ОТ­ДЕ­ЛЕ­НИЕ ДЛЯ БЕЗНАДЕЖНЫ­Х

Как ме­ди­ци­на ста­ла по­ли­ти­че­ской про­бле­мой

Ekspert - - СОДЕРЖАНИЕ - ■ На мо­мент пуб­ли­ка­ции ре­пор­та­жа пал­ли­а­тив­ное от­де­ле­ние тре­тье­го эта­жа со­чин­ской боль­ни­цы но­мер пять бы­ло в сроч­ном по­ряд­ке рас­фор­ми­ро­ва­но, а его па­ци­ен­ты пе­ре­ве­де­ны на пер­вый этаж.

–КПо­ви­ди­шу, в хи­рур­гию, — на­кло­нив­шись к окош­ку при­ем­но­го от­де­ле­ния, на­зы­ваю фа­ми­лию па­ци­ен­та, по­лу­чен­ную от вра­ча в со­об­ще­нии WhatsApp: «По­сле скан­да­ла у нас за все­ми сле­дят. Ска­жи­те, что вы иде­те к па­ци­ен­ту По­ви­ди­шу. Три­ста ше­стая па­ла­та, хи­рур­гия».

В кон­це ок­тяб­ря в со­чин­скую го­род­скую боль­ни­цу но­мер пять при­е­хал с про­вер­кой проф­со­юз «Альянс вра­чей». Несколь­ко со­труд­ни­ков боль­ни­цы, всту­пив­ших в этот проф­со­юз, по­жа­ло­ва­лись на от­сут­ствие необ­хо­ди­мых пре­па­ра­тов, ин­стру­мен­тов для про­ве­де­ния об­сле­до­ва­ний, пло­хое пи­та­ние па­ци­ен­тов, не­хват­ку мед­пер­со­на­ла. Глав­ный врач боль­ни­цы по­пы­тал­ся не пу­стить пред­ста­ви­те­лей проф­со­ю­за в боль­ни­цу. Ви­део, сня­тое «Альян­сом», по­па­ло в Сеть и при­влек­ло вни­ма­ние об­ще­ствен­но­сти.

По­ви­диш ле­жит под клет­ча­тым оде­я­лом в оди­ноч­ной па­ла­те. С ули­цы из ок­на в па­ла­ту со­чат­ся солн­це и зе­лень.

— Нор­маль­но я тут ле­жу, — скри­пу­че го­во­рит он, при­гла­жи­вая вскло­ко­чен­ные се­дые во­ло­сы, — диа­бет у ме­ня са­хар­ный, не хо­жу. — Он от­ки­ды­ва­ет оде­я­ло и по­ка­зы­ва­ет опух­шие крас­ные но­ги. — Тру­сы толь­ко что по­ме­ня­ли — за три­ста руб­лей. Да знаю я, что даю им взят­ку. Я сам юрист! Но по­ка не дашь, ни­че­го не сде­ла­ют! Си­сте­ма у нас та­кая. А с си­сте­мой, де­воч­ка, ни ты, ни я ни­че­го не сде­ла­ем. И жизнь до­ро­жа­ет, и вра­чам ма­ло пла­тят. Вот у ме­ня сей­час под по­душ­кой оста­лось пять­сот руб­лей. Ну, кар­ти­ноч­ка, об чем ты го­во­ришь?! Да ни­че­го не из­ме­нит­ся, по­ка не при­дут но­вые лю­ди и не пе­ре­вер­нут эту си­сте­му. А где их брать — я не знаю. Вы­хо­жу в ко­ри­дор. Оста­нав­ли­ваю муж­чи­ну во­сточ­ной внеш­но­сти, иду­ще­го в сто­ро­ну туа­ле­та с по­ло­тен­цем на шее.

— А мед­сест­ры дей­стви­тель­но бе­рут день­ги за то, что­бы сме­нить пам­перс? — ше­по­том спра­ши­ваю его.

— Это да, — то­же ше­по­том и с силь­ным ак­цен­том от­ве­ча­ет он. — Это да­же объ­яза­тель­но. До­го­во­рить­ся все­гда мож­но. А у те­бя здесь кто? — на­кло­ня­ет­ся он ко мне.

— Зна­ко­мый. А вра­чи то­же бе­рут? — С сест­ра­ми по­го­во­ри, все узна­ешь.

— И они не оби­дят­ся?

— На что, слу­шай?

— На то, что я им взят­ку пред­ло­жу. — Доч­ка, ми­лая, кто на та­кие ве­щи оби­жа­ет­ся, слу­шай? Ты же от­кры­то та­кие ве­щи де­лать не бу­дешь. Ты же не ска­жешь: «На те­бе взят­ка!» Ты ска­жешь: «Слу­ша-а-й, это бла-го-дар-ность — от на­ше­го серд­ца к ва­ше­му серд­цу». — Он тро­га­ет грудь. — И дашь вра­чу столь­ко, сколь­ко те­бе твоя со­весть поз­во­лит. Это же он не день­ги бе­рет, он бла­го­дар­ность бе­рет — от тво­ей ду­ши, слу­шай.

Муж­чи­на за­хо­дит в туа­лет. Иду по ко­ри­до­ру даль­ше. Дверь в ор­ди­на­тор­скую от­кры­ва­ет­ся, из нее вы­со­вы­ва­ет­ся жен­ская ру­ка с чер­ным ма­ни­кю­ром и, ухва­тив ме­ня за пле­чо, за­тас­ки­ва­ет внутрь.

— Вы дол­го бу­де­те от­све­чи­вать в от­де­ле­нии? — ши­пит брю­нет­ка с ава­тар­ки в WhatsApp. — Вы хо­ти­те, что­бы ме­ня из-за вас уво­ли­ли? — она раз­во­ра­чи­ва­ет­ся и под­пи­ра­ет со­бой дверь. — Ес­ли кто-то вас за­сту­ка­ет, вы — род­ствен­ни­ца По­ви­ди­ша. На­ча­лось все с то­го, что врач на­ше­го пал­ли­а­тив­но­го от­де­ле­ния Юля Фри­лих об­ра­ти­лась в «Альянс вра­чей» с жа­ло­бой. Что­бы вы по­ни­ма­ли, боль­ни­ца на­ша са­ма по се­бе непло­хая. Но у нас де­фи­цит кад­ров. В от­де­ле­нии те­ра­пии — эта­жом ни­же — нет де­жур­но­го те­ра­пев­та. Боль­ни­ца при­ни­ма­ет па­ци­ен­тов по ско­рой по­мо­щи, и мы в те­че­ние все­го дня спус­ка­ем­ся в при­ем­ное от­де­ле­ние, остав­ляя сво­их па­ци­ен­тов. Рань­ше в при­ем­ном от­де­ле­нии су­ще­ство­ва­ла став­ка вра­ча, те­перь ее нет. И вра­чей по­сто­ян­но дер­га­ют из раз­ных от­де­ле­ний. Эко­но­ми­сты боль­ни­цы ре­жут став­ки. У нас огром­ная на­груз­ка. Боль­ни­ца пол­то­ра ме­ся­ца жи­ла без УЗИ. Со вче­раш­не­го дня — по­сле скан­да­ла — узист по­явил­ся. У нас по­сто­ян­но ло­ма­ет­ся био­хи­ми­че­ский ана­ли­за­тор. И мы прак­ти­че­ски ра­бо­та­ем всле­пую! Но от­вет­ствен­ность-то вся на нас! В на­шу боль­ни­цу со все­го го­ро­да сво­зят­ся бом­жи и нар­ко­ма­ны. Вы, на­вер­ное, по­чув­ство­ва­ли этот див­ный аро­мат на пер­вом эта­же. Их, ко­неч­но, мо­ют. Но и это за­ви­сит от доб­ро­со­вест­но­сти со­труд­ни­ка. Мы — мо­ло­дые спе­ци­а­ли­сты — хо­тим жить и ра­бо­тать по-но­во­му, а та­кие здесь не нуж­ны. Нас пы­та­ют­ся вся­че­ски вы­жить, сни­жая зар­пла­ту и уве­ли­чи­вая на­груз­ку. По­до­жди­те… — Она от­стра­ня­ет­ся от две­ри, при­от­кры

ва­ет ее, вы­гля­ды­ва­ет в ко­ри­дор. — Тут да­же у стен есть уши, — го­во­рит, сно­ва за­крыв дверь и под­пе­рев ее со­бой.

— Вы — член «Аль­ян­са»?

— Нет. И не со­би­ра­юсь в него всту­пать. Я вам по­мо­гаю, но не хо­чу от­све­чи­вать. По­то­му что я пре­крас­но по­ни­маю: ми­нистр здра­во­охра­не­ния тут ни при чем. Это не он ви­но­ват в том, что в на­шей боль­ни­це та­кое свин­ское от­но­ше­ние к лю­дям. Ми­ни­стер­ство-то в пол­ном объ­е­ме день­ги вы­де­ля­ет. И ру­ко­вод­ство на­шей боль­ни­цы отра­пор­то­ва­ло, что на пять мил­ли­о­нов ме­ди­ка­мен­тов за­ку­пи­ло, но ес­ли бы это бы­ло так, то мы с па­ци­ен­та­ми уже бы­ли бы в мар­ме­ла­де. Пробле­ма на­шей боль­ни­цы — ло­каль­ная, мы про­сто тре­бу­ем к се­бе че­ло­ве­че­ско­го от­но­ше­ния! Мы не ра­бы! Пред­ставь­те, ес­ли к нам сей­час по­сту­пит тя­же­лый па­ци­ент, мы не смо­жем сде­лать да­же ана­лиз кро­ви! Пе­чаль­ка…

— А по­че­му воз­му­ща­ют­ся толь­ко несколь­ко со­труд­ни­ков боль­ни­цы? А осталь­ные?

