НЕЗАБЫВАЕМАЯ НЕУДАЧА

Ekspert - - СОДЕРЖАНИЕ -

Но­вым ла­у­ре­а­том пре­мии «Боль­шая кни­га» ста­ла бес­сю­жет­ная кра­со­та ро­ман­са «Па­мя­ти па­мя­ти» Ма­рии Сте­па­но­вой

Но­вым ла­у­ре­а­том пре­мии «Боль­шая кни­га» ста­ла бес­сю­жет­ная кра­со­та ро­ман­са «Па­мя­ти па­мя­ти» Ма­рии Сте­па­но­вой

Глав­ное, что на­до знать о кни­ге «Па­мя­ти па­мя­ти» Ма­рии Сте­па­но­вой, — она очень, про­сто осле­пи­тель­но кра­си­ва. Как ту­ман над ре­кой в ав­гу­сте, как ти­хий июль­ский дождь, как за­кат над мо­рем. Это раз­но­вид­ность той неиз­быв­ной, без­от­вет­ной кра­со­ты, ко­то­рую так хо­чет­ся во что-то во­пло­тить, но по­че­му-то под­хо­дя­щей фор­мы не на­хо­дит­ся.

Пре­кра­сен и бла­го­ро­ден сам за­мы­сел — от­дать долг па­мя­ти сво­им пред­кам, уве­ко­ве­чить, обес­смер­тить уже од­ним толь­ко твор­че­ским уси­ли­ем, са­мим на­ме­ре­ни­ем узнать, кто они бы­ли. Пе­ред на­ми тру­до­лю­би­вое же­ла­ние ис­сле­до­вать про­шлое, прой­ти по сле­дам, «влезть под ко­жу ис­то­рии». В этом же­ла­нии есть нечто мо­на­ше­ское, ре­ли­ги­оз­но ис­то­вое. Это по­хо­же на некий род епи­ти­мьи, доб­ро­воль­но воз­ла­га­е­мой на се­бя ав­то­ром, ко­то­рый по­лу­ча­ет что-то вро­де му­чи­тель­но­го удо­воль­ствия от сво­их хло­пот и неиз­беж­ных жи­тей­ских тя­гот, сле­ду­ю­щих за воз­ло­жен­ным обя­за­тель­ством. По­лу­чив­ший­ся ре­зуль­тат впе­чат­ля­ет: бо­лее че­ты­рех­сот стра­ниц убо­ри­сто­го тек­ста плюс пре­мия «Боль­шая кни­га». Мож­но ска­зать, что за­мы­сел успеш­но во­пло­тил­ся в жизнь. Но есть нечто та­кое в этой кни­ге, что за­став­ля­ет ощу­щать се­бя слу­ша­те­лем Ва­г­не­ра, ко­то­рый лю­бил про­де­лы­вать та­кие шут­ки со сво­и­ми по­клон­ни­ка­ми: на­чать му­зы­каль­ную фра­зу, бес­ко­неч­но по­вто­рить ее в раз­ных, все бо­лее на­гне­та­ю­щих ожи­да­ние ва­ри­а­ци­ях и… ни­чем не за­кон­чить.

Кни­га на­чи­на­ет­ся ис­то­ри­ей Гал­ки, род­ной те­ти ав­то­ра, сест­ры от­ца. Да­же не ис­то­ри­ей, а ее фи­на­лом — оди­но­кой за­мкну­той ста­ро­стью по­гру­жен­ной в се­бя жен­щи­ны, ве­ду­щей днев­ни­ки. Ав­тор сра­зу обо­зна­ча­ет цель сво­е­го ин­те­ре­са к этой ес­ли не со­всем по­сто­рон­ней, но все же да­ле­ко не близ­кой жен­щине. Эта цель мо­жет пре­тен­до­вать и на боль­шее. Соб­ствен­но го­во­ря, речь идет о смыс­ле все­го это­го мно­го­труд­но­го дей­ства по изу­че­нию и об­ле­ка­нию про­шло­го в плоть ху­до­же­ствен­но­го за­мыс­ла. За­чем все это? Для то­го, что­бы уви­деть овал. «В од­ной кни­ге про устрой­ство моз­га я вы­чи­та­ла, что для то­го что­бы осо­знать в че­ло­ве­че­ском ли­це ли­цо, что­бы его как ли­цо опо­знать, необ­хо­ди­ма не столь­ко со­во­куп­ность черт, сколь­ко овал, — пи­шет Сте­па­но­ва. — Без ова­ла ни­как не обой­тись: он — то, что огра­ни­чи­ва­ет на­шу ис­то­рию, то, что со­би­ра­ет ее в умо­по­сти­га­е­мое един­ство. Ова­лом мо­жет быть са­ма жизнь, по­ка про­дол­жа­ет­ся; или, уже пост­мор­тем, свя­зу­ю­щая ли­ния рас­ска­за о том, что бы­ло». И чи­та­тель пол­но­стью со­гла­сен с этой ис­сле­до­ва­тель­ской ин­ту­и­ци­ей. Да-да, ду­ма­ет чи­та­тель, да­вай­те бу­дем вме­сте ис­кать ова­лы этих «лиц необ­щих вы­ра­же­ний», да­вай­те ис­сле­ду­ем про­шлое на пред­мет свя­зу­ю­щих ли­ний.

