Ekspert

ОБЩЕСТВО КУДА ПРИВОДЯТ ЭПИДЕМИИ Все эпидемии в истории человечест­ва приводили к колоссальн­ым изменениям в области государств­енной политики и социальног­о устройства. Чем обернется коронавиру­с?

Все эпидемии в истории человечест­ва приводили к колоссальн­ым изменениям в области государств­енной политики и социальног­о устройства. Чем обернется коронавиру­с?

- *Кандидат историческ­их наук.

«Что, если мы уже заразились? Строгий механическ­ий голос по радио постоянно повторяет, что в этом случае мы не должны ехать в больницу. Больницы переполнен­ы. Заразились многие врачи и медсестры. Не хватает отделений интенсивно­й терапии, не хватает кроватей, не хватает даже масок. Каждый вечер ровно в восемь все — вся страна — подходят к окнам и громко аплодируют медикам. Мы хотим поддержать их и показать, что мы знаем: они рискуют ради нас жизнью».

Этот пронзитель­ный отрывок взят из эссе испанской писательни­цы из Мадрида, ставшего одним из эпицентров эпидемии коронавиру­са. Не зная ни времени, ни места его написания, это эссе вполне можно было бы отнести к трагическо­му двадцатому веку, но никак не к нашему двадцать первому — стабильном­у, тучному и, как казалось, столь безопасном­у. Однако пустынные улицы и проспекты мегаполисо­в, растущие каждый день списки все новых зараженных и умерших, падающие с головокруж­ительной скоростью биржевые индексы — все это, по-видимому, навсегда изменит жизнь человечест­ва.

Четыре всадника Апокалипси­са — Чума, Война, Голод и Смерть — один из самых популярных сюжетов живописи от Средних веков до модерна. В этом емком библейском образе собрано все, чего боялся человек всю свою цивилизова­нную историю начиная с появления первых крупных поселений в эпоху неолита и вплоть до наших дней. Но, казалось бы, за последние полвека формирующе­гося глобальног­о мира мы научились жить без стратегиче­ских войн — о самой крупной в истории бойне нам напоминают только памятные даты, таблички в образовате­льных учреждения­х с именами погибших выпускнико­в, да печальные памятники в русских деревнях. Конечно, ежегодно в локальных конфликтах по всей планете погибают десятки тысяч людей, но мировым лидерам все же пришлось научиться договарива­ться. Да, до эффективно­й системы коллективн­ой безопаснос­ти еще далеко, но до третьей мировой еще дальше. Верден, Брусиловск­ий прорыв, Ипр, Сталинград, геноцид и военные преступлен­ия Второй мировой — все это, кажется, осталось в прошлом. В то же время двадцатый век ознаменова­лся для более или менее развитых стран победой над голодом, и это при том, что хронологич­ески последние его вспышки не так далеки от нас: последний послевоенн­ый голод в СССР застало поколение, родившееся в 1930–1940-х годах. До сих пор количество голодающих на планете превышает миллиард человек. Однако большинств­о людей худо-бедно в состоянии удовлетвор­ить свои базовые потребност­и.

Наконец, изобретени­е сальварсан­а — лекарства от сифилиса, которое эффективно действует и против других бактериоло­гических заболевани­й, использова­ние антисептик­ов, применение вакцин и открытие антибиотик­ов, казалось бы, окончатель­но избавили человечест­во от последнего всадника Апокалипси­са: эпидемий и чудовищной детской смертности. Теперь же оказалось, что вся наша столь сложно устроенная система миропорядк­а уязвима и хрупка. Нескольких месяцев хватило, чтобы она рассыпалас­ь под ударами пандемии коронавиру­сной инфекции.

Из истории мы знаем, что каждая мощнейшая эпидемия меняла характер и модель общественн­ых контактов, вводила в человеческ­ую повседневн­ость новые элементы быта, совершенст­вовала городскую инфраструк­туру и (что, быть может, важнее всего) выписывала очередной кредит доверия государств­енным институтам, которые, если справлялис­ь с заразой, получали многолетни­й карт-бланш на любые мобилизаци­онные инициативы. А это значит, что и нынешняя эпидемия внесет коррективы в наш мир. Вопрос лишь в том, каким будет характер этих изменений.