— Они вы­бра­ли япон­скую так­ти­ку ве­де­ния вой­ны: си­деть на бе­ре­гу и ждать, ко­гда труп вра­га про­плы­вет ми­мо… Иди­те… Вам на­пра­во по ко­ри­до­ру, там вы уви­ди­те же­лез­ную дверь. За ней — пал­ли­а­тив­ное от­де­ле­ние. Де­жур­но­го по­ста там нет, вы вряд ли с кем-то из мед­пер­со­на­ла столк­не­тесь. Мне от­ту­да не зво­ни­те. За­по­ми­най­те код от две­ри…

Бро­шен­ные

…Же­лез­ная дверь с щелч­ком за­кры­ва­ет­ся. В тем­ном ко­ри­до­ре сто­ит плот­ный за­пах мо­чи. Из па­лат слыш­ны сип­лые об­мо­ро­жен­ные го­ло­са: «А я ему: “Ал­ле! Ал­ле! Вод­ку бу­дешь?”» Кто-то каш­ля­ет. Кто-то буб­нит. Раз­да­ет­ся жен­ский вопль, а сле­дом се­рия та­ких же, слов­но пу­га­ют и пу­га­ют так и не успев­ше­го прий­ти в се­бя че­ло­ве­ка. Пост де­жур­ной сест­ры гол, за ним ни­кто не си­дит.

Че­рез от­кры­тую дверь од­ной из па­лат вид­на кро­вать, на ко­то­рой ко­по­шит­ся кто-то кро­шеч­ный. Но за ок­ном уже тем­не­ет, и в су­ме­реч­ном све­те че­ло­ве­ка на кро­ва­ти не раз­гля­деть. За­хо­жу в па­ла­ту, на­кло­ня­юсь над кро­ва­тью. По­жи­лая жен­щи­на с се­дой ко­рот­ко остри­жен­ной го­ло­вой и спи­чеч­ны­ми ру­ка­ми смот­рит мне пря­мо в гла­за. Она от­кры­ва­ет рот и об­ли­зы­ва­ет по­чти го­лые дес­ны, из ко­то­рых тор­чат два верх­них зу­ба.

— Это она вам по­ка­зы­ва­ет, что пить хо­чет, — раз­да­ет­ся го­лос из уг­ла.

На­жи­маю на вы­клю­ча­тель. Па­ла­та осве­ща­ет­ся. В уг­лу на кро­ва­ти си­дит ху­дая жен­щи­на с тол­стой кни­гой в ру­ках. У сте­ны еще од­на кро­вать — на ней жен­щи­на сред­них лет с гу­сты­ми тем­ны­ми во­ло­са­ми и блед­ным ост­рым ли­цом.

— Ту-ту, — при­глу­ше­но про­из­но­сит она. — Ту-ту.

— Она то­же про­сит пить, — го­во­рит жен­щи­на из уг­ла. — А вы ку­да шли? — В хи­рур­гию, — го­во­рю я.

— Ой, да вы ж не ту­да по­па­ли, — с под­вы­ва­ни­ем го­во­рит она. — Тут не хи­рур­гия. Тут без­на­деж­ные со­бра­лись. Ти­па бро­шен­ных. А я — бом­жи­ха. Вот но­гу сло­ма­ла, а к вра­чу опоз­да­ла — ган­гре­на на­ча­лась. Так мне и неку­да от­сю­да ид­ти.

Ой, по­жа­луй­ста, дай­те ей во­ды, а то она так и бу­дет об­ли­зы­вать­ся!

Из ко­ри­до­ра при­хо­дит но­вый ду­ше­раз­ди­ра­ю­щий вопль. Из па­ла­ты спра­ва слы­шен ка­шель, пе­ре­хо­дя­щий в рво­ту.

— Ой, да вы по­будь­те тут хоть пять ми­ну­то­чек! — кри­чит жен­щи­на из уг­ла. — По­го­во­ри­те хоть с на­ми! Я уста­ла мол­чать! Я тут уже вто­рой год, и мне так тоск­ли­во! Так тоск­ли­во! Я да­же пла­ка­ла вче­ра. Вот она — несчаст­ная, — по­ка­зы­ва­ет на пло­то­яд­но об­ли­зы­ва­ю­щу­ю­ся ста­руш­ку. — К ней сын боль­ше но­са не ка­жет. Толь­ко два ра­за с же­ной при­хо­дил. А эта — из Мол­до­вы, — по­ка­зы­ва­ет на куд­ря­вую. — У нее доч­ка, го­во­рят, есть. Ко­гда она сю­да толь­ко по­па­ла, то еще раз­го­ва­ри­ва­ла, а те­перь мол­чит. А мне и по­го­во­рить не с кем! Еще, как на­зло, стар­че­ская бес­сон­ни­ца! Да по­до­жди­те вы! Рас­ска­жи­те, что в мире про­ис­хо­дит. Неуже­ли прав­да, что Гру­зия и Ка­зах­стан уже не Рос­сия?

— Так и Мол­до­ва уже дав­но не Рос­сия, — на­чи­наю я.

— Да что вы го­во­ри­те! — бом­жи­ха за­кры­ва­ет кни­гу. — Ну рас­ска­зы­вай­те! Рас­ска­зы­вай­те!

Че­рез час на небо вы­хо­дит пол­ная лу­на. За это вре­мя на тре­тьем эта­же не по­явил­ся ни один мед­ра­бот­ник. Пе­ред тем как уй­ти, я за­хо­жу еще в од­ну тем­ную па­ла­ту. Вклю­чаю свет и успе­ваю уви­деть жен­щи­ну, си­дя­щую на кро­ва­ти, об­хва­тив се­бя ру­ка­ми. Че­рез се­кун­ду она ока­зы­ва­ет­ся ря­дом со мной и виз­жит.

Боль­ни­ца но­мер пять сто­ит на гор­ке. В ее дво­ре ве­те­рок го­нит по­то­ки воз­ду­ха

свер­ху вниз. По­сле плот­ных скис­ших за­па­хов от­де­ле­ния они ка­жут­ся горь­ко­све­жи­ми. Круг­лые ли­стья пальм у за­бо­ра уже на­ча­ли жел­теть, но в воз­душ­ных стру­ях еще уга­ды­ва­ет­ся терп­кий цве­ток.

Не ано­ним

В ка­фе «Ласточ­ка» за мас­сив­ным сто­лом си­дят брю­нет­ка и врач пал­ли­а­тив­но­го от­де­ле­ния Юлия Фри­лих. Све­то­му­зы­ка то си­ним, то крас­ным оза­ря­ет пе­чаль­ное вы­ра­же­ние их лиц.

— А ес­ли бы вы про­шли даль­ше по ко­ри­до­ру, то уви­де­ли бы дверь, из ко­то­рой тор­чит ключ, — там за­перт гни­ю­щий бомж, — го­во­рит Фри­лих. — Это на­ше пал­ли­а­тив­ное от­де­ле­ние. Но мед­пер­со­нал на­хо­дит­ся в ос­нов­ном на пер­вом эта­же, там то­же пал­ли­а­тив. Но вас бы ту­да ни за что не пу­сти­ли.

— А чем от­ли­ча­ют­ся эти от­де­ле­ния? — спра­ши­ваю ее.

— Тем, что на пер­вом эта­же ле­жат па­ци­ен­ты, род­ствен­ни­ки ко­то­рых мо­гут пла­тить два­дцать пять ты­сяч в ме­сяц за их пре­бы­ва­ние в боль­ни­це. По­ло­ви­на из них — про­сто ба­буш­ки и де­душ­ки, ко­то­рые до­ма род­ствен­ни­кам не нуж­ны.

— Вы мне сей­час со­об­ща­е­те о кор­руп­ции? — спра­ши­ваю ее, но она вме­сто от­ве­та груст­но смот­рит на ме­ня. — То­гда сле­ду­ю­щий во­прос: по­че­му толь­ко вас это воз­му­ща­ет?

— По­то­му что я из Ко­ми, я ра­бо­та­ла там в боль­ни­це, и у нас не при­ня­то бы­ло брать день­ги с па­ци­ен­тов. Нам да­ва­ли что-то в бла­го­дар­ность за ле­че­ние, но уже в са­мом кон­це. И я недо­воль­на тем, как за­ве­ду­ю­щий поз­во­ля­ет се­бе раз­го­ва­ри­вать со мной. Он угро­жал мне, ки­дал в ме­ня руч­ки. Я по­шла с жа­ло­бой к глав­но­му вра­чу, а он мне ска­зал: «Да­же слу­шать это не бу­ду. Ухо­ди­те». По­том он рас­ска­зал за­ве­ду­ю­ще­му, что я жа­ло­вать­ся при­хо­ди­ла, и мне устро­и­ли на­сто­я­щую трав­лю. Я на­пи­са­ла на него за­яв­ле­ние в по­ли­цию. Мне от­ка­за­ли в воз­буж­де­нии уго­лов­но­го де­ла.

За сто­лик са­дит­ся муж­чи­на лет со­ро­ка пя­ти. Здо­ро­ва­ет­ся с вра­ча­ми.

— Я — быв­ший узист пя­той боль­ни­цы, — пред­став­ля­ет­ся он. — Уво­лил­ся два ме­ся­ца на­зад по од­ной про­стой при­чине: невы­но­си­мые усло­вия тру­да. Я ра­бо­тал два ра­за в неде­лю, но по фак­ту две став­ки. Ме­ня на­учи­ли ра­бо­тать быст­ро, я мо­гу боль­шой объ­ем ра­бо­ты вы­пол­нять. Но мне про­сто от­ка­за­лись пла­тить за ин­тен­сив­ность. Пла­ти­ли шест­на­дцать ты­сяч руб­лей.

— А по­че­му вы не сни­зи­ли ин­тен­сив­ность? — спра­ши­ваю его.