Про­шлое, к ко­то­ро­му Сте­па­но­ва так стре­мит­ся при­бли­зить­ся, про­сто рас­сы­па­ет­ся. На на­ших гла­зах осу­ществ­ля­ет­ся ве­ко­вая муд­рость: мерт­ве­цам сле­ду­ет са­мим хо­ро­нить сво­их мерт­ве­цов. Жи­вым тут нече­го де­лать, это не их вре­мя и не их ме­сто

На­ме­ре­ние пре­крас­ное и бла­го­род­ное! У это­го на­ме­ре­ния есть толь­ко один недо­ста­ток, ко­то­рый тут же и де­мон­стри­ру­ет ав­тор, оно, увы, об­ре­че­но на про­вал, оно, как вы­яс­ня­ет­ся, неис­пол­ни­мо.

Как толь­ко ав­тор вку­пе с чи­та­те­лем со­вер­ша­ет все необ­хо­ди­мые мо­раль­ные и тех­ни­че­ские при­го­тов­ле­ния к дей­ству и вот уже го­тов по­ло­жить на ла­донь чи­стую и го­лень­кую чу­жую ду­шу, вы­ну­тую из днев­ни­ков Гал­ки, что-то на­чи­на­ет ид­ти не так, за­го­вор ока­зы­ва­ет­ся невер­ным, и ду­ша во­все не со­би­ра­ет­ся вы­ска­ки­вать на­встре­чу зри­те­лю. Чи­та­те­ля, как и ав­то­ра, по­сти­га­ет глу­бо­кое разо­ча­ро­ва­ние. По­то­му что днев­ни­ки умер­шей Гал­ки во­все не о ду­ше, не о жизни в ее боль­шом куль­ту­ро­ло­ги­че­ском по­ни­ма­нии. Ока­зы­ва­ет­ся, что днев­ни­ки оскор­би­тель­но про­сты и сво­бод­ны от то­го вы­со­ко­го стра­да­ния, с ко­то­рым эс­те­ти­че­ское со­зна­ние при­выч­но свя­зы­ва­ет фи­нал жизни: «…И стран­ные же это бы­ли днев­ни­ки, — пи­шет Сте­па­но­ва, — Гал­ки­ны днев­ни­ки бы­ли… пе­реч­нем еже­днев­но слу­чив­ше­го­ся, на удив­ле­ние по­дроб­ным — и при этом на удив­ле­ние скрыт­ным. Они все­гда точ­но до­ку­мен­ти­ро­ва­ли та­кие ве­щи, как вре­мя вста­ва­ния и за­сы­па­ния, на­зва­ния те­ле­пе­ре­дач, ко­ли­че­ство те­ле­фон­ных звон­ков и име­на со­бе­сед­ни­ков, то, что бы­ло съе­де­но, и то, что бы­ло сде­ла­но. Тем, что вир­ту­оз­но и тща­тель­но оги­ба­лось, бы­ло со­дер­жа­ние дня, его на­пол­не­ние… Ни­че­го, ука­зы­ва­ю­ще­го на то, чем эта жизнь бы­ла, — ни­че­го о се­бе, ни­че­го о дру­гих, ни­че­го, кро­ме дроб­ных и по­дроб­ных де­та­лей, с ле­то­пис­ной точ­но­стью фик­си­ру­ю­щих ход вре­ме­ни».