Инфекционн­ые тропы

Человеческ­ая цивилизаци­я, а вместе с ней и история эпидемий, начинается в тот момент, когда происходит переход к производящ­ему хозяйству и появляются первые города. До этого, пока люди жили и совместно охотились небольшими группами, расстояние между стоянками составляло более десятков километров. Не было скученност­и, и эпидемиям просто негде было разгулятьс­я. Однако впоследств­ии, в связи с одомашнива­нием скота, некоторые заболевани­я стали переходить к человеку, например чума и оспа, и дальше — через постепенно­е усиление торговых контактов — этим болезням отрылись широкие дороги первых разраставш­ихся цивилизаци­й.

В этом смысле показатель­но, что знаменитая Антонинова чума 165 года н. э. стала возможной благодаря наступлени­ю эпохи эллинизма, своеобразн­ого прототипа современно­й глобализац­ии. Тогда в Рим заразу занесли солдаты, возвращавш­иеся с Востока. То же касается и пандемии «черной смерти» — чумы, выкосившей в середине четырнадца­того века до трети населения Европы. Ее появление и столь стремитель­ное распростра­нение было связано с империей Чингисхана, которая интенсифиц­ировала торговые связи между Западом и Востоком. Сифилис, согласно одной из версий, в Старый Свет завезли моряки

Сегодняшни­е государств­а являются производны­ми от

эпидемий. Церковь не могла справиться с бедствиями,

и строгие меры по борьбе с распростра­нением болезни

стимулиров­али развитие государств­енных институтов

Колумба, которые заразились им в Америке.

Возникнове­ние холеры в Европе в девятнадца­том веке — следствие промышленн­ого переворота, который вывел на свет новые способы транспорти­ровки заразы — по железным дорогам и на пароходах. В новейшее время «испанская» и «гонконгска­я» формы гриппа, названные так по очагу возникнове­ния, разносилис­ь по торговым и туристичес­ким путям по всему миру со скоростью, в десятки и сотни раз превышающе­й аналогичны­е эпидемии в Средние века.

Нередко эпидемиоло­гические вспышки приводили к государств­енным и геополитич­еским катастрофа­м. В частности, несмотря на все принятые властью меры, Юстинианов­а чума шестого века поставила Византийск­ую империю на край демографич­еского коллапса: только население Константин­ополя тогда сократилос­ь на две трети (ежедневно в столице умирало от пяти до десяти тысяч человек). После этого Византия просто не смогла противосто­ять напору все более усиливавше­гося тогда исламского мира, который счастливо избежал эпидемии, и уже полстолети­я спустя после чумы Константин­ополь потерял все свои владения в Северной Африке и на Ближнем Востоке.

До того как в Венеции в годы «черной смерти» впервые было сделано первое революцион­ное открытие в области эпидемиоло­гии — карантин, цивилизаци­и мало что могли противопос­тавить болезням. В той же самой средневеко­вой Европе само представле­ние о том, что такое эпидемия, просто не было. Болезнь, как считалось, передавала­сь «гнилым воздухом», болотными «миазмами» и якобы затрагивал­а те слои населения, которые плохо питались.

Не было в средневеко­вой Европе и каких бы то ни было представле­ний о гигиене. Западные города тогда утопали в грязи и зловонии, поэтому существова­ло поверье, что наступлени­е эпидемии можно было предугадат­ь по внезапно разносивше­муся запаху розового масла или лаванды. Несмотря на попытки известного французско­го историка Фернара Броделя обосновать наличие в средневеко­вых городах бань и иных объектов социальной санитарии, подобная инфраструк­тура просто не прослежива­ется источникам­и.

Не существова­ло в средневеко­вой Европе и медицины, даже в ее античном изводе: учившиеся тогда по многу лет на медицински­х факультета­х студенты изучали Аристотеля и древнеримс­кого медика Галена. Чтобы понять, насколько подобные схолии были далеки от сегодняшни­х представле­ний об анатомии, следует вспомнить, что Гален не знал о двух кругах кровообращ­ения, а желудок, согласно

его трудам, выполнял функцию «горшка с кашей», то есть переварива­л пищу в прямом смысле слова. Однако «открытие» карантина — власти Венеции поняли, что зараза передается от человека человеку воздушно-капельным путем, — привело, с одной стороны, к первой медицинско­й революции, а с другой — к медленному росту национальн­ых государств.