— Ну как я мо­гу встать из-за ап­па­ра­та, ко­гда в ко­ри­до­ре еще че­ло­век два­дцать си­рых и убо­гих? Но уво­лил­ся я по­сле то­го, как глав­врач в от­вет на мою прось­бу по­вы­сить зар­пла­ту из­дал при­каз, что­бы пе­ре­ве­сти ме­ня на три дня в неде­лю. Я от­ка­зал­ся. Я бы не смог под­ра­ба­ты­вать в ком­мер­че­ских струк­ту­рах, и это ста­ло по­след­ней кап­лей. Во­об­ще, я дол­жен смот­реть че­ты­ре или пять боль­ных в день, а я смот­рел в день по трид­цать че­ло­век. Мы ра­бо­та­ем с из­лу­че­ни­ем, у нас год за пол­то­ра идет, и это долж­но ком­пен­си­ро­вать­ся хо­тя бы фи­нан­со­во.

— Но ес­ли вы под­ра­ба­ты­ва­е­те в ком­мер­че­ских струк­ту­рах, то за­чем вы ра­бо­та­ли в пя­той боль­ни­це, где вам так ма­ло пла­ти­ли?

— Я сем­на­дцать лет от­ра­бо­тал в ком­мер­че­ских струк­ту­рах Че­ля­бин­ска.

Я успел се­бе на жизнь за­ра­бо­тать. Но мне… за дер­жа­ву обид­но. Опять же… вы ви­де­ли этот кон­тин­гент пя­той боль­ни­цы — там в ос­нов­ном пен­си­о­не­ры. По­это­му моя ра­бо­та в этой боль­ни­це, ес­ли хо­ти­те, моя со­ци­аль­ная от­вет­ствен­ность за то, что это го­су­дар­ство мне об­ра­зо­ва­ние бес­плат­но да­ло. Это сей­час ме­ди­ци­на ста­ла биз­не­сом, а ко­гда я за­кан­чи­вал ин­сти­тут в де­вя­но­сто тре­тьем го­ду, она бы­ла про­фес­си­ей.

— Да он по­ка в гор­ку на ра­бо­ту ехал, он еще и ба­бу­шек, иду­щих в боль­ни­цу, по до­ро­ге со­би­рал, — го­во­рит Юля.

— Вы зна­е­те, в Со­чи очень спе­ци­фи­че­ская ме­ди­ци­на, — го­во­рит он. — Здесь все­гда бы­ло при­ня­то от­бла­го­да­рить вра­ча. Хо­ро­шо, пусть бла­го­да­рят по фак­ту — той же ко­роб­кой кон­фет, но нель­зя па­ци­ен­та, толь­ко по­сту­пив­ше­го в боль­ни­цу, ста­вить пе­ред фак­том, что он дол­жен за­пла­тить.

— Но вы же ра­бо­та­ли го­да­ми, и вас это не вол­но­ва­ло… — го­во­рю я.

— Ме­ня это не вол­но­ва­ло, по­ка мне не ска­за­ли: «Хо­чешь боль­ше де­нег? УЗИап­па­рат у те­бя в ру­ках…» Ну не мо­гу я у се­ми­де­ся­ти­лет­них ста­ри­ков день­ги вы­мо­гать. В ва­шей ста­тье я го­тов вы­сту­пать толь­ко под сво­им име­нем, — го­во­рит он. — Я — врач Ищен­ко Сер­гей Вик­то­ро­вич.

— А я не го­то­ва вы­сту­пать под сво­им име­нем, — го­во­рит брю­нет­ка, ко­гда он ухо­дит. — Не хо­чу, что­бы ме­ня уво­ли­ли. Сей­час го­во­рят, что на нас да­вит ру­ка За­па­да и по­это­му мы всту­пи­ли в оп­по­зи­ци­он­ный «Альянс». Я лич­но про­тив го­су­дар­ства

не вы­сту­паю. Я толь­ко при­зы­ваю го­су­дар­ство за­щи­тить мои пра­ва. Мы не ра­бы! А во­об­ще, у нас из всей боль­ни­цы в «Аль­ян­се» толь­ко Юля и два са­ни­та­ра.

— Они об­ви­ни­ли ме­ня во всех смерт­ных гре­хах! — вос­кли­ца­ет Юля, хва­та­ясь за го­ло­ву и не от­ры­ва­ясь от экра­на сво­е­го те­ле­фо­на. — «Альянс» при­слал сю­жет, ко­то­рый толь­ко что по­ка­за­ли по «Рен-ТВ»! Там на­ши па­ци­ен­ты го­во­рят, что я их за­став­ля­ла го­во­рить на ка­ме­ру, что боль­ни­ца бе­рет с них день­ги! Ме­ня уво­лят!

Ко­лон­ки взры­ва­ют­ся жи­вой му­зы­кой, на сцене в два мик­ро­фо­на за­пе­ва­ют муж­чи­на и жен­щи­на. Фри­лих хва­та­ет курт­ку и вы­бе­га­ет на ули­цу.

Ти­пич­ные про­бле­мы ре­ги­о­наль­ных боль­ниц: «У нас де­фи­цит кад­ров. В от­де­ле­нии те­ра­пии — эта­жом ни­же — нет де­жур­но­го те­ра­пев­та. Боль­ни­ца при­ни­ма­ет па­ци­ен­тов по ско­рой по­мо­щи, и мы в те­че­ние все­го дня спус­ка­ем­ся в при­ем­ное от­де­ле­ние, остав­ляя сво­их па­ци­ен­тов. Эко­но­ми­сты боль­ни­цы ре­жут став­ки.

У нас огром­ная на­груз­ка»

— Юля! Что за ис­те­ри­ка! — бе­жит за ней брю­нет­ка. — По­слу­шай ме­ня. Оста­но­вись! Кто те­бя уво­лит?! За что?!

В несколь­ких де­сят­ках мет­рах от них шу­мит при­бой, и на чер­ном небе плот­но си­дит пол­ная лу­на, а ве­тер при­но­сит ост­рые све­жие нот­ки.

— Я про­сто уста­ла, — сни­ка­ет Юля. — От че­го ты уста­ла?! — жест­ко спра­ши­ва­ет брю­нет­ка. — Борь­ба толь­ко на­ча­лась. Эмо­ции вы­клю­чай, у те­бя долж­на быть хо­лод­ная го­ло­ва.

— Ты не по­ни­ма­ешь, — ше­по­том го­во­рит Фри­лих, — про­сто мы уже бо­рем­ся с ми­ни­стер­ством Крас­но­дар­ско­го края. А я это­го не хо­чу!

— Да не бо­рем­ся мы с ми­ни­стер­ством! Ну с че­го ты взя­ла?!

— С то­го, — сла­бо от­ве­ча­ет Фри­лих, — что я ска­за­ла: они бе­рут с па­ци­ен­тов пал­ли­а­ти­ва день­ги. А ми­ни­стер­ство ни­как не от­ре­а­ги­ро­ва­ло.

— А как ми­нистр дол­жен был от­ре­а­ги­ро­вать?! Мо­жет, Пу­тин дол­жен был от­ре­а­ги­ро­вать? Они от­ре­а­ги­ру­ют — в свое вре­мя. Но ес­ли ты сей­час бу­дешь жу­хать… Ну хо­чешь, я то­же вступ­лю в этот «Альянс»?! Посмот­ри на Вол­ко­ву (ли­дер крас­но­дар­ской ячей­ки проф­со­ю­за. — М. А.), она хо­дит с гор­до под­ня­той го­ло­вой. А ты… ты, ес­ли сей­час сдашь­ся, нам всем кран­ты!

Со­чин­ская ячей­ка

В лет­ней кухне част­но­го до­ми­ка шу­мит сти­раль­ная ма­ши­на. В па­ли­сад­ни­ке меж­ду пальм под­ни­ма­ют крас­ные го­лов­ки кан­ны. На пли­те за­ки­па­ет в тур­ке ко­фе. За сто­лом со­бра­лась со­чин­ская проф­со­юз­ная ячей­ка — эн­до­кри­но­лог Юлия Вол­ко­ва, ее муж неме­ди­цин­ской про­фес­сии, са­ни­тар Сла­ва, Юля Фри­лих, ано­ним­ная брю­нет­ка и врач пал­ли­а­тив­но­го от­де­ле­ния Та­тья­на Ана­то­льев­на, у ко­то­рой все сей­час и на­хо­дят­ся в го­стях.

— Вот вы бы­ли на тре­тьем эта­же, — об­ра­ща­ет­ся ко мне Та­тья­на Ана­то­льев­на, — я по­ни­маю: это от­де­ле­ние для вас ста­ло за­гад­кой. Жен­щин, в па­ла­ту к ко­то­рым вы за­хо­ди­ли, про­сто неку­да деть. Две из них — бом­жи­хи. А ста­руш­ку, ко­то­рую вы по­и­ли, при­вез­ли пост­ин­сульт­ную к нам из чет­вер­той боль­ни­цы. Она узна­ва­ла толь­ко сы­на. Но он хо­дил к ней толь­ко ме­ся­ца два. Я без слез не мог­ла смот­реть, как она вцеп­ля­лась ему в ру­ки, зва­ла: «Сы­нок! Сы­нок!» — а он ее эти ру­ки от се­бя от­ди­рал. Эти жен­щи­ны не един­ствен­ные па­ци­ен­ты, ко­то­рых неку­да деть. А по­ка они не осво­бо­дят кой­ки, дру­гие лю­ди, ко­то­рым тре­бу­ет­ся пал­ли­а­тив­ное ле­че­ние, к нам не по­сту­пят. На­вер­ное, этим лю­дям ме­сто в ка­ких­ни­будь ин­тер­на­тах, но они все пе­ре­пол­не­ны.

— У нас в крае есть ин­тер­на­ты с хо­ро­ши­ми усло­ви­я­ми, — го­во­рит са­ни­тар Сла­ва, сле­дя­щий за за­ки­па­ю­щим ко­фе. — По те­ле­ви­зо­ру по­ка­зы­ва­ли…

— Ой, мно­го по это­му те­ле­ви­зо­ру по­ка­жут! На­шел ко­му ве­рить! — об­ру­ши­ва­ет­ся на него хор жен­ских го­ло­сов. — Вон про Юлю то­же по­ка­за­ли!