Так на­чи­на­ет­ся ро­ман — с разо­ча­ро­ва­ния. Имен­но это са­мое разо­ча­ро­ва­ние ста­но­вит­ся глав­ным сю­же­том по­вест­во­ва­ния. Ав­тор как буд­то об­ла­да­ет неким вол­шеб­ным «чер­ным ка­са­ни­ем». Про­шлое, к ко­то­ро­му Сте­па­но­ва так стре­мит­ся при­бли­зить­ся, ухо­дит от нее все даль­ше во тьму неве­до­мо­го, ес­ли не ска­зать, что оно про­сто рас­сы­па­ет­ся. Мы все вре­мя воз­вра­ща­ем­ся к те­зи­су, что прах тя­нет­ся к пра­ху. На на­ших гла­зах осу­ществ­ля­ет­ся ве­ко­вая муд­рость: мерт­ве­цам сле­ду­ет са­мим хо­ро­нить сво­их мерт­ве­цов. Жи­вым тут нече­го де­лать, это не их вре­мя и не их ме­сто.

По ме­ре раз­ви­тия по­вест­во­ва­ния ко­ли­че­ство разо­ча­ро­ва­ний бу­дет толь­ко мно­жить­ся. По­езд­ка в По­чин­ки, на ро­ди­ну пред­ков, «от­ку­да все вы­шли и ку­да ни­кто не хо­тел воз­вра­щать­ся», ни­чем не за­кан­чи­ва­ет­ся, по­то­му что сле­дов пре­бы­ва­ния там се­мьи уже по­чти не оста­лось. Толь­ко ру­и­ны кон­но­го за­во­да на­по­ми­на­ют о том, что все это ав­то­ру не при­сни­лось. Пу­те­ше­ствие че­рез ко­люч­ки по за­бро­шен­но­му ев­рей­ско­му клад­би­щу. Обо­дран­ные но­ги Сте­па­но­вой ока­зы­ва­ют­ся до­ро­гой пла­той за пу­сто­ту и от­сут­ствие па­мят­ных мо­гил. Еще од­на по­езд­ка, те­перь уже в Са­ра­тов по вро­де бы род­ным ад­ре­сам. Здесь ав­то­ра да­же охва­ты­ва­ет смут­ное ощу­ще­ние кров­но­го узна­ва­ния, ста­рый дом как буд­то рас­па­хи­ва­ет род­ствен­ные объ­я­тия, на ко­то­рые так сла­дост­но от­ве­тить те­ми же объ­я­ти­я­ми род­ства, но… Сно­ва разо­ча­ро­ва­ние: ад­рес пе­ре­пу­та­ли и объ­я­тие бы­ло лож­ным, ни­ка­ко­го узна­ва­ния не мог­ло быть, ни один из род­ствен­ни­ков в том лас­ко­вом до­ме ни­ко­гда не жил.

«Как по­ду­ма­ешь, — пи­шет Сте­па­но­ва с обес­ку­ра­жи­ва­ю­щей чест­но­стью, — стран­но, что эта за­да­ча — вспом­нить всех — бы­ла со мною всю жизнь и что я тем не ме­нее до та­кой сте­пе­ни не го­то­ва это сде­лать, ни то­гда, ни сей­час». Па­мять под­во­дит, а до­ку­мен­ты го­то­вы го­во­рить о чем угод­но, но не о том, что так му­чи­тель­но пы­та­ет­ся в них отыс­кать ав­тор. Пред­ки, ко­то­рых Сте­па­но­ва си­лит­ся вы­та­щить на свет бо­жий, как буд­то не хо­тят све­та. Они, и при жизни-то не рвав­ши­е­ся к из­вест­но­сти, и по­сле смер­ти стре­мят­ся со­хра­нить нена­ру­ши­мую част­ность соб­ствен­но­го су­ще­ство­ва­ния, не пу­стить, не дать взло­мать соб­ствен­ную шка­тул­ку ду­ши. Же­ла­ние за­це­пить и вы­ло­вить из мра­ка небы­тия род­ные ли­ца ока­зы­ва­ет­ся чуть ли не ко­щун­ствен­ным. Ал­лю­зия, ко­то­рая на­сти­га­ет ав­то­ра в раз­гар ар­хив­ных разыс­ка­ний, ока­зы­ва­ет­ся рас­по­ло­же­на на гра­ни гру­бо­го ци­низ­ма: «Бы­ло это так, буд­то я плы­ла по во­де чер­но­го непро­зрач­но­го озе­ра в ка­кой-то хлип­кой по­су­дине, на­кло­ня­ясь к са­мой во­де, и бес­цвет­ные буг­ры го­лов под­ни­ма­лись со дна. Их ста­но­ви­лось все боль­ше, так всплы­ва­ют пель­ме­ни и бол­та­ют­ся у кра­ев ки­пя­щей ка­стрюли. Ли­ца еле уга­ды­ва­лись, и на­до бы­ло под­тя­ги­вать тех, кто по­бли­же, тя­же­лым баг­ром, пе­ре­во­ра­чи­вая, всмат­ри­ва­ясь, не узна­вая. Сре­ди них, без­звуч­но ше­ве­ля­щих гу­ба­ми, не бы­ло мо­их — и ме­ста в лод­ке то­же по­чти не бы­ло, кор­ма бы­ла за­ва­ле­на меш­ка­ми с невнят­ным гру­зом. Как слу­ча­ет­ся во сне, это все не име­ло кон­ца, толь­ко ти­хое, безыс­ход­ное дви­же­ние, ни­ку­да осо­бен­но не уво­дя­щее…»