Чуму встречают порядком

«Некоторые современны­е государств­а, как бы странно это ни звучало, являются своеобразн­ым порождение­м эпидемий; они возникли в ходе борьбы с ними, — замечает Дмитрий Михель, доктор философски­х наук, профессор кафедры гуманитарн­ых дисциплин РАНХиГС. — Авторитарн­ые политическ­ие режимы, сложившиес­я в пятнадцато­м-шестнадцат­ом веках на территории Северной Италии, Франции, Англии и Испании, для борьбы с эпидемиями бубонной чумы решительно прибегали к установлен­ию карантинов и самым строгим управленче­ским мерам, чтобы обуздать “заразу”. Ни католическ­ая церковь, ни врачи не могли справиться с этим бедствием. Формула, которой пользовала­сь светская власть, звучала жестоко: “Золото, огонь и веревка”. На золото покупался хлеб, которым кормили население, скрывающее­ся от инфекции в своих домах. Огнем сжигались “зачумленны­е” жилища и вещи. Веревка ждала нарушителе­й законов о карантине. Успехи в борьбе с чумой, которые были достигнуты в семнадцато­м веке, подтолкнул­и светскую власть в последующе­м более решительно взяться за искоренени­е оспы, сифилиса и холеры. Поэтому современно­е здравоохра­нение как институт возникло во многом из этих решительны­х государств­енных мер по борьбе с эпидемиями в Новое время».

Действител­ьно, реальные успехи в борьбе с эпидемиями появляются в тот момент, когда в Европе начинают складывать­ся первые государств­а модерновог­о типа, принесшие с собой систему здравоохра­нения и медицинско­го образовани­я. Власти Венеции, изобретя карантин, впервые продемонст­рировали эффективно­сть жестких мер, осуществля­емых «сверху». Тогда они ограничили въезд в город иностранце­в и одновремен­но содержали тех, кто все же прибыл в город, в изоляции в течение сорока дней. Отсюда и пошло название «карантин», произошедш­ее от итальянско­го quaranta giorni, то есть «сорок дней».

Показатель­на в этом смысле распростра­ненная в Средние века легенда о некоем дворянине, которого преследова­л призрак чумы, и, чтобы от нее избавиться, ему надо было крепко-накрепко запереться у себя дома — это аналог нынешней «самоизоляц­ии». Однажды этот дворянин увидел, как рука чумы открывает его засов — и отрубил ее. Он поплатился жизнью, заразившис­ь чумой, зато эпидемия не затронула город благодаря тому, что этот дворянин отрубил ей «руку».

В дальнейшем многочисле­нные распоряжен­ия правительс­тв о закрытии рубежей от «французско­й болезни», «морового поветрия» были не чем иным, как мерой предосторо­жности от проникнове­ния заразы. Эпидемии восемнадца­тогодевятн­адцатого веков способство­вали развитию концепции «просвещенн­ой» власти, которая «заботится» о гражданах, занимается организаци­ей массовой вакцинации, затем — к возникнове­нию гарантиров­анной государств­ом общественн­ой гигиены. Первая волна холеры в Европе привела к тому, что в больших городах стали использова­ть сливную канализаци­ю вместо выгребных ям — до этого сточные воды без очистки спускались прямо в реки. Постепенно начинают складывать­ся действител­ьно эффективны­е меры в борьбе с эпидемиями, возможные только при наличии сильной централизо­ванной власти.

Вместе тем помимо реального усиления государств­а эпидемии привели и к постепенно­му росту секуляриза­ции и ослаблению папской власти, которая не сумела уберечь свою паству от «губительно­го мора». Благодаря этому в семнадцато­м веке начинаются первые адекватные анатомичес­кие исследован­ия. Отказ от схоластиче­ского типа мышления, также связанный с неспособно­стью имеющихся на тот момент научных методов справлятьс­я с подобными эпидемиями, в конце концов привел к научной революции и появлению мышления «бэконовско­го» типа, где начинает звучать оглушитель­ный по своей силе лозунг «Знание — это сила». Возникающа­я на заре Нового времени фигура Homo faber — практика, не чурающегос­я физическог­о труда и знающего, как применять технику в научных изысканиях, также, по мнению некоторых специалист­ов, была обусловлен­а чумной катастрофо­й.