— А за то, что лю­ди уха­жи­ва­ют за неоформ­лен­ны­ми, им де­нег не пла­тят! — воз­му­ща­ет­ся Вол­ко­ва.

— По­до­жди­те! — вы­кри­ки­ва­ет брю­нет­ка. — Ес­ли род­ствен­ни­ки па­ци­ен­тов с пер­во­го эта­жа пой­дут в от­каз и бу­дут рас­ска­зы­вать фе­де­раль­ным ка­на­лам, что мы за­ста­ви­ли па­ци­ен­тов го­во­рить об опла­те, то мы не смо­жем до­ка­зать факт взя­ток!

— А род­ствен­ни­ки уже по­шли в от­каз! — пе­ре­кри­ки­ва­ет за­шу­мев­ший стол Та­тья­на Ана­то­льев­на.

— По­че­му все это на­ча­ло вас вол­но­вать толь­ко сей­час? — спра­ши­ваю ее.

— Я сра­зу под­ни­ма­ла во­прос: на со­рок ко­ек долж­но ра­бо­тать два­дцать мед­се­стер, а у нас — две. Сна­ча­ла Юли в от­де­ле­нии не бы­ло, я ра­бо­та­ла од­на и по­ни­ма­ла: это не ка­че­ствен­ное ме­ди­цин­ское об­слу­жи­ва­ние.

— Вы слы­ши­те! — взы­ва­ет Вол­ко­ва. — Ни­кто не тре­бу­ет се­бе зар­пла­ты в шесть­де­сят ты­сяч. Ни­кто не го­во­рит: «Пла­ти­те мне, и я бу­ду хо­дить на ра­бо­ту!» Лю­ди го­во­рят: на нас огром­ная на­груз­ка при ма­лень­кой зар­пла­те.

— Я го­то­ва ра­бо­тать и за свои два­дцать пять ты­сяч, про­сто пусть бу­дут ме­ди­ка­мен­ты, — го­во­рит брю­нет­ка. — Я не хи­лер!

— За­меть­те, — про­дол­жа­ет Вол­ко­ва, — мы в дан­ном слу­чае не ру­га­ем всю си­сте­му, мы го­во­рим о про­бле­ме на­ших со­чин­ских боль­ниц. Вра­чам дав­но по­ра объ­еди­нять­ся и в от­кры­тую го­во­рить о сво­их про­бле­мах.

— А ты рас­ска­жи! Рас­ска­жи, как от те­бя ушла мед­сест­ра, ко­то­рой за­пла­ти­ли за ме­сяц во­семь ты­сяч! — кри­чит ее муж. — А у нее де­ти ма­лень­кие и кварт­пла­та! Сла­ва, рас­ска­жи, сколь­ко ты по­лу­ча­ешь?

— Шест­на­дцать или во­сем­на­дцать ты­сяч, — от­зы­ва­ет­ся са­ни­тар. — Ра­бо­тал пять дней в неде­лю, де­лал все: чи­нил уни­та­зы, кра­ны, во­зил па­ци­ен­тов на про­гул­ки. Пе­ре­во­ра­чи­вал их, мед­сест­ре сил не хва­та­ет пе­ре­вер­нуть. Бе­лье ме­нял, пам­пер­сы и на пер­вом, и на тре­тьем эта­же.

— Мы рис­ку­ем сво­ей сво­бо­дой! — го­во­рит Вол­ко­ва. — Вон у Юли сер­ти­фи­кат ре­ани­ма­то­ло­гии, но она в ре­ани­ма­то­ло­гии ра­бо­тать не хо­чет.

— А мне нечем об­сле­до­вать и ле­чить боль­ных, — го­во­рит Фри­лих. — Они узи­ста вы­гна­ли! А слу­чись что, ме­ня сде­ла­ют ви­но­ва­той и по­са­дят. Я каж­дое ле­кар­ство долж­на у них вы­пра­ши­вать в пись­мен­ном ви­де. Я го­во­рю: «По­ставь­те зонд», а мне от­ве­ча­ют: «Зон­да нет». Я го­во­рю: «По­ставь­те ка­пель­ни­цу», мне го­во­рят: «Си­сте­мы нет». И я бе­гаю по всей боль­ни­це, ищу зонд или си­сте­му.

— А ес­ли не бе­гать? — стро­го спра­ши­ва­ет Вол­ко­ва. — Ес­ли про­сто на­пи­сать лист на­зна­че­ния и ждать?

— Ждать, ко­гда па­ци­ент умрет? — спра­ши­ва­ет Юля.

— Нет, мы сей­час по­до­шли к клю­че­во­му мо­мен­ту. — Вол­ко­ва гром­ко опус­ка­ет ла­донь на стол. — С се­го­дняш­не­го дня, ес­ли у вас че­го-то нет, пи­ши­те до­клад­ную пря­мо на имя ГВ (глав­но­го вра­ча. — М. А.). Да­вай­те на­ко­нец на­учим­ся дей­ство­вать в рам­ках за­ко­на и се­бя за­щи­щать!

— Толь­ко по­ка мы бу­дем пи­сать слу­жеб­ные за­пис­ки, па­ци­ен­ту это уже пе­ре­ста­нет быть нуж­но, — бур­ка­ет брю­нет­ка. — Слу­шай­те! Я ре­аль­но бу­ду ле­чить за эти два­дцать пять ты­сяч!

— А зна­ешь, — воз­ра­жа­ет ей Вол­ко­ва, — ко­гда я всту­па­ла в «Альянс», для

ме­ня спус­ко­вым крюч­ком ста­ла имен­но ма­лень­кая зар­пла­та. В мае пре­зи­дент из­да­ет указ (о ро­сте зар­пла­ты ме­ди­ков — М. А.), а в июле я по­лу­чаю зар­пла­ту че­тыр­на­дцать с по­ло­ви­ной ты­сяч. Я при­шла к глав­вра­чу сво­ей боль­ни­цы: «Про­шу разъ­яс­нить мне по­ря­док на­чис­ле­ния зар­пла­ты». Эко­но­мист за под­пи­сью глав­вра­ча рас­шиф­ро­вал мне, из че­го она скла­ды­ва­ет­ся. То­гда мы на­пи­са­ли в при­ем­ную пре­зи­ден­та. И по­лу­чи­ли от­вет: «В ва­шей ор­га­ни­за­ции про­ве­де­на про­вер­ка. Ва­ша зар­пла­та со­от­вет­ству­ет за­ко­нам РФ». И то­гда я на­ча­ла ис­кать в ин­тер­не­те, чи­тать за­ко­ны и на­шла «Альянс вра­чей», про­чла их устав и по­ду­ма­ла: «Вот он — вы­ход из по­ло­же­ния. Од­но­му че­ло­ве­ку бо­роть­ся бес­по­лез­но. Од­но­го вра­ча си­сте­ме лег­ко за­да­вить». Я свя­за­лась с «Альян­сом», и от­ту­да при­шел от­вет: «Мы вам по­мо­жем, но при усло­вии, что в ва­шей боль­ни­це бу­дет на­ша ячей­ка хо­тя бы из трех че­ло­век, ина­че мы не бу­дем иметь пра­ва вме­ши­вать­ся». Мы со­зда­ли ячей­ку, в нее всту­пи­ло два­дцать три че­ло­ве­ка… Но те­перь и для ме­ня зар­пла­та не глав­ное. Те­перь глав­ное — на­ши тру­до­вые пра­ва.

Ору­жие — пуб­лич­ность

Ана­ста­сия Ва­си­лье­ва — ли­дер «Аль­ян­са вра­чей» — вле­тев в мос­ков­скую ко­фей­ню, бро­са­ет фи­о­ле­то­вую курт­ку на спин­ку сту­ла.

— Нам, ко­неч­но, то­же на­до бы­ло ид­ти на тре­тий этаж, — го­во­рит она. — Но мы же, ко­гда при­е­ха­ли, ду­ма­ли, сей­час нор­маль­но по­об­ща­ем­ся, и всё. Про­сто бы­ва­ют глав­ные вра­чи, ко­то­рые по­дру­го­му се­бя ве­дут, а этот на­чал скан­да­лить и сам сде­лал нам ро­лик. Мно­гие глав­вра­чи са­ми спо­кой­но по­ка­зы­ва­ют нам от­де­ле­ния, го­во­рят: «Хо­ро­шо, тут мы ис­пра­вим. Мы ку­пим недо­ста­ю­щее. Мы по­ста­ра­ем­ся по­вы­сить зар­пла­ты». И мы ни­ка­ких ро­ли­ков ни­ку­да не вы­кла­ды­ва­ем. А за­чем? У нас нет за­да­чи ид­ти на кон­фликт.

— А по­че­му боль­шин­ство глав­ных вра­чей не идут с ва­ми на кон­фликт?

— Они пре­крас­но по­ни­ма­ют, что у нас есть ору­жие — пуб­лич­ность. Две тре­ти глав­ных вра­чей нас при­гла­ша­ют к се­бе в ка­би­нет пить чай с пе­чень­ка­ми. — Она ко­сит­ся гла­за­ми на смарт-ча­сы — на экран по­то­ком идут со­об­ще­ния. — Из­ви­ни­те… На­таш, — го­во­рит в труб­ку, — то­гда вы­зы­вай по­ли­цию! Зво­ни Ване и ска­жи, что­бы пост в ин­тер­не­те на­пи­сал. Ска­жи им, что ес­ли они те­бя не пу­стят, то ты устро­ишь боль­шой шум. Это у нас в Его­рьев­ске ужас­ная си­ту­а­ция, — го­во­рит мне. — Луч­ше я их сни­му, а то не да­дут по­об­щать­ся, — она сни­ма­ет с за­пя­стья ча­сы.

— По­че­му вы этим за­ни­ма­е­тесь?