Сте­па­но­ва и Го­ли­цын

Так слу­чи­лось, что кни­га «Па­мя­ти па­мя­ти» Сте­па­но­вой на­стиг­ла ме­ня ров­но в тот мо­мент, ко­гда я чи­та­ла дру­гую кни­гу вос­по­ми­на­ний, а имен­но «За­пис­ки уце­лев­ше­го. Ро­ман в жан­ре се­мей­ной хро­ни­ки» Сер­гея Го­ли­цы­на. Сра­зу ска­жу, что впе­чат­ле­ние от ро­ма­на Сте­па­но­вой есте­ствен­ным об­ра­зом от­тал­ки­ва­лось и от­стра­и­ва­лось от впе­чат­ле­ния пер­во­го — от ро­ма­на Го­ли­цы­на. Эти кни­ги на­столь­ко раз­ные, что при­знать за ни­ми один и тот же жанр вос­по­ми­на­ний по­чти невоз­мож­но. Го­ли­цын чест­но и доб­рот­но вспо­ми­на­ет де­та­ли дет­ства, ри­су­ет порт­ре­ты род­ствен­ни­ков, пе­ре­ска­зы­ва­ет се­мей­ные анек­до­ты и лег­ко, без осо­бых уси­лий, да­же с ка­ким-то си­я­ю­щим ли­ко­ва­ни­ем до­би­ва­ет­ся сво­ей це­ли. Про­шлое по­слуш­но и то­же не без ра­до­сти идет пря­ми­ком во вни­ма­тель­ные ру­ки чи­та­те­ля, поз­во­ляя по­след­не­му де­лать за­мет­ки на

по­лях, рас­суж­дать и са­мым оче­вид­ным об­ра­зом со­участ­во­вать в про­цес­се по­вест­во­ва­ния. Ав­тор ре­ши­тель­но и спо­кой­но ве­дет чи­та­те­ля по по­лот­ну вре­ме­ни, да­вая на­гляд­но и вещ­но пе­ре­жить его спе­ци­фи­ку, уви­деть неко­гда жи­вые ли­ца, по­чув­ство­вать аро­мат све­же­ис­пе­чен­ных бу­ло­чек и услы­шать лай вред­ной со­бач­ки, жив­шей у пре­ста­ре­лой ба­буш­ки. Этот лай со­бач­ки ока­зы­ва­ет­ся су­ще­ствен­ным ар­гу­мен­том в поль­зу то­го, что вспо­ми­нать на­до, что вос­по­ми­на­ния до­стой­ны са­ми се­бя и что они со­хра­ня­ют, ес­ли не мно­го­крат­но мно­жат, то теп­ло люб­ви, ко­то­рым про­ник­ну­та и са­ма ре­аль­ность.

