Обро­со­ва то­же аре­сто­ва­ли от­ца. И это по­слу­жи­ло для него по­во­дом для це­лой се­рии кар­тин, в ко­то­рых он фик­си­ро­вал свои дет­ские зри­тель­ные впе­чат­ле­ния в мо­мент аре­ста. У него то­гда про­изо­шел ка­кой-то внут­рен­ний над­лом, став­ший за­тем ос­но­вой ви­зу­аль­но­го об­ра­за окру­жа­ю­ще­го ми­ра, в ко­то­ром неиз­мен­но до­ми­ни­ру­ет чер­ный цвет, да­же ес­ли это все­го лишь тень, об­рам­ля­ю­щая пас­то­раль­ный пей­заж за ок­ном. Там — рай, но сам ху­дож­ник на­блю­да­ет за ним из тьмы внут­рен­не­го ада. Его пре­крас­ные об­на­жен­ные жен­щи­ны, яв­ля­ю­щие со­бой пир­ше­ство те­лес­ных форм, вы­гля­дят как при­ше­ли­цы. Они не впи­сы­ва­ют­ся в об­щую кар­ти­ну ми­ра — они все­го лишь свет­лое пят­но, ко­то­рое со вре­ме­нем бу­дет по­гло­ще­но тьмой и оста­нет­ся в па­мя­ти толь­ко бла­го­да­ря то­му, что ху­дож­ник успел за­пе­чат­леть эту кра­со­ту. Те, кто идет на­пе­ре­кор тьме, и са­ми со­сто­ят из се­ро­го и чер­но­го цве­тов — мы ви­дим это, гля­дя на порт­ре­ты Ми­ха­и­ла Улья­но­ва и Вла­ди­ми­ра На­у­мо­ва.

Ра­бин мрач­нее всех. Обрыв­ки га­зет, се­рые пя­ти­этаж­ные до­ма. Весь мир — тюрь­ма. В нем еще зву­чит му­зы­ка — ее сим­во­ли­зи­ру­ет скрип­ка, — но все глу­ше и глу­ше. Быт раз­ру­шен. До­ма пре­вра­ти­лись в по­до­бие пе­щер, где лю­ди не жи­вут, а скры­ва­ют­ся. На кар­тине «На­та­ша с кук­лой» — порт­рет улы­ба­ю­щей­ся де­воч­ки, ря­дом с ним кук­ла, но са­мих их нет, а есть толь­ко вос­по­ми­на­ния, и они вот-вот со­трут­ся из па­мя­ти. На кар­тине «Вест­ник» га­зет­ный ли­сток воз­ве­ща­ет о вос­кре­се­нии Хри­ста, то­гда как мир за­по­ло­ни­ли подъ­ем­ные ме­ха­низ­мы, ко­то­рым до это­го нет ни­ка­ко­го де­ла. На кар­тине «Раз­би­тое яй­цо» од­но пас­халь­ное яй­цо ле­жит на сне­гу, дру­гое уже съе­де­но, и мы ви­дим толь­ко остав­шу­ю­ся от него скор­лу­пу. Лю­дей на кар­ти­нах нет, есть их порт­ре­ты, по­ме­щен­ные внутрь по­лот­на. Да и се­бя са­мо­го ху­дож­ник ви­дит как тень, ко­то­рой нуж­на ви­за на клад­би­ще Пер-Ла­шез, и он вы­пи­сы­ва­ет ее се­бе — в кар­тине «Ви­за на клад­би­ще». Но из та­кой безыс­ход­но­сти на вы­став­ке есть вы­ход — он в за­ле, где пред­став­ле­ны кар­ти­ны Иго­ря Жи­лин­ско­го. Сто­ит ту­да прой­ти, и мир опять за­иг­ра­ет яр­ки­ми крас­ка­ми. ■

«Порт­рет Ми­ха­и­ла Улья­но­ва». Игорь Обро­сов, 1996 год

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.