— Я — врач-оф­таль­мо­лог, де­сять лет ра­бо­та­ла ас­си­стен­том ка­фед­ры в НИИ глаз­ных бо­лез­ней. Рань­ше груп­пы сту­ден­тов со­сто­я­ли из де­ся­ти-две­на­дца­ти че­ло­век, а по­том мне ста­ли да­вать груп­пы из два­дца­ти пя­ти че­ло­век. А как я долж­на пя­ти­де­ся­ти сту­ден­там на се­ми­на­ре по­ка­зы­вать боль­ных? Как я мо­гу на­учить пять­де­сят че­ло­век? Эк­за­ме­ны упразд­ни­ли во­об­ще, оста­ви­ли толь­ко цен­траль­ное те­сти­ро­ва­ние. Они при­хо­дят и все из те­ле­фо­нов спи­сы­ва­ют. А рань­ше эк­за­мен в три эта­па про­хо­дил. — По­че­му это вас воз­му­ща­ет?

— Я не вы­пол­ня­ла свою роль пре­по­да­ва­те­ля. Сту­ден­ты сей­час во­об­ще мо­гут на за­ня­тия не хо­дить, а в кон­це на­пи­сать те­сты, и ес­ли они по­лу­чи­ли свои шесть­де­сят бал­лов, я обя­за­на по­ста­вить им за­чет. По­лу­ча­лось, что моя роль пре­по­да­ва­те­ля — про­сто про­фа­на­ция!

— Но вам же за эту роль пла­ти­ли… — А я боль­ше два­дца­ти ты­сяч за это ни­ко­гда не по­лу­ча­ла.

— А ес­ли бы пла­ти­ли боль­ше?

— У ме­ня цен­но­сти в дру­гом. В том, что­бы стать на­сто­я­щим че­ло­ве­ком. А это то же са­мое, что со­би­рать с де­ре­вьев яб­ло­ки и вы­бра­сы­вать их в ур­ну. Я не хо­чу быть ча­стью та­кой си­сте­мы. По­то­му что по­том эти сту­ден­ты пой­дут ле­чить мо­их де­тей и ро­ди­те­лей. А я пре­крас­но по­ни­маю, что та­кое пло­хой врач.

— Мне по­ка­за­лось, что в Со­чи все вра­чи не ви­дят ни­че­го страш­но­го в том, что­бы брать с па­ци­ен­тов день­ги.

— Да. А что де­лать? У нас так вы­стро­е­на си­сте­ма здра­во­охра­не­ния. У нас уже та­кая мен­таль­ность: врач не мо­жет жить на те день­ги, ко­то­рые ему пла­тят. И па­ци­ент это по­ни­ма­ет. Он ду­ма­ет: я же при­хо­жу бес­плат­но. Но на са­мом де­ле он при­хо­дит не бес­плат­но — мы каж­дый ме­сяц пла­тим пять про­цен­тов сво­ей зар­пла­ты в фонд ОМС.

— То есть врач уже под­со­зна­тель­но ожи­да­ет, что па­ци­ент ему за­пла­тит, а па­ци­ент это чув­ству­ет?

— Вы аб­со­лют­но пра­вы. Но это не ви­на вра­ча и не ви­на па­ци­ен­та. Ес­ли бы врач по­лу­чал день­ги в со­от­вет­ствии с эти­ми пре­сло­ву­ты­ми май­ски­ми ука­за­ми, то у ме­ня не бы­ло бы та­ких мыс­лей во­об­ще.

— И все же си­ту­а­ция в со­чин­ской боль­ни­це — это ло­каль­ный кон­фликт или от­ра­же­ние об­ще­рос­сий­ской си­ту­а­ции в ме­ди­цине?

— Не знаю. Мы же по вы­зо­ву едем. Нам по­зво­ни­ла Юля Фри­лих. А я же не мо­гу ей на сло­во ве­рить. Мы при­е­ха­ли и уви­де­ли, что там дей­стви­тель­но кон­фликт и нет ле­карств. Кор­ми­ли­цын — непло­хой че­ло­век, но он хи­рург, а не управ­ле­нец. А еще пробле­ма в си­сте­ме ОМС. Боль­ни­це день­ги идут за па­ци­ен­та. А ес­ли ты хо­ро­шо ле­чишь па­ци­ен­та и он к те­бе не воз­вра­ща­ет­ся, то ты по­лу­чишь мень­ше де­нег. В этом вся соль. Ес­ли от­де­ле­ние пу­сту­ет, вра­чи не по­лу­ча­ют де­нег. Аб­сурд.

— Вы го­во­ри­те о по­роч­но­сти си­сте­мы. Зна­чит, си­ту­а­ция воз­ник­ла не се­го­дня. От­че­го же имен­но се­го­дня идет та­кая вол­на вра­чеб­ных дел?

— По­сле каж­дой но­вой пуб­ли­ка­ции, по­сле каж­до­го но­во­го де­ла в об­ще­стве на­чи­на­ет­ся ка­кое-то дви­же­ние, на­чи­на­ет ид­ти вол­на, а мен­таль­ность — ме­нять­ся. Уже не так ра­бо­та­ет это раб­ское мыш­ле­ние: лишь бы до­жить до пен­сии…

— А все же по­че­му вы ор­га­ни­зо­ва­ли проф­со­юз?

— Недо­воль­ство си­ту­а­ци­ей со сту­ден­та­ми бы­ло не един­ствен­ной при­чи­ной. У ме­ня был ас­пи­рант — ино­стран­ный студент. Мы про­во­ди­ли на­уч­ную ра­бо­ту — из­ме­ря­ли внут­риг­лаз­ное дав­ле­ние у па­ци­ен­та во вре­мя ла­па­ро­ско­пи­че­ской опе­ра­ции. Нам не да­ва­ли при­бор для из­ме­ре­ния. Я на­пи­са­ла за­яв­ле­ние рек­то­ру с прось­бой вы­дать при­бор. Мне ска­за­ли: «Что ты кля­уз­ни­ча­ешь?» В об­щем, я ре­ши­ла, что боль­ше так не мо­гу. Я на­пи­са­ла за­яв­ле­ние на уволь­не­ние на три стра­ни­цы. Кста­ти, на­до его опуб­ли­ко­вать… А че­рез два ме­ся­ца моя ма­ма мне на­пи­са­ла: «Настя, что мне де­лать? Мне то­же при­нес­ли уве­дом­ле­ние». Ма­ма там ра­бо­та­ла с са­мо­го ос­но­ва­ния, и мы с сест­рой­б­лиз­няш­кой хо­ди­ли к ней на ра­бо­ту с трех лет. Ее долж­ность со­кра­ща­лась, и ей пред­ло­жи­ли три на вы­бор — убор­щик по­ме­ще­ний, бух­гал­тер и ла­бо­рант. Ма­ма

— док­тор на­ук. Ме­ня это воз­му­ти­ло. Я на­ча­ла пи­сать всем — сво­им па­ци­ен­там, в прес­су, за­пи­са­ла ви­део­об­ра­ще­ние. Мы хо­те­ли че­рез суд оста­но­вить уволь­не­ние. Нам нуж­ны бы­ли юри­сты для за­щи­ты в су­де. Де­нег не бы­ло. А я ле­чи­ла Алек­сея На­валь­но­го, ко­гда ему плес­ну­ли зе­лен­кой в глаз. По­это­му, ко­гда я пи­са­ла всем па­ци­ен­там, то и ему на­пи­са­ла. Из всех от­ве­тил толь­ко он и со­гла­сил­ся по­мочь. По­том мы с ним встре­ти­лись и раз­го­во­ри­лись по по­во­ду проф­со­ю­за. Это бы­ла

его идея, не моя. Но в ре­зуль­та­те вся от­вет­ствен­ность лег­ла на ме­ня.

— На­вер­ня­ка он по­чув­ство­вал, что у вра­чеб­ных дел есть по­ли­ти­че­ский по­тен­ци­ал…

— Не знаю… Но ко мне на­ча­ли об­ра­щать­ся лю­ди. И, чест­но ска­жу, ко­гда я при­е­ха­ла в пер­вый раз в Вид­ное (из боль­ни­цы Вид­но­го за­пи­сан пер­вый ро­лик проф­со­ю­за. — М. А.), я ис­пы­та­ла мас­су непри­ят­ных ощу­ще­ний и чу­до­вищ­ное на­пря­же­ние. Не очень-то при­ят­но бро­сать­ся на ам­бра­зу­ру… У ме­ня пер­вое вре­мя не бы­ло де­нег на опе­ра­то­ра, я все сни­ма­ла са­ма и мон­ти­ро­ва­ла са­ма.

— А сей­час на что вы су­ще­ству­е­те? — На взно­сы и по­жерт­во­ва­ния.

— А как вы от­но­си­тесь к то­му, что мно­гие вра­чи, об­ра­тив­ши­е­ся в ваш проф­со­юз, под­дер­жи­ва­ют Пу­ти­на?

— Для ме­ня это не важ­но.

— Ну как не важ­но? Лю­ди, ко­то­рым близ­ка ва­ша де­я­тель­ность, не за­хо­тят иметь ни­че­го об­ще­го с «Альян­сом» толь­ко по­то­му, что он ас­со­ци­и­ру­ет­ся с На­валь­ным.

— Да вы зна­е­те, я же то­же к Пу­ти­ну нор­маль­но от­но­шусь. Мне неваж­ны по­ли­ти­че­ские взгля­ды вра­чей. Мне важ­но, что­бы был по­ря­док и не бы­ло та­ко­го ужа­са, как в со­чин­ской боль­ни­це.

За­ба­стов­ка в Пер­ми

Но­чью в Пер­ми вы­пал снег. За­ве­ду­ю­щая от­де­ле­ни­ем нео­на­то­ло­гии ше­стой го­род­ской боль­ни­цы Ири­на Пет­ро­ва вы­хо­дит из трех­этаж­но­го зда­ния пер­си­ко­во­го цве­та. Де­ре­вья сто­ят в сне­гу, и до­ро­га от род­до­ма к вы­хо­ду из боль­нич­но­го ком­плек­са еще не про­топ­та­на. Ири­на Ни­ко­ла­ев­на Пет­ро­ва — ге­ро­и­ня еще од­но­го ро­ли­ка «Аль­ян­са». Она по­жа­ло­ва­лась на вы­со­кую на­груз­ку и ма­лень­кую зар­пла­ту.

