КНИ­ГИ

Но­вей­шее из­да­ние ме­му­а­ров Сер­гея Эй­зен­штей­на — ис­то­рия ге­ния, ро­див­ше­го­ся, по его соб­ствен­но­му при­зна­нию, в нуж­ном ме­сте и в нуж­ное вре­мя

Ekspert - - СОДЕРЖАНИЕ - Эй­зен­штейн Сер­гей. Yo. Ме­му­а­ры: в 2 т. / ред.-сост. На­ум Клей­ман. — М.: Му­зей со­вре­мен­но­го ис­кус­ства «Гараж», 2019.

Эй­зен­штейн, бу­дучи вы­да­ю­щим­ся ки­не­ма­то­гра­фи­стом, с неве­ро­ят­ной вы­ра­зи­тель­но­стью по­ка­зы­вал на экране сце­ны же­сто­ко­сти и на­си­лия. В его ме­му­а­рах есть впе­чат­ля­ю­щее пе­ре­чис­ле­ние сцен по­доб­но­го ро­да: «Дей­стви­тель­но, в мо­их филь­мах рас­стре­ли­ва­ют тол­пы лю­дей, дро­бят ко­пы­та­ми че­ре­па ба­тра­ков, за­ко­пан­ных по гор­ло в зем­лю, по­сле то­го как их из­ло­ви­ли в лас­со (“Мек­си­ка”), да­вят де­тей на одес­ской лест­ни­це, бро­са­ют с кры­ши (“Стач­ка”), да­ют уби­вать их сво­им же ро­ди­те­лям (“Бе­жин луг”), бро­са­ют в пы­ла­ю­щие ко­ст­ры (“Алек­сандр Нев­ский”); на экране ис­те­ка­ют на­сто­я­щей кро­вью бы­ки (“Стач­ка”) или кро­вя­ным сур­ро­га­том ар­ти­сты (“По­тем­кин”); в од­них филь­мах отрав­ля­ют бы­ков (“Ста­рое и но­вое”), в дру­гих — ца­риц (“Иван Гроз­ный”); рас­стре­лян­ная ло­шадь по­ви­са­ет на раз­ве­ден­ном мо­сту (“Ок­тябрь”) и стре­лы вон­за­ют­ся в лю­дей, рас­пла­стан­ных вдоль ты­на под оса­жден­ной Ка­за­нью». Ре­жис­сер под­чер­ки­ва­ет, что Иван Гроз­ный не слу­чай­но стал его лю­би­мым ге­ро­ем и вла­сти­те­лем дум.

Из ме­му­а­ров мы узна­ем, что он пред­по­ла­гал по­ка­зать в филь­ме сце­ны дет­ства рус­ско­го ца­ря, ко­то­рые объ­яс­ня­ли бы его по­ве­де­ние и ту же­сто­кость, ко­то­рую он про­яв­лял по от­но­ше­нию к сво­им под­дан­ным. Обра­ща­ясь к соб­ствен­но­му эмо­ци­о­наль­но­му опы­ту, по­лу­чен­но­му в дет­стве, Эй­зен­штейн пред­по­ла­га­ет, что и лич­ность Гроз­но­го пред­опре­де­ли­ли ост­рые дет­ские впе­чат­ле­ния и со­пут­ству­ю­щие им чув­ства: «Ко­гда ряд дет­ских травм сов­па­да­ет по эмо­ци­о­наль­но­му при­зна­ку с за­да­ча­ми, сто­я­щи­ми пе­ред взрос­лым, то­гда “доб­ро зе­ло”». Се­бя он опре­де­ля­ет как сквер­но­го ре­бен­ка, ко­то­рый не ло­мал пред­ме­ты, не вспа­ры­вал жи­во­ты ку­кол или жи­во­ти­ки ча­сов, «что­бы узнать, что там у них внут­ри», не му­чал жи­вот­ных, не от­ры­вал но­ги и кры­лья му­хам, что, по его мне­нию, де­ла­ет «вся­кий по­ря­доч­ный ре­бе­нок». И ес­ли у обыч­ных де­тей этот зуд агрес­сив­но­го са­мо­утвер­жде­ния с воз­рас­том про­хо­дит, то у «хо­ро­ших» де­тей он толь­ко воз­рас­та­ет, и они ли­хо­ра­доч­но ищут сфе­ру, где мо­гут его ре­а­ли­зо­вать.