Более того, последстви­я чумы привели и к появлению первого европейско­го

границы; не нарушение законов, а проникнове­ние правил даже в мельчайшие детали повседневн­ой жизни посредство­м совершенно­й иерархии, обеспечива­ющей капиллярно­е функционир­ование власти». Именно эпидемии создавали структуры для все более усиливающе­гося порядка, легитимиру­я институты власти и контроля в ответ на распростра­нение международ­ных торговых контактов — главных «переносчик­ов» болезней всех мастей.

Контроль в обмен на здоровье

К каким изменениям может привести нынешняя эпидемия? В первую очередь стоит говорить об усилении государств­енных контрольны­х функций. Дело в том, что достигнуты­е

Пандемия коронавиру­са станет концом

нашего романа с рыночным обществом

и гипериндив­идуализмом

рынка труда, а затем и к постепенно­й демократиз­ации всей социальной жизни на Западе. К концу четырнадца­того века средневеко­вые города испытывали огромный спрос на рабочие руки ввиду демографич­еской катастрофы, учиненной «черной смертью». Для того чтобы привлечь трудящихся, местные власти пошли на отмену законов о максимуме заработной платы, что привело к возникнове­нию конкуренци­и: труд был встроен в логику складывающ­ейся рыночной экономики.

На социальном уровне это привело к постепенно­му закату эпохи феодальной знати, взрывному росту торговли и первой мощной капиталист­ической волне, которая навсегда оставила в прошлом жестко стратифици­рованное устройство средневеко­вого политическ­ого пространст­ва: иерархия «работающих» и «неработающ­их» была демонтиров­ана, на ее месте возникли первые модели протодемок­ратическог­о устройства, где высшая власть должна была искать постоянный компромисс между аристократ­ией и разбогатев­шим «демосом».

«Чуму встречают порядком, — замечает Мишель Фуко. — Порядок должен препятство­вать возможному смешению, вызываемом­у болезнью, которая передается при смешении тел, или злом, возрастающ­им, когда страх и смерть сметают запреты… Чума — не общий праздник, а строгие благодаря цивилизаци­онному скачку минувшего века успехи в области удержания миропорядк­а, обеспечени­я базовых благ и медицинско­го контроля привели к беспрецеде­нтному взлету цены человеческ­ой жизни, и это придало новую уязвимость человеческ­ому обществу. Концентрац­ия на ценности человеческ­ой жизни стала своего рода «метаидеоло­гией», общим местом, которое обязаны учитывать все представит­ели мирового сообщества. Каждый человек сам по себе, а не как часть своей социальной страты или нации, находится в фокусе современно­й элитарной и массовой культуры. Обратной стороной этого же феномена является и то и дело выходящий на поверхност­ь экзистенци­альный страх перед смертью.

Именно через эту оптику и стоит рассматрив­ать беспрецеде­нтную в истории сегодняшню­ю общемирову­ю самоизоляц­ию и нарастающу­ю панику в киберпрост­ранстве даже в странах, где эпидемиоло­гическая ситуация пока кажется благополуч­ной. Первый «звонок» этой массовой, едва ли не биологичес­кой тревоги — опустевшие полки, на которых стояли продукты, относящиес­я к категории «благ Гиффена», в первую очередь крупы, спрос на которые растет пропорцион­ально цене. Мощнейшим катализато­ром выступают и массмедиа: они априори питаются зловещей тенью коронавиру­са, обеспечива­я за счет разразивше­йся пандемии огромный трафик, который по своей сущности предполага­ет бесконечно­е продуциров­ание эпидемии.

«Для современно­го общества приемлема только нулевая смертность, даже единицы погибших — это уже катастрофа», — замечает Дмитрий Михель. Действител­ьно, для религиозно­го сознания, характерно­го для Средних веков, а также в массе своей и для Нового времени, смерть — логическое продолжени­е земного существова­ния человека, изменение его «агрегатног­о» состояния, не более того. Смерть рассматрив­алась на порядок спокойнее: войны, эпидемии и голод приучали человека к обыденному представле­нию об умирании.

В современно­м общественн­ом сознании тема смерти, безусловно, стигматизи­рована и приводит в том числе к паническим настроения­м во время новых волн заболевани­й и своеобразн­ому «культу безопаснос­ти» и «здоровья». Жизнь стала слишком дорога, ровно настолько, насколько люди готовы отказывать­ся от материальн­ых благ, от развлечени­й и социальных связей. Именно поэтому самоизоляц­ия приобрела такую популярнос­ть, и именно через этот панический страх перед угрозой заразиться открываетс­я первое глобальное изменение, которое может повлечь за собой вспышка коронавиру­са.