— Мой ра­бо­чий день уже за­кон­чил­ся, — го­во­рит она. — Мы толь­ко что де­воч­ку ро­ди­ли. Я ра­бо­таю в этом род­до­ме с де­вя­но­сто тре­тье­го го­да. Я пом­ню, у ме­ня в на­ча­ле бы­ло это ощу­ще­ние внут­рен­ней дро­жи, а по­том про­шло. Но до сих пор очень силь­ный стресс, ко­гда рож­да­ет­ся тя­же­лый ре­бе­нок. Там счет идет на се­кун­ды — пер­вые трид­цать се­кунд ты про­во­дишь пер­вые ре­ани­ма­ци­он­ные ме­ро­при­я­тия, оце­ни­ва­ешь. Ока­зы­ва­ешь вто­рые, и, ес­ли по­сле это­го ему не ста­но­вит­ся луч­ше, стресс на­чи­на­ет на­рас­тать. Ну а как? Ес­ли ты ему сей­час не по­мо­жешь, он умрет. Мы же то­же про­жи­ва­ем с ним его жизнь.

— Вы хо­ти­те ска­зать, что ва­ша жизнь со­сто­ит из ма­лень­ких трид­ца­ти­се­кунд­ных жиз­ней, ко­то­рые вы про­жи­ва­е­те с рож­де­ни­ем каж­до­го ре­бен­ка? — спра­ши­ваю ее, по­ка мы идем по сне­гу.

— Так мож­но ска­зать. Сей­час, ко­неч­но, ме­ди­ци­на впе­ред шаг­ну­ла и де­ти рож­да­ют­ся без тя­же­лых врож­ден­ных по­ро­ков. Но вот ро­дил­ся ре­бе­нок ве­сом в пять­сот грам­мов, и на него про­сто па­шет вся ко­ман­да род­до­ма. Ему вво­дит­ся до­ро­го­сто­я­щий пре­па­рат, ко­то­рый под­дер­жи­ва­ет лег­кие рас­прав­лен­ны­ми. И я, как за­ве­ду­ю­щая, не ухо­жу из от­де­ле­ния, по­ка этот ре­бе­нок не пе­ре­ста­нет… ху­ли­га­нить. Зна­е­те, рань­ше-то мы учи­лись на сво­их ошиб­ках, а сей­час мо­ло­дые вра­чи учат­ся на си­му­ля­ци­он­ных кук­лах. И ко­гда им по­па­да­ет­ся та­кой ре­бе­нок, у них жут­кий стресс. Они вы­хо­дят, а ру­ки тря­сут­ся, да­же ес­ли я все это вре­мя сто­я­ла у них за спи­ной. А еще ма­ма! И род­ствен­ни­ки, ко­то­рым те­перь раз­ре­ше­но при­сут­ство­вать на ро­дах. Пред­став­ля­е­те, ес­ли воз­ни­ка­ет стрес­со­вая си­ту­а­ция, то стресс — у те­бя, у род­ствен­ни­ков, ко­то­рые у те­бя за спи­ной, и у ма­мы, ко­то­рая спра­ши­ва­ет: «Ой, а по­че­му он та­кой си­нень­кий?!» Ты в этот мо­мент мо­би­ли­зу­ешь все свои си­лы на спа­се­ние. А им ка­жет­ся, что ты что-то пло­хое хо­чешь сде­лать с их ре­бен­ком.

— А по­че­му им так ка­жет­ся?

— Ну, по­то­му что раз­ные лю­ди у нас в про­фес­сии есть. Вот сей­час, по­сле всех скан­да­лов, я ра­бо­таю толь­ко на став­ку, но ес­ли бу­дет тя­же­лый ре­бе­нок, я ни­ку­да из от­де­ле­ния не уй­ду… В об­щем, у нас в этом го­ду та­кая си­ту­а­ция сло­жи­лась: вра­чи из от­де­ле­ния раз­бе­жа­лись, оста­лись я, двое вра­чей с ма­лень­ки­ми детьми и од­на бе­ре­мен­ная. Ра­бо­тать бы­ло прак­ти­че­ски неко­му. Я пы­та­лась до глав­но­го вра­ча до­не­сти, что мы прак­ти­че­ски ра­бо­та­ем на две став­ки, а пла­тят нам как обыч­но. И фи­зи­че­ски мы ра­бо­та­ли за двух вра­чей. То есть у те­бя по фак­ту две став­ки, и ты еще де­жу­ришь два, а то и три ра­за в неде­лю. Но глав­врач ска­зал, что де­нег нет.

— А по­че­му вра­чи раз­бе­жа­лись? — Из-за ма­лень­кой зар­пла­ты. У нас, на­при­мер, оклад вра­ча-де­жу­ран­та­сов­ме­сти­те­ля — один­на­дцать во­семь­сот. Плюс над­бав­ка на ка­те­го­рию, плюс стаж, плюс вред­ность, плюс сти­му­ли­ру­ю­щие над­бав­ки по ро­до­вым сер­ти­фи­ка­там. У нее по­лу­ча­лось, ес­ли она ра­бо­та­ет на став­ку, шест­на­дцать ты­сяч.

— Но ведь ко­гда вра­чи при­хо­ди­ли устра­и­вать­ся на ра­бо­ту, зар­пла­та бы­ла та­кой же, и они на нее доб­ро­воль­но со­гла­си­лись?

— С тех пор жизнь ста­ла до­ро­же. Шест­на­дцать ты­сяч сей­час и три го­да на­зад — это раз­ные день­ги. В прес­се пи­шут, что сред­няя зар­пла­та у нас хо­ро­шая. Но она хо­ро­шая за то, что мы на ра­бо­те жи­вем. Ни­кто не хо­чет это­го по­нять! Очень удоб­но сред­нюю зар­пла­ту вра­ча счи­тать. А ес­ли ты в пя­ти­днев­ку ра­бо­та­ешь и во

— Ваш ра­бо­чий день уже за­кон­чил­ся. По­че­му вы не иде­те до­мой? — У ме­ня там сей­час че­тыр­на­дцать де­ток. У ко­го-то мо­жет обост­рить­ся за­бо­ле­ва­ние. Кто-то мо­жет про­сто по­перх­нуть­ся и за­хлеб­нуть­ся. Вы зна­е­те… лю­бой ре­бе­нок не чу­жой. Ре­бен­ка на­до лю­бить, он чув­ству­ет лю­бовь, да­же ес­ли эта лю­бовь чу­жой те­ти

втор­ник у те­бя де­жур­ство, то ты с ра­бо­ты толь­ко ве­че­ром в сре­ду уй­дешь. А у нас два или три де­жур­ства в неде­лю. Пред­став­ля­е­те, как вы­мо­тан врач? Ну вот, смот­ри­те… — Она до­ста­ет из сум­ки кви­ток: — Это моя зар­пла­та. Оклад — пят­на­дцать ты­сяч сто со­рок, плюс за вред­ность три­ста шесть­де­сят два руб­ля… Вам не смеш­но? Мы же с ВИЧ-ин­фи­ци­ро­ван­ны­ми ра­бо­та­ем. У нас не­дав­но од­на да­ма бы­ла, она нас всех рас­ки­да­ла, об­ма­те­ри­ла и пры­га­ла на жи­во­те — ей так бы­ло удоб­ней. А ко­гда ро­ды, то кровь идет, око­ло­плод­ные во­ды идут, и все это ин­фи­ци­ро­ва­но ви­ру­сом. Ко­неч­но, мы оде­ва­ем­ся. Но ко­гда че­ло­век так се­бя ве­дет… А сколь­ко раз во­ды при­ле­та­ли нам в рот, в гла­за? Нам в гла­за все ре­гу­ляр­но за­ле­та­ет. И эти три­ста шесть­де­сят два руб­ля — не за од­ну па­ци­ент­ку, а за всех.

— У вас мно­го бы­ва­ет ВИЧ-ин­фи­ци­ро­ван­ных?

— В сен­тяб­ре де­сять, в ок­тяб­ре — че­ты­ре. И ес­ли те­бе ин­фи­ци­ро­ван­ная кровь по­па­ла, не дай бог, в глаз или ты иг­лой уко­лол­ся, то в те­че­ние ме­ся­ца ты пьешь ре­тро­ви­рус­ные пре­па­ра­ты. Но дет­ки их опас­ны толь­ко в мо­мент рож­де­ния. А ко­гда мы его по­мы­ли, оде­ли, об­ра­бо­та­ли, да­ли те же пре­па­ра­ты, что и ма­ме, и не поз­во­ля­ем ей его гру­дью кор­мить, то риск, что он от нее за­ра­зит­ся, очень ма­лень­кий… В ап­ре­ле ушла еще од­на врач. На­пря­же­ние вы­рос­ло. Глав­ный врач не ре­а­ги­ро­вал. Мы в от­де­ле­нии на­пи­са­ли пись­ма в про­ку­ра­ту­ру, в ми­ни­стер­ство здра­во­охра­не­ния, в тру­до­вую ин­спек­цию и гу­бер­на­то­ру. При­шла тру­до­вая ин­спек­ция, на­шла на­ру­ше­ния — на­при­мер, нам за де­жур­ство пла­ти­ли не сто про­цен­тов, а семь­де­сят. По­че­му — не объ­яс­ня­ли. Сра­зу на­ча­ли пла­тить сто. Но мы по-преж­не­му ра­бо­та­ли вчет­ве­ром на де­сять с по­ло­ви­ной ста­вок. Нам ста­ли от­да­вать пу­стые став­ки для рас­пре­де­ле­ния меж­ду на­ми. И вот он ин­тен­сив, за ко­то­рый я по­лу­ча­ла… — она на­хо­дит строч­ку в квит­ке, — во­семь шесть­сот. Мы де­ли­ли эти став­ки, но до­ма я прак­ти­че­ски не бы­ла.