Ива­ну Гроз­но­му это уда­лось. Эй­зен­штей­ну то­же. Он пи­шет, что ему по­вез­ло: «Я ока­зал­ся нуж­ным сво­е­му вре­ме­ни, на сво­ем участ­ке, имен­но та­ким, как опре­де­ли­лась моя ин­ди­ви­ду­аль­ность». Эй­зен­штейн — ав­тор филь­ма «Бро­не­но­сец “По­тем­кин”», ше­дев­ра, ко­то­рый од­но­вре­мен­но и пред­опре­де­лил ход ис­то­рии со­вре­мен­но­го ки­не­ма­то­гра­фа, и со­здал об­раз рус­ской ре­во­лю­ции. И, как не уста­ют шу­тить его био­гра­фы, ес­ли бы сра­зу по­сле со­зда­ния это­го филь­ма он умер, то непре­мен­но стал бы од­ним из ико­ни­че­ских пер­со­на­жей но­во­го со­вет­ско­го ис­кус­ства. Но он про­жил по­сле «По­тем­ки­на» еще два­дцать с лиш­ним лет, ко­то­рые бы­ли на­сы­ще­ны твор­че­ством в са­мых раз­но­об­раз­ных фор­мах, и вновь из­дан­ные ме­му­а­ры — из их чис­ла. Па­ра­докс трид­ца­тых го­дов за­клю­чал­ся в том, что все­ми при­знан­ный, име­ю­щий мно­же­ство за­мыс­лов ге­ний ни­как не мог за­пу­стить­ся с но­вой кар­ти­ной ни в Рос­сии, ни в Аме­ри­ке. А ес­ли и за­пус­кал­ся, то кон­ча­лось это ни­чем: кар­ти­ну «Да здрав­ству­ет Мек­си­ка!», сни­мав­шу­ю­ся на день­ги аме­ри­кан­ских про­дю­се­ров, ему за­вер­шить не уда­лось, а «Бе­жин луг», сня­тая по воз­вра­ще­нии в СССР, бы­ла по­про­сту уни­что­же­на.

Все тек­сты, со­здан­ные Эй­зен­штей­ном, это и са­мо­ана­лиз, и эс­ки­зы бу­ду­щих за­мыс­лов, воз­ни­ка­ю­щих у него чуть ли не в мо­мент, ко­гда «пе­ро ка­са­ет­ся бу­ма­ги». Эй­зен­штейн — об­ла­да­тель необы­чай­но раз­ви­той спо­соб­но­сти мыс­лить не толь­ко об­ра­за­ми, но и мон­таж­но. Его ме­му­а­ры на­пи­са­ны на од­ном ды­ха­нии и без ка­кой­ли­бо чет­кой струк­ту­ры, да­же обоб­щен­ной: дет­ство, от­ро­че­ство, юность и т. д. В них мы то и де­ло встре­ча­ем­ся с филь­ма­ми, ко­то­рые ре­жис­сер сни­мал в сво­ем во­об­ра­же­нии и фик­си­ро­вал на бу­ма­ге. При­ро­ду та­лан­та — и сво­е­го, и дру­гих ки­не­ма­то­гра­фи­стов — он объ­яс­ня­ет спо­соб­но­стью ост­ро вос­при­ни­мать все про­ис­хо­дя­щее: неболь­шая де­таль мог­ла при­влечь его вни­ма­ние и ста­но­ви­лась для него ис­точ­ни­ком ужа­са и вдох­но­ве­ния. Од­но вре­мя у него бы­ла при­выч­ка пи­сать тек­сты ис­клю­чи­тель­но но­чью, под­дер­жи­вая ра­бо­то­спо­соб­ность мно­же­ством ча­шек ко­фе. А все по­то­му, что имен­но в та­ком ра­бо­чем ре­жи­ме со­зда­вал свои про­из­ве­де­ния Баль­зак. Тот про­жил пять­де­сят один год, Эй­зен­штейн — пять­де­сят. И здесь они по­чти пе­ре­сек­лись.

Сер­гей Эй­зен­штейн: «Дей­стви­тель­но, в мо­их филь­мах рас­стре­ли­ва­ют тол­пы лю­дей, дро­бят ко­пы­та­ми че­ре­па ба­тра­ков, за­ко­пан­ных по гор­ло в зем­лю, по­сле то­го как их из­ло­ви­ли в лас­со, да­вят де­тей на Одес­ской лест­ни­це, бро­са­ют с кры­ши, да­ют их уби­вать сво­им же ро­ди­те­лям, бро­са­ют в пы­ла­ю­щие ко­ст­ры»

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.