На этом фоне ме­ня бук­валь­но за­во­ро­жи­ло не столь­ко со­дер­жа­ние ро­ма­на Сте­па­но­вой, сколь­ко его ро­ко­вое, глу­бин­ное от­ли­чие от ро­ма­на Го­ли­цы­на. В чем оно за­клю­ча­лось? Воз­мож­но, в том, что ожи­да­ние Сте­па­но­вой от энер­гии соб­ствен­ных уси­лий крат­но пре­вы­ша­ло воз­мож­но­сти про­шло­го от­ве­тить. Ес­ли Го­ли­цын не ждет ни­че­го от соб­ствен­ных пред­ков, не об­ла­га­ет их ни­ка­ким куль­ту­ро­ло­ги­че­ским на­ло­гом, ко­то­рый они, дав­но по­кой­ные, за­пла­тить яв­но не смо­гут, то Сте­па­но­ва предъ­яв­ля­ет про­шло­му слиш­ком боль­шой счет. Го­ли­цын все­го лишь чест­но вспо­ми­на­ет ли­ца и лег­ко вос­ста­нав­ли­ва­ет те са­мые ова­лы су­деб и ха­рак­те­ров ге­ро­ев про­шло­го. Пе­ред чи­та­те­лем про­хо­дит пре­сло­ву­тая га­ле­рея ти­пов, и этот па­рад ока­зы­ва­ет­ся вполне сов­па­да­ю­щим с са­мим со­бой, са­мо­до­ста­точ­ным и ре­пре­зен­та­тив­ным. Сте­па­но­ва, по­слуш­но сле­дуя рам­ке соб­ствен­ной за­да­чи — вспом­нить и во­пло­тить — то­же вы­во­дит на свет бо­жий вос­ста­нов­лен­ные судь­бы ми­нув­ше­го, мы то­же ви­дим ли­ца и ха­рак­те­ры, но, по­хо­же, во­прос, об­ра­щен­ный ав­то­ром к сво­им ге­ро­ям, на­мно­го пре­вы­ша­ет их воз­мож­но­сти от­ве­тить. Сте­па­но­ва ис­сле­ду­ет сам ме­ха­низм па­мя­ти, все вре­мя стре­мясь уло­вить нечто, что встро­и­лось бы в пред­за­дан­ную куль­ту­ро­ло­ги­че­скую мо­дель вос­по­ми­на­ния. Эта мо­дель все вре­мя уточ­ня­ет­ся по ме­ре по­вест­во­ва­ния, но ни­ко­гда так и не об­ре­та­ет за­кон­чен­ные чер­ты. «То, как лег­ко мерт­вые со­гла­ша­ют­ся на все, что мы с ни­ми де­ла­ем, про­во­ци­ру­ет жи­вых за­хо­дить все даль­ше», — пи­шет Сте­па­но­ва, и это вполне объ­яс­ня­ет то на­си­лие, ко­то­рое со­вер­ша­ет­ся в кни­ге. Ес­ли про­шлое лег­ко ло­жит­ся на лю­бя­щие ру­ки Го­ли­цы­на, то здесь про­шлое со­про­тив­ля­ет­ся, усколь­за­ет, хит­рит и от­кро­вен­но лжет ав­то­ру. «Все это — фор­мы стран­но­го из­вра­ще­ния, об­ре­ка­ю­ще­го нас на де­гу­ма­ни­за­цию соб­ствен­ных пред­ше­ствен­ни­ков: мы на­вя­зы­ва­ем им свои стра­с­ти и сла­бо­сти, свои за­ба­вы и оп­ти­че­ские ап­па­ра­ты, шаг за ша­гом вы­тес­няя их из ми­ра, на­ря­жа­ясь в их одеж­ду, слов­но она для нас по­ши­та». Дру­ги­ми сло­ва­ми, Сте­па­но­ва ис­пы­ты­ва­ет тот са­мый грех гор­ды­ни, от ко­то­ро­го предо­сте­ре­га­ли ас­ке­тов доб­ро­де­тель­ные свя­щен­ни­ки. Ведь важ­ны не са­ми тру­ды по вос­пи­та­нию пло­ти, а ду­хов­ный ре­зуль­тат. Увы, ду­хов­ный ре­зуль­тат этой кни­ги сво­дит­ся к неожи­дан­ной мыс­ли, ко­то­рая убе­ди­тель­но вста­ет пе­ред чи­та­те­лем в са­мом кон­це: по­пыт­ка вос­по­ми­на­ний об­ре­че­на на про­вал, про­шлое невос­ста­но­ви­мо, оно хо­чет остать­ся про­шлым и ни­сколь­ко не тре­во­жит­ся по по­во­ду на­сто­я­ще­го. За этим под­спуд­ным утвер­жде­ни­ем скры­та куль­ту­ро­ло­ги­че­ская оби­да на недо­ста­точ­ность па­фо­са, ко­то­рый мож­но бы­ло бы пу­стить на разо­гре­ва­ние пе­чи вос­по­ми­на­ния.