— И сколь­ко вы за это по­лу­ча­ли? — В том-то и де­ло, что мне го­во­ри­ли: «А че ты разо­ра­лась? У те­бя зар­пла­та семь­де­сят ты­сяч». Я го­во­рю: «Ну по­до­жди­те! Я ра­бо­таю на две став­ки. Плюс я за­ве­ду­ю­щая!» А так у ме­ня зар­пла­та в сред­нем — трид­цать пять ты­сяч. А то, что семь­де­сят, — есте­ствен­но при та­кой на­груз­ке. Хо­тя на­ше пра­ви­тель­ство от­чи­ты­ва­ет­ся: по краю у вра­ча сред­няя зар­пла­та — пять­де­сят две ты­ся­чи. А где она пять­де­сят две? В июле, ко­гда я бы­ла в от­пус­ке, ушла еще од­на врач — у нее трое де­тей, она па­ха­ла здесь и еще на став­ку бе­га­ла по вы­зо­вам. Ее при­гла­си­ли в Под­мос­ко­вье на боль­шую зар­пла­ту. И ко­гда она ушла, нам во­об­ще ста­ло не­воз­мож­но за­крыть гра­фик по де­жур­ствам. Я об­ра­ти­лась к глав­вра­чу, он ска­зал: «Я вас услы­шал». То­гда од­на из на­ших вра­чей, Ана­ста­сия Та­раб­ри­на, об­ра­ти­лась в «Альянс». Я за­би­ла в по­ис­ко­вик «Альянс», смот­рю — это проф­со­юз На­валь­но­го. Я го­во­рю: «Насть, я не го­то­ва с ни­ми со­труд­ни­чать. Я-то не про­тив вла­сти на­шен­ской. И не хо­чу в этом участ­во­вать». Но с дру­гой сто­ро­ны… вот Пу­тин из­да­ет указ, что у нас долж­на быть та­кая-то зар­пла­та. Я иду с ука­зом к ру­ко­вод­ству, а мне го­во­рят: «Указ он из­дал, но фи­нан­са­ми его не под­кре­пил. Опла­та за па­ци­ен­та не уве­ли­чи­лась». Сто­и­мость ро­дов, дей­стви­тель­но, ка­кой бы­ла, та­кой и оста­лось: де­вят­на­дцать ты­сяч мы по­лу­ча­ем из Фон­да ме­ди­цин­ско­го стра­хо­ва­ния. И неваж­но, сколь­ко дней у нас на­хо­дит­ся мать и ка­кой ре­бе­нок ро­дил­ся — тя­же­лый или здо­ро­вый. Тот пре­па­рат для рас­кры­тия лег­ких по фак­ту сто­ит два­дцать пять ты­сяч. А на недо­но­шен­но­го ре­бен­ка нуж­но два или три фла­ко­на. С род­ствен­ни­ков брать?! Не-е-ет! Вы что! Раз­ве так мож­но? Не-е-т, ни­ко­гда. Чточ­то, а в на­шей боль­ни­це та­ко­го нет. Это на юге тра­ди­ция — мед­пер­со­нал ша­гу не сту­пит, по­ка ему не за­пла­тят. А нам все рав­но. Нам неваж­но — бо­га­тая жен­щи­на по­сту­пи­ла или бед­ная. Вон у нас сей­час в от­де­ле­нии жен­щи­на, ко­то­рая без тру­сов при­е­ха­ла. Дом у нее сго­рел. Так мы ей са­ми и на тру­сы со­бра­ли. А ес­ли б ее ре­бен­ку ну­жен был пре­па­рат на семь­де­сят пять ты­сяч, она бы без во­про­сов его по­лу­чи­ла. Не-не, та­кое да­же не го­во­ри­те… А по­том к нам при­е­хал «Альянс». Ме­ня вы­зы­ва­ет глав­ный врач: «Вы не хо­ти­те из “Аль­ян­са” вый­ти?» Ну слу­шай­те, я же то­же не че­бу­раш­ка — всту­пать и вы­хо­дить. Я ни­че­го пло­хо­го не де­лаю, ни­ка­ких по­ли­ти­че­ских тре­бо­ва­ний не вы­дви­гаю. Един­ствен­ное, о чем я про­шу, — нор­маль­ные усло­вия ра­бо­ты и нор­маль­ная опла­та.

— Вы то­гда по­лу­ча­ли семь­де­сят ты­сяч. Вас эта зар­пла­та не устра­и­ва­ла?

— Устра­и­ва­ла. Но не устра­и­ва­ло то, что я и мои вра­чи ра­бо­та­ли на из­нос. Я уста­ла повторять, что я не в по­ли­ти­ке. Про­сто мы с этим гра­фи­ком, ко­то­рый не мог­ли за­крыть, до­шли до руч­ки. Пре­дел же дол­жен быть. И то­гда Настя Та­раб­ри­на объ­яви­ла за­ба­стов­ку. А я зна­е­те, как об этом узна­ла? От­кры­ваю ин­тер­нет, чи­таю: «Вра­чи ГБ шесть объ­яви­ли за­ба­стов­ку». Ду­маю: «Ин­те­рес­но, в ка­ком это го­ро­де?» Смот­рю, а там — я! Зво­ню На­сте: «Ты за­чем так сде­ла­ла?» Она: «По­ни­ма­е­те, Ири­на Ни­ко­ла­ев­на, с ни­ми по-дру­го­му нель­зя». При­е­ха­ла ми­нистр здра­во­охра­не­ния, про­ку­ра­ту­ра, глав­ный нео­на­то­лог об­ла­сти. Про­ку­ра­ту­ра нам го­во­рит: «Да вы же в на­ча­ле го­да са­ми под­пи­са­ли за­яв­ле­ние, что го­то­вы ра­бо­тать на две став­ки. Что с тех пор из­ме­ни­лось?» А мы дей­стви­тель­но в на­ча­ле го­да пи­шем за­яв­ле­ния: «Про­шу раз­ре­шить сов­ме­сти­тель­ство до двух ста­вок». И по­сле это­го те­бе не по­ло­же­на опла­та сверх­уроч­ки.

— А за­чем же вы под­пи­са­ли это за­яв­ле­ние?

— По­ни­ма­е­те, в на­ча­ле го­да те­бя спра­ши­ва­ют: «Вы же хо­ти­те де­жу­рить и по­лу­чать боль­ше?» А ка­кой врач от­ка­жет­ся?

— А в чем вы­ра­жа­лась за­ба­стов­ка? — А ни в чем. На­ши па­ци­ен­ты об этом не узна­ли. Мы так же ра­бо­та­ли… Сей­час все де­жур­ства нам за­кры­ли, при­гла­сив сов­ме­сти­те­лей. А мой ра­бо­чий день за­кан­чи­ва­ет­ся в пят­на­дцать-пят­на­дцать.

Нео­на­то­лог по­во­ра­чи­ва­ет­ся и идет об­рат­но к род­до­му.

«Ес­ли ты чуть силь­нее на­да­вишь на скаль­пель, то пе­ре­ре­жешь все серд­це, — го­во­рит он. — Но ес­ли ты кар­дио­хи­рург, то ты не на­да­вишь. Ес­ли ты на­сто­я­щий кар­дио­хи­рург, твоя ру­ка ни­ко­гда не дрог­нет. А вы не мог­ли бы на­пи­сать, что я не толь­ко чи­нов­ник, но и кар­дио­хи­рург?»

— Ваш ра­бо­чий день уже за­кон­чил­ся, — го­во­рю я. — По­че­му вы не иде­те до­мой?

Ири­на Ни­ко­ла­ев­на воз­вра­ща­ет­ся ко мне. Су­ет про­мок­ший зар­плат­ный кви­ток в сум­ку.

— По­ни­ма­е­те, у ме­ня там сей­час че­тыр­на­дцать де­ток, — го­во­рит она. — У ко­го-то мо­жет обост­рить­ся за­бо­ле­ва­ние. Кто-то мо­жет про­сто по­перх­нуть­ся и за­хлеб­нуть­ся. Там есть вра­чи, но за­ве­ду­ю­щая — я. Вы зна­е­те… лю­бой ре­бе­нок не чу­жой. У ме­ня есть фра­за, ко­то­рой я все­гда мо­ло­дых вра­чей учи­ла: «Вот по­ка ты его не по­лю­бишь, он не вы­здо­ро­ве­ет». Де­ти же вся­кие бы­ва­ют — и уша­стые, и тол­стые, и страш­нень­кие. Но кто-то его дол­жен по­лю­бить. Ес­ли он тя­же­лый, ма­ма в шо­ке, она не спо­соб­на ока­зать ему под­держ­ку. А ре­бе­нок ви­дит, что ма­ма в шо­ке, врач его не лю­бит, и ду­ма­ет: раз ме­ня ни­кто тут не лю­бит, пой­ду-ка я от­сю­да». Ре­бен­ка на­до лю­бить, он — ма­лень­кий и бес­ко­рыст­ный, он чув­ству­ет лю­бовь, да­же ес­ли эта лю­бовь чу­жой те­ти.

Нео­на­то­лог Ири­на Пет­ро­ва под за­сне­жен­ны­ми бе­ре­за­ми воз­вра­ща­ет­ся в свое от­де­ле­ние, про­тап­ты­вая но­вую до­рож­ку в сне­гу.

Серд­це мла­ден­ца

Ве­чер это­го дня и весь сле­ду­ю­щий ухо­дит на по­пыт­ки по­лу­чить ком­мен­та­рии глав­но­го вра­ча боль­ни­цы но­мер шесть и мин­здра­ва Перм­ско­го края. Сек­ре­тарь глав­вра­ча со­об­ща­ет: он на ме­ди­цин­ской кон­фе­рен­ции, но­мер его лич­но­го мо­биль­но­го она дать не мо­жет. За­мглав­вра­ча, на ко­то­ро­го она ме­ня пе­ре­клю­ча­ет, го­во­рит, что не име­ет пра­ва да­вать ком­мен­та­рии, как и пус­кать ме­ня в нео­на­таль­ное от­де­ле­ние для бе­се­ды с вра­ча­ми. Пресс-сек­ре­тарь ми­ни­стер­ства от­ве­ча­ет на зво­нок в де­вять утра, обе­ща­ет вы­яс­нить, кто смо­жет по­об­щать­ся с жур­на­ли­стом, но пе­ре­ста­ет от­ве­чать на звон­ки. И толь­ко в пять ча­сов ве­че­ра, уже по­сле по­яв­ле­ния в соц­се­тях мо­е­го по­ста, кри­ти­ку­ю­ще­го про­цесс ком­му­ни­ка­ции с ми­ни­стер­ством, раз­да­ет­ся зво­нок.

— Доб­рый день, — го­во­рит муж­ской го­лос. — Я зам­ми­ни­стра Ми­ха­ил Су­ха­нов. Го­тов дать вам ин­тер­вью.

К ше­сти ве­че­ра он при­ез­жа­ет в ко­фей­ню — в ко­стю­ме и гал­сту­ке. За­ка­зы­ва­ет чай и кла­дет ру­ки на стол.

— Я не знал, что вы при­е­ха­ли, — го­во­рит он. — Я слу­чай­но услы­шал раз­го­вор о вас че­рез от­кры­тую дверь ка­би­не­та. Ес­ли кон­крет­но по боль­ни­це, то кон­фликт мы рас­смат­ри­ва­ем со всех сто­рон, что­бы ин­те­ре­сы всех сто­рон бы­ли учте­ны…

— А на­зо­ви­те, по­жа­луй­ста, сто­ро­ны кон­флик­та…

— Ну, во-пер­вых, док­то­ра, — взды­ха­ет он. — Во-вто­рых, па­ци­ен­ты. В-тре­тьих, офи­ци­аль­но мин­здрав. Но есть и еще од­на сто­ро­на, ко­то­рая раз­ба­лан­си­ру­ет всю си­ту­а­цию, — «Альянс вра­чей».

— А раз­ве «Альянс» мог бы раз­ба­лан­си­ро­вать си­ту­а­цию, ес­ли бы у боль­ни­цы не бы­ло про­блем?

— Си­ту­а­ция в ме­ди­цине по всей стране не иде­аль­на. — Он еще раз взды­ха­ет. — Мы ста­ра­ем­ся при­бли­зить ее к на­ше­му пред­став­ле­нию об иде­а­ле. Но вы же по­ни­ма­е­те, что кон­фликт в ше­стой боль­ни­це — это не кон­фликт уров­ня мин­здра­ва и всей стра­ны. Это ло­каль­ный кон­фликт уров­ня глав­но­го вра­ча. Я сам до недав­не­го вре­ме­ни ра­бо­тал глав­вра­чом и в первую оче­редь го­во­рил сво­им вра­чам, что они долж­ны от­но­сить­ся к па­ци­ен­там как к род­ствен­ни­кам.

— Ни­чуть не со­мне­ва­юсь, что вы бы­ли пре­крас­ным глав­ным вра­чом. Но сей­час вы чи­нов­ник. От­веть­те мне как чи­нов­ник: в чем суть кон­флик­та?

— Это кон­фликт бы­то­во­го уров­ня… Есть док­то­ра, ко­то­рые лю­бят ра­бо­тать и го­то­вы ра­бо­тать боль­ше. Не с вось­ми утра до че­ты­рех дня, а доль­ше. И они по­лу­ча­ют боль­ше де­нег. Я, как глав­ный врач, это толь­ко при­вет­ство­вал. Че­ло­век, ра­бо­тая на став­ку, по­лу­ча­ет ком­пен­са­ци­он­ные вы­пла­ты. В Перм­ском крае это про­цен­тов пят­на­дцать. И сти­му­ли­ру­ю­щие вы­пла­ты, то есть они еще мо­гут по­лу­чить пять­де­сят пять про­цен­тов от став­ки. А даль­ше — это уже во­прос к глав­вра­чу, как он до­кру­чи­ва­ет эти вы­пла­ты. Важ­но вы­да­вать лю­дям пре­мии за вы­со­кие ре­зуль­та­ты ра­бо­ты. И де­лать это каж­дый ме­сяц, не пре­вра­щая вы­пла­ты в ру­ти­ну. Вы долж­ны ме­ня пра­виль­но по­нять… Как от­но­сить­ся к че­ло­ве­ку, ко­то­рый го­во­рит: «Я хо­чу ра­бо­тать толь­ко на став­ку и не боль­ше»? То есть ему на­пле­вать на от­де­ле­ние, на па­ци­ен­тов, он хо­чет по­ско­рее уй­ти до­мой. Хо­ро­шо, то­гда есть дру­гие вра­чи, ко­то­рые при­дут и за­ме­стят вас. Но вы то­гда, есте­ствен­но, по­лу­чи­те мень­ше. А еще не за­бы­вай­те, что у нас в стране идет де­мо­гра­фи­че­ский спад и мы не мо­жем ис­кус­ствен­но сде­лать так, что­бы по­вы­си­лась на­груз­ка на нео­на­таль­ные от­де­ле­ния. Чем мень­ше па­ци­ен­тов, тем мень­ше де­нег по­лу­ча­ет боль­ни­ца.

— Но кон­крет­но эти вра­чи не хо­те­ли ра­бо­тать мень­ше, а по­лу­чать боль­ше. На­обо­рот, у них слу­чил­ся пе­ре­груз.

— Кон­фликт был бы убит в за­чат­ке, ес­ли бы они сра­зу при­шли в мин­здрав и рас­ска­за­ли о сво­ей про­бле­ме, ска­за­ли бы: по­смот­ри­те, боль­ни­ца за­ра­ба­ты­ва­ет столь­ко, а мы по­лу­ча­ем — столь­ко.

— А вы са­ми не зна­е­те, сколь­ко там за­ра­ба­ты­ва­ют?

— Мы каж­дый ме­сяц смот­рим по сред­не­му уров­ню зар­пла­ты каж­до­го учре­жде­ния.

— Хо­ро­шо… Во­прос реб­ром: по­ва­ше­му, шест­на­дцать во­семь­сот — это при­ем­ле­мая пла­та за став­ку?

— Это об­ще­при­ня­тая нор­ма в Перм­ском крае. Став­ки опре­де­ля­ем не мы, а ми­ни­стер­ство тру­да. Врач — са­мая вы­со­ко­опла­чи­ва­е­мая про­фес­сия в мире. Я учил­ся в Из­ра­и­ле и Швей­ца­рии. Я очень мно­го опе­ри­ро­вал, но у ме­ня да­же и мыс­ли не бы­ло, что я мо­гу уй­ти до­мой, ко­гда па­ци­ен­ту пло­хо. Но смысл не в окла­де, а в том, сколь­ко во­об­ще зар­плат­ных де­нег ему при­хо­дит на кар­ту. И он смот­рит: «О, хо­ро­шая сум­ма! Пой­ду зав­тра с детьми в кино».

— А ес­ли ра­ди этих де­нег он уже так пе­ре­ра­бо­тал, что нет сил ид­ти с детьми в кино?

— Вот этот во­прос и дол­жен ре­шать глав­ный врач. В си­сте­ме до­ста­точ­но де­нег, что­бы ре­шить во­прос ком­плек­та­ции кад­ра­ми. У нас есть до­рож­ная кар­та по Пер­ми. Сей­час сред­няя зар­пла­та по Пер­ми со­став­ля­ет пять­де­сят семь или пять­де­сят де­вять ты­сяч руб­лей, с ко­то­рых ра­бо­то­да­тель пла­тит на­ло­ги.

— Как вы от­но­си­тесь к то­му, что си­ту­а­ция, ко­то­рую вы на­зы­ва­е­те ло­каль­ной, по­лу­чи­ла по­ли­ти­че­ский окрас?

— Для нас это неваж­но, мы ста­ра­ем­ся не по­ли­ти­зи­ро­вать ме­ди­ци­ну. На­ше при­зва­ние — ле­чить па­ци­ен­тов. И, по­верь­те мне, врач, ра­бо­та­ю­щий на пол­то­ры став­ки, — это нор­маль­ное яв­ле­ние.

— А ес­ли врач ра­бо­та­ет на две став­ки и при этом де­жу­рит три ра­за в неде­лю?

— То­гда у него бу­дет ги­гант­ская пе­ре­ра­бот­ка, и с этим долж­на раз­би­рать­ся тру­до­вая ин­спек­ция. Но вы зна­е­те, что сей­час мин­здрав под­клю­чил­ся и по­мощь это­му от­де­ле­нию ока­за­на в пол­ном объ­е­ме?

Ко­гда я вы­клю­чаю дик­то­фон, Су­ха­нов рас­ска­зы­ва­ет, как он ра­бо­тал кар­дио­хи­рур­гом и опе­ри­ро­вал серд­ца недо­но­шен­ных де­тей, ко­то­рые бы­ли раз­ме­ром с ла­донь взрос­ло­го. Он по­гру­жа­ет­ся в опи­са­ние про­цес­са и го­во­рит с та­ким же блес­ком в глазах, с ка­ким го­во­ри­ла о де­тях Ири­на Пет­ро­ва.

— Ес­ли ты чуть силь­нее на­да­вишь на скаль­пель, то пе­ре­ре­жешь все серд­це, — го­во­рит он. — Но ес­ли ты кар­дио­хи­рург, то ты не на­да­вишь. Ес­ли ты на­сто­я­щий кар­дио­хи­рург, твоя ру­ка ни­ко­гда не дрог­нет. А вы не мог­ли бы на­пи­сать, что я не толь­ко чи­нов­ник, но и кар­дио­хи­рург?

Ти­пич­ное зда­ние цен­траль­ной боль­ни­цы го­ро­да по­стро­е­но еще во вре­ме­на Ста­ли­на

Ми­ха­ил Су­ха­нов

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.