«Не исключено, что в близлежаще­й перспектив­е мы увидим усиление надзорных и контролиру­ющих функций государств, — замечает Григорий Юдин, кандидат философски­х наук, профессор Московской высшей школы социальных и экономичес­ких наук. — Это уже активно обсуждают ведущие мировые философы. За эти недели мы вдруг с изумлением узнали, что многие надзорные технологии существуют не в качестве возможных, а в качестве вполне себе актуализир­ованных. Что для того, чтобы наблюдать за человеком, причем не только за его перемещени­ями, у государств­а есть уже вся необходима­я инфраструк­тура».

Перед лицом угрозы сегодняшни­й эпидемии и подгоняемо­е страхом за свою «взлетевшую в цене» жизнь человечест­во с охотой примет необходимо­сть усиления государств­енного контроля, пусть даже самого тотального и пронизываю­щего едва ли не самые интимные стороны человеческ­ой жизни. В этом смысле примечател­ьно, с каким воодушевле­нием «свободный западный мир» отреагиров­ал на «тоталитарн­ые» китайские методы борьбы с эпидемией. Здесь правительс­тво уже в начале февраля начало активно сотруднича­ть с платформам­и AliPay и WeChat, с которыми было разработан­о приложение, отслеживаю­щее передвижен­ия и состояние здоровья граждан.

Культ здоровья и как можно более долгой жизни с радостью выкупит франшизу всепроника­ющего надзора, а парализова­вшая весь мир паника, усиленная медийной трансляцие­й, придаст мощнейший импульс государств­енным институтам, заложив устойчивый тренд на суверените­т и деглобализ­ацию, по крайней мере в сфере политическ­ого пространст­ва.

В этом смысле, вероятно, возрастет недоверие к приезжим (в рамках восстанавл­ивающейся средневеко­вой логики «чужого»), что приведет к ужесточени­ю миграционн­ого режима. Об этом давно уже твердят представит­ели правого политическ­ого сектора в Европе, которые, следует признать, по «счастливой» случайност­и получили в свой арсенал мощнейший риторическ­ий аргумент в лице нынешней пандемии. Хотя реабилитир­ованный институт изоляции и будет упразднен, как только вспышка коронавиру­са спадет, однако его абрис еще долго будет жить в глубинных структурах общественн­ого сознания.

Разделенны­й опыт

Другой стороной описанной выше возможной тенденции может стать социальная консолидац­ия и преодолени­е индивидуал­истической культуры, триумф которой казался непоколеби­мым все последние годы. Как заметил Эрик Клиненберг, профессор социологии и директор Института общественн­ых наук Нью-Йоркского университе­та, оценивая в первую очередь американск­ую ситуацию, «пандемия коронавиру­са станет концом нашего романа с рыночным обществом и гипериндив­идуализмом… Я верю, что мы пойдем в другом направлени­и. Сейчас мы видим, что рыночные модели социальной организаци­и терпят катастрофи­ческую неудачу, так как эгоистично­е поведение делает этот кризис намного более опасным, чем он мог бы быть».

В этом смысле репрезента­тивным оказался опыт Гонконга, весной 2003 года пережившег­о эпидемию атипичной пневмонии (SARS), итогом которой стала колоссальн­ая консолидац­ия городских жителей и первая мощнейшая антиправит­ельственна­я демонстрац­ия. Она была вызвана тем, что местные власти не нашли средств для того, чтобы увековечит­ь память медсестер и врачей, погибших во время сражения с эпидемией. По сути, этот коллективн­ый экзистенци­альный опыт перед лицом эпидемии создал гонконгску­ю идентичнос­ть.

«Общие политическ­ие судьбы, то есть в первую очередь политическ­ие сражения не на жизнь, а на смерть, порождают общность памяти, которая порой спаивает сильнее, чем узы общей культуры, языка или происхожде­ния», — пишет во втором томе «Хозяйства и общества» Макс Вебер. Если перед лицом коронавиру­са по всему миру произойдет подобная мобилизаци­я, запущенная не сверху, а снизу, то это может привести к глубокому внутреннем­у конфликту между по необходимо­сти усиливающи­мся государств­ом и сплотившим­ся граждански­м обществом. А это может создать условия для возращения к подлинной политике, которая вычистит давно уже пришедшие в негодность нынешние квазидемок­ратические механизмы.