А меж­ду тем Сер­гею Го­ли­цы­ну, ко­то­рый пред­ла­га­ет пред­кам про­сто остать­ся са­ми­ми со­бой, лег­ко уда­ет­ся и вой­ти под сво­ды про­шло­го и, бо­лее то­го, со­еди­нить его с на­сто­я­щим, про­сле­див его пре­ры­ви­стый, но внят­ный след.

Ма­гия

Впро­чем, у кни­ги Сте­па­но­вой есть од­на осо­бен­ность, ко­то­рая де­ла­ет ее ку­да зна­чи­тель­ней про­из­ве­де­ния Го­ли­цы­на. Текст «Па­мя­ти па­мя­ти» об­ла­да­ет ма­ги­ей, ес­ли не ска­зать гип­но­зом. Ес­ли Го­ли­цын про­сто хо­ро­ший рас­сказ­чик, не ли­шен­ный ост­ро­умия и ана­ли­ти­че­ских спо­соб­но­стей, то в кни­ге Сте­па­но­вой от­чет­ли­во про­сту­па­ют во­ля и ру­ка куль­ту­ро­ло­га. От са­мой ма­не­ры пись­ма ве­ет са­мо­до­ста­точ­но­стью, упо­е­ни­ем от про­цес­са. Этот текст все вре­мя хо­чет­ся ци­ти­ро­вать. Вот, на­при­мер: «Про­шлое при­ку­си­ло ме­ня осто­рож­но, не все­рьез, и го­то­во бы­ло раз­жать че­лю­сти». Или вот это: «Свой­ство про­пус­кать ми­мо глаз боль­шие про­ме­жут­ки вре­ме­ни, удоб­ное в ро­мане, на­чи­на­ет пу­гать, ко­гда за­ме­ча­ешь его в се­бе, а речь идет о жи­вых». Тон­чай­шие на­блю­де­ния, ум­ный ана­лиз, эле­гант­ные ме­та­фо­ры. Здесь по­чти нет про­ход­ных фраз, то есть тех ра­бо­чих ло­ша­док, ко­то­рые ве­зут на се­бе всю тя­жесть сю­жет­ной пло­ти. Этих фраз ре­бер, фраз несу­щих кон­струк­ций, фраз пе­ре­да­точ­ных ме­ха­низ­мов и во­об­ще ме­ха­низ­мов, бла­го­да­ря ко­то­рым вся тя­же­лая и хит­ро­ум­ная ма­хи­на ро­ма­на дви­жет­ся впе­ред, ды­шит, жи­вет и раз­ви­ва­ет­ся, — этих фраз там нет.

Вы­бор жан­ра — ро­манс — ока­зы­ва­ет­ся ед­ва ли не ро­ко­вым для все­го по­вест­во­ва­ния. Что та­кое ро­манс? Это неко­то­рое ко­ли­че­ство по­вто­ре­ний од­ной очень кра­си­вой ме­ло­дии. Ме­ло­дия льет­ся и льет­ся, по­вто­ря­ет­ся и по­вто­ря­ет­ся, а слу­ша­те­ли пла­чут от неиз­быв­ной кра­со­ты му­зы­каль­ной фра­зы. Вот это верх­нее «до» про­сто пе­ре­вер­ну­ло мне ду­шу. И каж­дый раз: ах это верх­нее «до». Си­ла и страсть од­ной един­ствен­ной, мно­го — двух, му­зы­каль­ных ва­ри­а­ций, ока­зы­ва­ют­ся несу­щи­ми для всей кон­струк­ции ро­ман­са. Энер­гия еди­нич­но­сти ока­зы­ва­ет­ся силь­нее энер­гии це­ло­го. Фра­за по­беж­да­ет текст, ма­лое по­беж­да­ет боль­шое. Имен­но это и про­ис­хо­дит в «ро­ман­се» Сте­па­но­вой. Кра­со­та уже не му­зы­каль­ных, а сло­вес­ных кон­струк­ций ока­зы­ва­ет­ся силь­нее ро­ман­ной кон­струк­ции в це­лом. Каж­дая от­дель­ная часть, де­лен­ная до бес­ко­неч­но ма­лых еди­ниц: гла­ва, аб­зац, пред­ло­же­ние, — упря­мо про­яв­ля­ют пол­ную са­мо­до­ста­точ­ность и до­вле­ют над об­щим мас­си­вом тек­ста. В ре­зуль­та­те в ком­по­зи­ции «Па­мя­ти па­мя­ти» нет эво­лю­ци­он­но­го раз­ви­тия, дви­же­ния из точ­ки А в точ­ку Б. Ав­тор, од­на­ж­ды вой­дя в по­вест­во­ва­ние от пер­во­го ли­ца как глав­ный ге­рой, оста­ет­ся ров­но на том же ме­сте, где во­шел.

Па­ра­докс в том, что он, ав­тор, успел за вре­мя со­зда­ния «ро­ман­са» мно­го по­пу­те­ше­ство­вать и по Рос­сии, и по ми­ру. Это те­лес­ное пе­ре­ме­ще­ние, од­на­ко, не пре­вра­ща­ет­ся в пе­ре­ме­ще­ние ро­ман­ное. В ро­мане в си­лу ар­хи­тек­то­ни­че­ско­го за­ко­на боль­шой ве­щи меж­ду ав­то­ром и чи­та­те­лем дол­жен быть за­клю­чен при­мер­но тот же до­го­вор, что неко­гда был за­клю­чен меж­ду Дан­те и Вер­ги­ли­ем. Это непи­сан­ное со­гла­ше­ние о том, что чи­та­тель бу­дет про­ве­ден сквозь огонь и во­ду, пе­ре­мо­лот стра­стя­ми, про­пу­щен че­рез сти­раль­ную ма­ши­ну боль­ших эмо­ций и вы­ве­ден к са­мо­му кон­цу до­ста­точ­но чи­стым для то­го, что­бы по­нять глав­ное — боль­шую ав­тор­скую мысль. Но ни­че­го это­го не про­ис­хо­дит. Ав­тор зна­ет или до­га­ды­ва­ет­ся о ре­зуль­та­те сво­е­го при­клю­че­ния с са­мо­го на­ча­ла, по­ста­вив во пер­вых стро­ках сво­е­го пись­ма фи­гу­ру несчаст­ной Гал­ки, так оскор­бив­шей доб­ро­де­тель­ное на­ме­ре­ние про­ник­нуть в тай­ну ее су­ще­ство­ва­ния. Про­ник­нуть Гал­ка не поз­во­ли­ла. Чи­та­тель на­де­ет­ся, что даль­ше все пой­дет по­луч­ше, но ав­тор спо­кой­но раз­ру­ша­ет эти на­деж­ды. «Ес­ли я жда­ла, что в кон­це пу­те­ше­ствия для ме­ня при­пря­та­на ко­ро­боч­ка-сек­ре­тик… из это­го ни­че­го не вы­шло. Ме­ста, где хо­ди­ли, си­де­ли, це­ло­ва­лись лю­ди мо­ей се­мьи… не ста­ли со мной бра­тать­ся. И к луч­ше­му — один по­эт ска­зал, что ни­кто не при­дет на­зад. Дру­гой — что за­быть зна­чит на­чать быть» — та­ков итог всех че­ты­рех­сот стра­ниц.

Эта кни­га по­хо­жа на тот вид во­про­са, на ко­то­рый нет и не мо­жет быть от­ве­та. Во­прос, по­ви­са­ю­щий в воз­ду­хе, про­из­во­дит на чи­та­те­ля при­мер­но то же са­мое впе­чат­ле­ние, что без­от­вет­ная лю­бовь: он тя­нет ду­шу, вы­ма­ты­ва­ет эмо­ци­о­наль­но и нрав­ствен­но, но при этом, хо­чет­ся ду­мать, ду­хов­но обо­га­ща­ет. Неда­ром Ах­ма­то­ва го­во­ри­ла, что имен­но без­от­вет­ная лю­бовь обла­го­ра­жи­ва­ет ду­шу. Так или ина­че, все это неве­ро­ят­но кра­си­во и… неве­ро­ят­но скуч­но. ■

Ма­рия Сте­па­но­ва

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.