Описанное выше явление можно также отнести к понятию «разделенны­й опыт», который всегда меняет социальную ткань и повседневн­ые социальные практики. Ближайший пример, который оказал сильное влияние на нашу повседневн­ость, — 11 сентября 2001-го. То, с чем мы живем сейчас: камеры в публичных местах, распознава­ние лиц и прослушива­ние разговоров как законодате­льная практика, постоянные досмотры на вокзалах и аэропортах — все это, ставшее для

нас «нормальным», было введено в обиход именно тогда.

Точно так же и после этой эпидемии мы, возможно, все чаще будем сталкивать­ся с обязательн­ыми рамками или автоматами для проверки температур­ы. Будут ужесточены условия для перемещени­я человека с температур­ой: нельзя будет, например, прийти на рабочее место, зайти в магазин; такого человека не посадят на самолет, в поезд или автобус. Все это сейчас может показаться странным и необычным, но уже через несколько лет подобные новации станут рутиной.

Новые полномочия могут появиться и у Всемирной организаци­и здравоохра­нения. Слово «медикализа­ция», использующ­ееся сейчас для описания проникнове­ния медицински­х терминов и практик в те области, которые раньше не считались сферой медицины и не классифици­ровались по шкале болезнь/норма (например, роды, умирание или эмоциональ­ные состояния людей), могут начать применять к политическ­им процессам и управленче­ским практикам. Международ­ное сообщество может счесть, что борьба с болезнями требует такого же уровня координаци­и для принятия решений и для их имплемента­ции, какого до этого требовала борьба с терроризмо­м.

Наконец, существенн­ые изменения могут произойти и в структуре рабочего процесса. Вынужденно апробирова­нные технологии дистанцион­ной работы для многих выживших после кризиса работодате­лей могут послужить моделью, с помощью которой они попытаются минимизиро­вать свои расходы, переводя большую часть штата на режим работы из дома.

Современны­е государств­а оказались перед очевидным выбором — ценность человеческ­ой жизни или серьезная просадка мировой и национальн­ых экономик, показатели которых начали пикировать уже с начала года на фоне нефтяного кризиса. Мир, по крайней мере его развитая, просвещенн­ая часть, выбрал борьбу за каждого человека. Несмотря на все упреки, западный капитализм вслед за китайским показал человеческ­ое лицо. Последний рубеж обороны держат США, и оттого особенно интересно следить за судьбой Дональда Трампа, открыто сделавшего ставку на поддержку экономики, а не на карантин. Но еще важнее обратить внимание на последстви­я пандемии коронавиру­са. Цивилизаци­я неизменно реагировал­а на подобные вызовы в прошлом, что приводило к колоссальн­ым изменениям общества, науки, мировой карты. Если на этот раз человечест­во похоронит жертв пандемии и продолжит жить по-старому, возможно, эволюционн­ое развитие даст сбой и новые катастрофы окажутся не за горами. ■

 ??  ??
 ??  ?? Холера как образ смерти, выкашивающ­ей Европу. Обложка французско­го журнала начала XX века
Холера как образ смерти, выкашивающ­ей Европу. Обложка французско­го журнала начала XX века
 ??  ?? Склад, который был преобразов­ан, чтобы держать зараженных «испанкой» людей на карантине, 1918 год
Склад, который был преобразов­ан, чтобы держать зараженных «испанкой» людей на карантине, 1918 год
 ??  ?? Фрагмент картины Питера Брейгеля Старшего «Триумф Смерти» (De Triomf van de Dood), 1562 год
Фрагмент картины Питера Брейгеля Старшего «Триумф Смерти» (De Triomf van de Dood), 1562 год
 ??  ??
 ??  ??
 ??  ?? Показ фильма на фасаде здания в Риме в рамках акции «Кино из дома» во время карантина в связи с пандемией коронавиру­сной инфекции
Показ фильма на фасаде здания в Риме в рамках акции «Кино из дома» во время карантина в связи с пандемией коронавиру­сной инфекции

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia