КАК МЕ­НЯ­ЛАСЬ ПА­МЯТЬ О ВОЙНЕ

В Рос­сии «на­ци­о­наль­ная» па­мять о войне и 9 мая пре­вра­ти­лись в граж­дан­скую ре­ли­гию. Сов­мест­ное па­мя­то­ва­ние нас объ­еди­ня­ет, но в этом граж­дан­ском куль­те нет ме­ста для мир­но­го ми­фа ос­но­ва­ния по­ли­ти­че­ско­го со­об­ще­ства и об­ра­щен­но­сти в бу­ду­щее

Ekspert - - СОДЕРЖАНИЕ - *Кан­ди­дат фи­ло­соф­ских на­ук, стар­ший на­уч­ный со­труд­ник Ин­сти­ту­та гу­ма­ни­тар­ных на­ук Бал­тий­ско­го фе­де­раль­но­го уни­вер­си­те­та име­ни Им­ма­ну­и­ла Кан­та.

Важ­но не толь­ко то, что на­ми «пом­нит­ся» во­об­ще, но что из это­го па­мя­ту­е­мо­го при­по­ми­на­ет­ся в кон­крет­ный мо­мент, что долж­но быть сов­мест­но вспом­не­но и что долж­но быть остав­ле­но без упо­ми­на­ния, несмот­ря на то что пом­нит­ся. Де­вя­то­го мая ка­кие угод­но лю­ди — пло­хие, неиде­аль­ные, ко­ря­вые — со­вер­ши­ли по­двиг, и то, что мы сов­мест­но их вспо­ми­на­ем, есть акт кон­со­ли­ди­ро­ван­ной па­мя­ти.

Ко­гда ухо­дят по­ко­ле­ния, для ко­то­рых во­ен­ная и по­сле­во­ен­ная си­ту­а­ция бы­ли ре­аль­но­стью — ре­аль­но­стью ак­тив­но­го дей­ствия, ре­аль­но­стью взрос­ле­ния, ко­то­рые фор­ми­ро­ва­лись в этих усло­ви­ях и для ко­то­рых они бы­ли опре­де­ля­ю­щи­ми, — то для по­сле­ду­ю­щих по­ко­ле­ний про­ис­хо­дит неко­то­рое «вы­прям­ле­ние» па­мя­ти. И этот про­цесс за­пус­ка­ет но­вые ме­ха­низ­мы, как вос­про­из­вод­ства са­мой па­мя­ти, так и ре­флек­сии то­го, что в ней, соб­ствен­но, со­дер­жит­ся. К ка­ким же ре­зуль­та­там с точ­ки зре­ния ин­тер­пре­та­ции ис­то­ри­че­ско­го как со­дер­жа­ще­го­ся в па­мя­ти при­во­дит по­доб­ное «вы­прям­ле­ние»? Со­вре­мен­ная си­ту­а­ция опре­де­ля­ет­ся це­лым ря­дом фак­то­ров. Неко­то­рые из них — «есте­ствен­ные», свя­зан­ные с са­мим хо­дом вре­ме­ни. Преж­де все­го, про­ис­хо­дит обу­слов­лен­ный есте­ствен­ны­ми при­чи­на­ми пе­ре­ход па­мя­ти из лич­ной, се­мей­ной — в куль­тур­ную. Уже сей­час де­ти тех, кто был сол­да­та­ми вре­мен вой­ны, — это лю­ди пен­си­он­но­го воз­рас­та. И 9 мая это­го го­да — по­след­няя «круг­лая да­та», где бу­дет еще хоть сколь­ко-ни­будь за­мет­ное чис­ло ве­те­ра­нов вой­ны.

В этом плане, по­жа­луй, са­мое необыч­ное то, что в Рос­сии па­мять о По­бе­де имен­но за по­след­нее де­ся­ти­ле­тие пе­ре­жи­ла подъ­ем в рам­ках «се­мей­ной па­мя­ти» не как об аб­стракт­ном, по­ли­ти­че­ском со­бы­тии — не как о «па­мя­ти на­ции», но как о лич­ной, кон­крет­ной. И этот па­ра­докс толь­ко внешне ка­жет­ся про­ти­во­ре­чи­вым.

Преж­де все­го вспо­ми­на­ет­ся ак­ция «Бес­смерт­ный полк», где сов­мест­ность вы­стра­и­ва­ет­ся из част­но­го. Успех «Бес­смерт­но­го пол­ка», как пред­став­ля­ет­ся, во мно­гом свя­зан имен­но с си­ту­а­ци­ей ухо­да по­след­них участ­ни­ков вой­ны — ин­ди­ви­ду­аль­ным пе­ре­жи­ва­ни­ем па­мя­ти тех, кто бли­зок те­бе, ре­аль­но па­мя­тен — и вме­сте с тем усколь­за­ю­щей, осла­бе­ва­ю­щей под на­по­ром вре­ме­ни свя­зи. Это стрем­ле­ние ухва­тить, удер­жать для се­бя, по­де­лить­ся и пе­ре­жить сов­мест­ность па­мя­ти, не об­щей, но объ­еди­ня­ю­щей — о сво­их род­ных, о чу­жих, — при­да­ет кол­лек­тив­но­му па­мя­то­ва­нию эк­зи­стен­ци­аль­ное из­ме­ре­ние. И вме­сте с тем раз­мы­ка­ние ее из за­мкну­то­сти соб­ствен­но­го пе­ре­жи­ва­ния че­рез то, что для дру­гих то же или сход­ное, ока­зы­ва­ет­ся так­же зна­чи­мым. Ведь здесь мы име­ем сов­мест­ность па­мя­то­ва­ния («Бес­смерт­ный полк» — это имен­но сов­мест­ность,

пуб­лич­ность, раз­де­ля­е­мое) и од­но­вре­мен­но то, что каж­дый пом­нит сво­е­го пред­ка, сво­е­го близ­ко­го, то есть у него «своя па­мять», ко­то­рая од­но­вре­мен­но вклю­ча­ет­ся в ше­ствие «всех» с фо­то­гра­фи­я­ми близ­ких: здесь каж­дый ре­пре­зен­ти­ру­ет «свое», но об­щим об­ра­зом.

И вме­сте с тем эти фор­мы па­мя­то­ва­ния ока­зы­ва­ют­ся под­клад­кой, ко­то­рая обес­пе­чи­ва­ет эмо­ци­о­наль­ное на­пол­не­ние дру­гим пуб­лич­ным фор­мам па­мя­ти, обу­слов­ли­ва­ю­щее еди­но­об­ра­зие па­мя­ту­е­мо­го, ко­то­рое предъ­яв­ля­ет­ся как «об­щее» — это то, что и ка­ким об­ра­зом сле­ду­ет пом­нить.

От «ра­ди­каль­но­го зла» к «за­ко­ну Го­дви­на»

Се­год­ня спо­ры во­круг па­мя­ти о войне свя­за­ны с бы­ст­ро ме­ня­ю­щим­ся по­след­ние несколь­ко де­сят­ков лет кон­тек­стом, ко­то­рый и обес­пе­чи­ва­ет этим спо­рам та­кое на­пря­же­ние. За ни­ми не толь­ко кон­крет­ное по­ли­ти­че­ское со­дер­жа­ние. Ведь и по при­чине ди­на­мич­но ме­ня­ю­щей­ся си­ту­а­ции са­ма кар­то­гра­фия по­зи­ций, со­дер­жа­ния «па­мя­ти», с каж­дой из них свя­зан­ных, по­сто­ян­но пе­ре­опре­де­ля­ет­ся.

На­при­мер, ев­ро­пей­ская рам­ка па­мя­ти о войне к 1970-м го­дам пред­по­ла­га­ла утвер­жде­ние «ра­ди­каль­но­го зла», при­чем од­но­го. Та­ко­вым вы­сту­пал «фа­шизм». То, что ба­зо­вым по­ня­ти­ем ока­зал­ся имен­но «фа­шизм», со­еди­ня­ло вме­сте раз­но­об­раз­ные пра­вые мас­со­вые дви­же­ния и дик­та­ту­ры, от Ита­лии и Ис­па­нии до Ру­мы­нии. А 1970-е го­ды, при­вед­шие к свер­ты­ва­нию по­след­них пра­вых ав­то­ри­тар­ных ре­жи­мов в Ев­ро­пе, фран­кист­ско­го и са­ла­за­ров­ско­го, поз­во­ли­ли ан­ти­фа­шиз­му стать кон­сен­сус­ным — от кон­сер­ва­тив­ных ли­бе­ра­лов до со­ци­а­ли­стов, ко­то­рые ока­зы­ва­лись ва­ри­ан­та­ми при­ем­ле­мо­го по­ли­ти­че­ско­го спек­тра в диа­па­зоне ли­бе­раль­ной де­мо­кра­тии. С 1980-х го­дов в цен­тре ев­ро­пей­ской па­мя­ти ока­за­лась цен­траль­ная фи­гу­ра жерт­вы — Шоа, хо­ло­кост, ко­то­рый был осмыс­лен как пре­дель­ное зло­де­я­ние, ис­хо­дя­щее от «ра­ди­каль­но­го зла».

По­ли­ти­че­ский кон­текст при­вел эту, во­об­ще-то, до­воль­но хруп­кую и но­вую кон­струк­цию в дви­же­ние. Преж­де все­го, под во­про­сом ока­за­лось утвер­жде­ние о несрав­ни­мой, пре­дель­ной при­ро­де зла, при­су­ще­го «фа­шист­ским ре­жи­мам». Ведь ло­ги­ка, де­ла­ю­щая об­ви­не­ние в «фа­шиз­ме» столь тя­же­лым, за­клю­ча­лась в том, что его при­ро­да пря­мо ве­дет к на­циз­му, к ре­аль­но­сти Тре­тье­го рей­ха, ко­то­рый тем са­мым вы­сту­пал не как «край­ность» в смыс­ле ис­клю­че­ния, но как ло­ги­че­ский пре­дел, как за­ко­но­мер­ный ре­зуль­тат.

Ан­ти­ком­му­ни­сти­че­ская, кон­сер­ва­тив­ная ри­то­ри­ка вре­мен хо­лод­ной вой­ны ана­ло­гич­ным об­ра­зом пред­став­ля­ла и «ком­му­низм», где «со­ци­а­лизм» вы­сту­пал ана­ло­гом «фа­шиз­ма». Кон­цеп­ция «то­та­ли­та­риз­ма», со сво­им яр­ко вы­ра­жен­ным идео­ло­ги­че­ским на­пол­не­ни­ем, поз­во­ля­ла опи­сы­вать ком­му­ни­сти­че­ские и фа­шист­ские ре­жи­мы как ва­ри­ан­ты од­но­го фе­но­ме­на. И здесь ха­рак­тер­ное — это ло­ги­ка «двух то­та­ли­та­риз­мов», двух зол: при­выч­ное утвер­жде­ние, что СССР был не луч­ше Тре­тье­го рей­ха, ком­му­низм та­кой же, как на­цизм. То есть вро­де бы «на­цизм» оста­ет­ся пре­дель­ным злом, но вот еще од­но, та­кое же. А раз так, то ока­зы­ва­ет­ся, что «на­цизм» — это кон­крет­ный слу­чай пре­дель­но­го зла, их несколь­ко, и вполне по­нят­но, что это сни­ма­ет са­мо утвер­жде­ние о «несрав­ни­мо­сти».

1990-е вре­мен­но уве­ли эти по­тен­ци­аль­ные кон­струк­ции в про­шлое. Тем бо­лее что для ев­ро­пей­ско­го кон­тек­ста «то­та­ли­та­рист­ское», объ­еди­ня­ю­щее ви­де­ние ока­за­лось мар­ги­наль­ным хо­тя бы в си­лу зна­чи­мо­сти и пред­став­лен­но­сти со­ци­а­ли­стов в ли­бе­раль­но­де­мо­кра­ти­че­ском кон­сен­су­се. Наи­бо­лее за­мет­ны­ми, впро­чем, из­ме­не­ния ока­за­лись для Рос­сии. Здесь на пе­ред­ний план вы­шла па­мять о По­бе­де 9 мая как об­щей по­бе­де во Вто­рой ми­ро­вой войне, что до­пол­ни­тель­но под­чер­ки­ва­лось вве­де­ни­ем в ка­че­стве на­ци­о­наль­ной па­мят­ной да­ты 2 сен­тяб­ря. Клю­че­вым ста­ло вы­де­ле­ние, зна­чи­мое на про­тя­же­нии всех 2000-х, «об­щей по­бе­ды», с огром­ной ро­лью, сыг­ран­ной в ан­ти­фа­шист­ской ко­а­ли­ции Со­вет­ским Со­ю­зом — и, сле­до­ва­тель­но, со­вре­мен­ной Рос­сии как глав­но­го его на­след­ни­ка.

Кон­струк­ция па­мя­ти о Ве­ли­кой Оте­че­ствен­ной и при­выч­ных фор­мах празд­но­ва­ния ока­зы­ва­лась скреп­ля­ю­щей пост­со­вет­ское про­стран­ство (за вы­че­том при­бал­тий­ских рес­пуб­лик), па­мять о Вто­рой ми­ро­вой ока­зы­ва­лась вво­дя­щей в кон­сен­су­аль­ное про­стран­ство «ми­ро­вой» па­мя­ти, под ко­то­рой в первую оче­редь под­ра­зу­ме­ва­лась за­пад­но­ев­ро­пей­ская, по­стро­ен­ная по прин­ци­пу при­ми­ре­ния, смяг­че­ния на­ци­о­наль­ных раз­но­гла­сий

— па­мя­то­ва­ния пуб­лич­но­го, сов­мест­но­го, то есть то­го, что объ­еди­ня­ет по­верх гра­ниц, и да­ле­ко не толь­ко го­су­дар­ствен­ных. По­нят­но, что в дан­ном слу­чае мы пре­дель­но упро­ща­ем слож­ные про­цес­сы, по­дроб­но разо­бран­ные, на­при­мер, в ра­бо­тах Алек­сея Мил­ле­ра, — и остав­ля­ем за скоб­ка­ми, в част­но­сти, кризис са­мой за­пад­но­ев­ро­пей­ской мо­де­ли па­мя­ти, ко­то­рая пред­по­ла­га­ла на­ли­чие глав­ной «жерт­вы», ко­то­рой не яв­ля­ют­ся са­ми па­мя­ту­ю­щие — и са­ма воз­мож­ность ко­то­рой яв­ля­ет­ся в том чис­ле об­щей ви­ной.

В «Бес­смерт­ном пол­ку» про­яви­лось стрем­ле­ние ухва­тить,

удер­жать для се­бя, по­де­лить­ся и пе­ре­жить сов­мест­ность

па­мя­ти, не об­щей, но объ­еди­ня­ю­щей

Од­ну из про­блем, тем не ме­нее, необ­хо­ди­мо вы­де­лить: об­раз «ра­ди­каль­но­го зла» по­сте­пен­но рас­плы­вал­ся, на­цизм те­рял свою ис­клю­чи­тель­ность. В том чис­ле по­столь­ку, по­сколь­ку ока­зы­вал­ся все в боль­шей сте­пе­ни со­бы­ти­ем про­шло­го, вы­хо­дя­ще­го за пре­де­лы ак­ту­аль­ных пе­ре­жи­ва­ний. Во­пло­ще­ни­ем зла ста­но­вил­ся бо­лее зна­ко­мый или лич­ный опыт — от Ста­ли­на и Мао до ру­ан­дий­ской рез­ни. Все это за­ча­стую под­вер­сты­ва­лось

под на­лич­ный клю­че­вой об­раз — че­рез сбли­же­ние, со­по­став­ле­ние с на­циз­мом или, в бо­лее про­стом ва­ри­ан­те, че­рез сбли­же­ние с Гит­ле­ром, вро­де таб­лиц раз­но­род­ных «дик­та­то­ров», ран­жи­ру­е­мых по ко­ли­че­ству свя­зан­ных с их прав­ле­ни­ем по­гиб­ших.

Но тем са­мым воз­ни­ка­ет и об­рат­ный ход — че­рез «све­де­ние к Гит­ле­ру», част­ный слу­чай ко­то­ро­го, при­ме­ни­тель­но к де­ба­там, фик­си­ру­ет­ся «за­ко­ном Го­дви­на» — это за­кон, под­ме­чен­ный Май­ком Го­дви­ном на за­ре по­яв­ле­ния ин­тер­не­та, со­глас­но ко­то­ро­му, ес­ли дол­го об­суж­дать ка­кую-ни­будь те­му в Се­ти, то с ве­ро­ят­но­стью по­чти 100% кто-ни­будь из участ­ни­ков в ка­че­стве ар­гу­мен­та ис­поль­зу­ет сло­во «Гит­лер». Фак­ти­че­ски про­изо­шло обос­но­ва­ние ана­ло­гич­но­го от­но­ше­ния — от­но­сить­ся и оце­ни­вать их так же, как оце­ни­ва­ют на­цизм и Гит­ле­ра.

Так, то­та­ли­та­ризм, ко­то­рый как кон­цепт по­чти це­ли­ком ушел из на­у­ки к 1970-м го­дам, ак­тив­но вер­нул­ся как идео­ло­ги­че­ский кон­структ. «То­та­ли­та­ризм», как и об­щее имя «зла», и вме­сте с тем со­вер­шен­но неопре­де­лен­ное, стал поз­во­лять дис­кре­ди­ти­ро­вать не устра­и­ва­ю­щий нас кон­крет­ный ре­жим, обо­зна­чая его в ка­че­стве «то­та­ли­тар­но­го».

Не го­во­ря уже о мо­де ви­деть «при­зна­ки на­сту­па­ю­ще­го то­та­ли­та­риз­ма» в чем угод­но имен­но по­то­му, что ис­ход­ная кон­цеп­ция идео­ло­гич­на и раз­мы­та.

Ко­гда вой­на ста­но­вит­ся аб­страк­ци­ей

От­ме­тим сра­зу же и дру­гой сю­жет, вли­я­ю­щий и на ри­то­ри­ку, и на об­ра­зы, вклю­ча­е­мые в сфе­ру до­пу­сти­мо­го. Ре­зуль­та­том Вто­рой ми­ро­вой вой­ны и той кон­струк­ции ми­ро­во­го по­ряд­ка, ко­то­рая сфор­ми­ро­ва­лась к се­ре­дине 1950-х и окон­ча­тель­но ока­за­лась при­зна­на все­ми ос­нов­ны­ми участ­ни­ка­ми к се­ре­дине 1970-х, стал от­каз от вой­ны меж­ду стра­на­ми пер­во­го ми­ра, а во мно­гом и их пе­ри­фе­рии. Са­ма вой­на ока­за­лась кри­ми­на­ли­зи­ро­ва­на — со все­ми свя­зан­ны­ми с этим неод­но­знач­ны­ми по­след­стви­я­ми. Ведь в войне на­ли­че­ству­ет враг, то есть тот, с кем воз­мо­жен мир, — устра­не­ние вой­ны озна­ча­ет и устра­не­ние возможност­и при­ми­ре­ния.

Имен­но «то­таль­ная вой­на», пе­ре­жи­тая в пер­вой по­ло­вине XX ве­ка, прин­ци­пи­аль­но мо­ди­фи­ци­ру­ет ста­тус про­тив­ни­ка. Он теперь враг, под­ле­жа­щий уни­что­же­нию, не име­ю­щий пра­ва на су­ще­ство­ва­ние. И, сле­до­ва­тель­но, та­кая вой­на за­кан­чи­ва­ет­ся не ми­ром, а без­ого­во­роч­ной ка­пи­ту­ля­ци­ей. А по­сколь­ку об­ра­зом, сто­я­щим за вой­ной, ока­зы­ва­ет­ся опре­де­ля­ю­щий об­раз двух ми­ро­вых войн, то вой­на мыс­лит­ся недо­пу­сти­мой. Сам ее факт — уже пре­ступ­ле­ние, ее не­воз­мож­но объ­явить, а ес­ли при­хо­дит­ся ве­сти, то она долж­на быть ква­ли­фи­ци­ро­ва­на ина­че — как «ми­ро­твор­че­ская» или «кон­тр­тер­ро­ри­сти­че­ская» опе­ра­ция, — а сле­до­ва­тель­но, в ней нет «про­тив­ни­ка», то­го, кто прин­ци­пи­аль­но ра­вен те­бе (и с ко­то­рым воз­мож­но со­гла­ше­ние), а есть «пре­ступ­ник», ко­то­рый дол­жен быть на­ка­зан.

Что прин­ци­пи­аль­но важ­но: во-пер­вых, как для по­ли­ти­ков, так и для граж­дан кош­мар вой­ны был близ­ким, лич­ным опы­том — вос­при­ня­тым ес­ли не непо­сред­ствен­но, то че­рез род­ных и близ­ких. До­ста­точ­но вспом­нить, что пер­вым лич­но не при­ни­мав­шим уча­стия в войне гла­вой Со­вет­ско­го Со­ю­за стал Михаил Гор­ба­чев в 1985 го­ду, в США — в 1992 го­ду Билл Клин­тон, сме­нив­ший ве­те­ра­на Вто­рой ми­ро­вой Джор­джа Бу­ша-стар­ше­го. Но и для по­ко­ле­ния Гор­ба­че­ва, Ель­ци­на, Ши­ра­ка во­ен­ный опыт был опы­том их дет­ства, как и для ны­неш­не­го «пра­вя­ще­го» по­ко­ле­ния 1950-х вой­на — опыт их ро­ди­те­лей. Для них ве­те­ра­ны — это те, кто был их «стар­ши­ми», «от­ца­ми», то есть от­нюдь не фи­гу­ра­ми «ста­ро­сти».

Пе­ре­ме­ны, ко­то­рые мож­но ви­деть, — это уход во­ен­но­го опы­та, па­мя­ти о нем, за­пе­чат­лен­но­го непо­сред­ствен­но, вос­при­ни­ма­е­мо­го на уровне непо­сред­ствен­но-те­лес­но­го, соб­ствен­но­го или че­рез ро­ди­те­лей. Страх пе­ред вой­ной ста­но­вит­ся все бо­лее эфе­мер­ным, а са­ма вой­на — аб­страк­ци­ей, чем­то пре­дель­но да­ле­ким, во­об­ра­жа­е­мым — тем, что мар­ки­ро­ва­но как «ужас­ное», но ужас че­го вос­при­ни­ма­ет­ся толь­ко со­зна­ни­ем. «Боль­шой За­пад», вклю­чая и Рос­сию, по­чти 75 лет жи­вет в со­сто­я­нии ми­ра — при этом с кон­ца 1980-х и вне очень зна­чи­мо­го для об­ще­ствен­ных на­стро­е­ний 1980-х стра­ха ядер­но­го апо­ка­лип­си­са. Это­му оста­ет­ся вро­де бы лишь по­ра­до­вать­ся — но с этим свя­за­на и тре­во­га, по­сколь­ку ослаб­ле­ние кон­крет­но­го стра­ха при­во­дит к го­тов­но­сти рис­ко­вать.

«Вой­на», все бо­лее ока­зы­ва­ю­ща­я­ся лишь на­бо­ром об­ра­зов, к то­му же во мно­гом от­сы­ла­ю­щих к ге­ро­и­ке, «по­бе­де сво­их» и про­че­му, — это то, чем мож­но угро­жать, с чем мож­но иг­рать. Тем са­мым «вой­на» по­сте­пен­но воз­вра­ща­ет­ся в ре­аль­ность при­ни­ма­е­мых ре­ше­ний, а то, что воз­вра­ща­ет­ся в ре­аль­ность мыс­ли­мо­го, рис­ку­ет вер­нуть­ся и в са­мую непо­сред­ствен­ную ре­аль­ность.

Ра­зу­ме­ет­ся, вся­кие исто­ри­че­ские ана­ло­гии бо­лее чем услов­ны, од­на­ко ино­гда они мо­гут быть по­лез­ны. И в этом плане

по­учи­тель­но, что Пер­вая мировая раз­ра­зи­лась по­сле длин­но­го ев­ро­пей­ско­го ми­ра — по­сле 43 лет, про­шед­ших со вре­ме­ни по­след­ней вой­ны меж­ду ве­ли­ки­ми дер­жа­ва­ми, Фран­ко-прус­ской (1870–1871), и по­чти сто лет спу­стя по­сле за­вер­ше­ния на­по­лео­нов­ских войн. С 1815 по 1914 год Ев­ро­па не зна­ла пол­но­мас­штаб­ных войн, непо­сред­ствен­но и тя­же­ло за­тра­ги­ва­ю­щих мил­ли­о­ны обыч­ных граж­дан, раз­ры­ва­ю­щих те­че­ние по­все­днев­ной жиз­ни. Вой­на ста­но­ви­лась да­ле­ким, чу­жим, вол­ну­ю­щим и неред­ко да­же вле­ку­щим. Это не озна­ча­ет, что по­ли­ти­ки, во­ен­ные, ди­пло­ма­ты в 1914 го­ду в Бер­лине, Вене, Санкт-Пе­тер­бур­ге или в Па­ри­же не пред­став­ля­ли се­бе, пусть и силь­но пре­умень­шая, тя­же­сти пред­сто­я­ще­го, но для них для всех это бы­ли имен­но ин­тел­лек­ту­аль­ные кон­струк­ции, об­ра­зы, ли­шен­ные сво­ей плот­но­сти, на­ту­ра­ли­стич­но­сти, ес­ли угод­но.

Без ре­аль­но­го опы­та вой­ны, с дру­гой сто­ро­ны, нель­зя вполне по­нять по­ли­ти­ку «уми­ро­тво­ре­ния» Тре­тье­го рей­ха и стран­ную, как ка­жет­ся, сла­бость Ве­ли­ко­бри­та­нии, Фран­ции и Ита­лии (за­ча­стую ведь за­бы­ва­ет­ся, что вплоть до 1938 го­да фа­шист­ская Ита­лия ди­пло­ма­ти­че­ски бы­ла про­тив­ни­ком гер­ман­ской экс­пан­сии), го­то­вых вновь и вновь ид­ти на уступ­ки Гер­ма­нии. Для фран­цуз­ских по­ли­ти­ков, как и для ан­гли­чан, ско­вы­ва­ю­щим был страх пе­ред вой­ной — и го­тов­ность мно­гим по­жерт­во­вать ра­ди ми­ра, ед­ва ли не вплоть до «ми­ра любой це­ной», — го­тов­ность, по­нят­ная со сто­ро­ны тех, кто пе­ре­жил кош­мар Пер­вой ми­ро­вой, кру­ше­ние все­го преж­не­го ми­ра — и кто не же­лал взять на се­бя риск сде­лать­ся ви­нов­ни­ком ее по­вто­ре­ния.

Рос­сий­ский культ По­бе­ды

Па­мять и про­шлое со­от­но­сят­ся слож­ным об­ра­зом, ведь ни­ка­ко­го про­шло­го для нас не су­ще­ству­ет вне неко­е­го зна­ния о нем, пре­бы­ва­ния в па­мя­ти про­фес­си­о­наль­но­го со­об­ще­ства, в па­мя­ти, за­фик­си­ро­ван­ной на ма­те­ри­аль­ных но­си­те­лях — то есть в том, к че­му мож­но об­ра­тить­ся, что мож­но при­пом­нить, хо­тя в дан­ный кон­крет­ный мо­мент оно на­ми «не пом­нит­ся». В кон­це кон­цов — в па­мя­ти «на­ци­о­наль­ной».

В Рос­сии же «на­ци­о­наль­ная» па­мять о войне и 9 мая пре­вра­ти­лись в граж­дан­скую ре­ли­гию. Сле­ду­ет сра­зу от­ме­тить, что са­мо по се­бе это не пло­хо и не хо­ро­шо. Речь идет о граж­дан­ском куль­те — и при этом в на­шем слу­чае еще да­ле­ком от пре­дель­ных форм вро­де тре­бо­ва­ний обя­за­тель­но­го уча­стия, кар, вплоть до уго­лов­ных, для оспа­ри­ва­ю­щих те или иные те­зи­сы, утвер­жден­ные в ка­че­стве «сим­во­ла ве­ра». Впро­чем, дви­же­ние в этом на­прав­ле­нии за­мет­но и, су­дя по кон­сти­ту­ци­он­ным но­вел­лам, при­хо­дит­ся ожи­дать и по­яв­ле­ния ка­ких-ли­бо норм это­го ро­да уже на уровне за­ко­нов.

Граж­дан­ский культ поз­во­ля­ет обес­пе­чить связ­ку пуб­лич­но­го и част­но­го, эмо­ци­о­наль­ное на­пол­не­ние «об­щих мест», ри­ту­а­лы, ко­то­рые и про­яв­ля­ют, и со­зда­ют, и под­твер­жда­ют со­ли­дар­ность. Соб­ствен­но, «граж­дан­ская ре­ли­гия» — один из эле­мен­тов на­ци­е­стро­и­тель­ства. Од­на­ко в рос­сий­ском слу­чае про­бле­мы вполне оче­вид­ны. Их мож­но раз­де­лить, хо­тя и до­воль­но услов­но, на две груп­пы — свя­зан­ные с внут­рен­ни­ми во­про­са­ми и с внеш­ни­ми.

Во внут­ри­по­ли­ти­че­ской плос­ко­сти про­бле­мы с пре­вра­ще­ни­ем «Ве­ли­кой по­бе­ды» за­клю­ча­ют­ся, во-пер­вых, во вполне оче­вид­ном раз­ры­ве меж­ду рам­кой граж­дан­ско­го со­об­ще­ства (на­ции) и со­об­ще­ства тех, ко­го мож­но на­звать «на­след­ни­ка­ми По­бе­ды»: стра­ной-по­бе­ди­тель­ни­цей яв­ля­ет­ся Со­вет­ский Со­юз, и Рос­сия тем са­мым ли­бо ока­зы­ва­ет­ся од­ним из на­след­ни­ков, ли­бо пре­тен­ду­ет на пол­но­ту на­сле­до­ва­ния и то­гда ока­зы­ва­ет­ся в си­ту­а­ции по­бе­ды/по­ра­же­ния, ко­гда па­мять о по­бе­де од­но­вре­мен­но ока­зы­ва­ет­ся па­мя­тью и о бы­лом ве­ли­чии.

То есть по­лу­ча­ет­ся, что на­ция, го­су­дар­ство воз­ни­ка­ет де­сят­ки лет спу­стя по­сле по­бе­ды. Ведь граж­дан­ский культ — это культ утвер­жде­ния граж­дан­ско­го со­об­ще­ства, но то­гда его участ­ни­ки — это от­цы-пра­ро­ди­те­ли. И в слу­чае с По­бе­дой по­лу­ча­ет­ся, что от­цы-ос­но­ва­те­ли/пра­ро­ди­те­ли/пред­ки не сов­па­да­ют с на­след­ни­ка­ми в смыс­ле тех, кто вхо­дит в со­об­ще­ство, то есть мно­гие их по­том­ки, ко­то­рые не вхо­дят в со­став это­го граж­дан­ско­го со­об­ще­ства, — вхо­дят в со­став дру­го­го. И тут ли­бо это культ, ко­то­рый дол­жен быть раз­де­лен с дру­ги­ми по­ли­ти­че­ски­ми со­об­ще­ства­ми, ли­бо он дол­жен быть ре­ши­тель­но при­сво­ен, ли­бо же, на­ко­нец, он вы­стра­и­ва­ет­ся по мо­де­ли «ос­нов­ной» и «со­юз­ни­ки», «млад­шие бра­тья», раз­де­ля­ю­щие этот культ, при­част­ные к нему (как рим­ляне и со­юз­ни­ки — ес­ли брать при­мер из ан­тич­но­сти).

Во-вто­рых, граж­дан­ский культ ока­зы­ва­ет­ся по­стро­ен на войне и по­бе­де — ти­та­ни­че­ском ис­пы­та­нии, ко­то­рое, од­на­ко, по­сто­ян­но ак­цен­ти­ру­ет вой­ну, кровь и мерт­вых. Он под­чер­ки­ва­ет вер­ность пред­кам — но в са­мом ба­зо­вом зна­че­нии, в том, что бла­го­да­ря им мы по­лу­чи­ли воз­мож­ность жить, они спас­ли нас. Дру­го­го важ­ней­ше­го для граж­дан­ских куль­тов со­дер­жа­ния — ми­фа ос­но­ва­ния, учре­жде­ния по­ли­ти­че­ско­го со­об­ще­ства, об­ра­щен­но­сти в бу­ду­щее, сов­мест­ной жиз­ни — в нем не ока­зы­ва­ет­ся.

Бо­лее то­го, в си­лу от­ме­чен­но­го вы­ше — мерт­вые при­над­ле­жат от­сут­ству­ю­ще­му по­ли­ти­че­ско­му со­об­ще­ству, они

об­щие для все­го пост­со­вет­ско­го про­стран­ства — важ­но, что про­ис­хо­дит скреп­ле­ние кро­вью мерт­вых неко­ей общ­но­сти по­верх те­ку­щих по­ли­ти­че­ских гра­ниц, но за­труд­ня­ет не толь­ко и не столь­ко при­сво­е­ние их се­бе (здесь осо­бой труд­но­сти нет — они «на­ши мерт­вые» в си­лу то­го, что мы их по­том­ки), это ве­дет к по­сто­ян­но вос­про­из­во­ди­мо­му по­ни­ма­нию все­го «пост­со­вет­ско­го про­стран­ства» как свя­зан­но­го с на­ми — и вер­но­сти в раз­де­ля­е­мых с на­ми фор­мах па­мя­то­ва­ния и, на­про­тив, вос­при­я­тию как пре­да­тель­ства дру­гих форм па­мя­то­ва­ния, иных трак­то­вок про­шло­го.

Слож­но­сти па­мя­ти о еди­ной По­бе­де

Па­мять о По­бе­де и о бы­лом ве­ли­чии, культ вой­ны, кро­ви и мерт­вых, вер­ность пред­кам — все это ре­зуль­тат про­цес­са сов­мест­но­го па­мя­то­ва­ния од­но­вре­мен­но тра­ге­дии (вой­ны) и тор­же­ства (по­бе­ды). И тут мы вновь долж­ны вер­нуть­ся к те­ме па­мя­ти как та­ко­вой. Ведь важ­но не толь­ко то, что на­ми «пом­нит­ся» во­об­ще, но что из это­го па­мя­ту­е­мо­го при­по­ми­на­ет­ся в кон­крет­ный мо­мент, что долж­но быть сов­мест­но вспом­не­но и что долж­но быть остав­ле­но без упо­ми­на­ния, несмот­ря на то что пом­нит­ся. Как, на­при­мер, на по­мин­ках мы мо­жем пом­нить мно­гое нелест­ное для по­кой­но­го, мо­жем пом­нить оби­ды, и «за­быть оби­ды» в этот мо­мент озна­чат «про­стить их» — не изъ­ять из па­мя­ти, а не при­по­ми­нать с дру­ги­ми, ко­то­рые в этом с на­ми со­ли­дар­ны, то есть со­глас­ны оста­вить эти оби­ды в за­бве­нии. Де­вя­то­го мая ка­кие угод­но лю­ди — пло­хие, неиде­аль­ные, ко­ря­вые — со­вер­ши­ли по­двиг, и то, что мы сов­мест­но их вспо­ми­на­ем, есть акт кон­со­ли­ди­ро­ван­ной па­мя­ти.

В мо­мент тор­же­ства мы сов­мест­но при­по­ми­на­ем хо­ро­шее, про­слав­ля­ю­щее и при этом осу­ществ­ля­ем слож­ное дей­ствие. Ведь это од­но­вре­мен­но и по­вест­во­ва­ние о чем-то, из­вест­ном од­ним и

Де­вя­то­го мая ка­кие угод­но лю­ди — пло­хие, неиде­аль­ные,

ко­ря­вые — со­вер­ши­ли по­двиг, и то, что мы сов­мест­но их

вспо­ми­на­ем, есть акт кон­со­ли­ди­ро­ван­ной па­мя­ти

неиз­вест­ном или за­бы­том дру­ги­ми: ес­ли это пом­нит­ся вме­сте, то сов­мест­ное па­мя­то­ва­ние за­креп­ля­ет, укреп­ля­ет в па­мя­ти празд­ну­ю­щих это зна­ние — че­рез по­вто­ре­ние, — и то­гда оно на­пол­ня­ет­ся эмо­ци­о­наль­ным. Как, кста­ти ска­зать, и в ин­ди­ви­ду­аль­ном слу­чае — ведь вспо­ми­на­ем мы вре­ме­на, ко­гда бы­ли счаст­ли­вы, «пе­ре­би­ра­ем в па­мя­ти» ра­ди тех пе­ре­жи­ва­ний, ко­то­рые эти вос­по­ми­на­ния в нас про­буж­да­ют и ко­то­рые от­лич­ны и от пе­ре­жи­ва­ний, ис­пы­тан­ных в сам вспо­ми­на­е­мый мо­мент, и за­ча­стую от тех, что охва­ты­ва­ли нас при тех же вос­по­ми­на­ни­ях в мо­мент иной.

По­доб­ная из­би­ра­тель­ность па­мя­ти про­яв­ля­ет­ся не толь­ко в слу­чае ин­ди­ви­ду­аль­ной или на­ци­о­наль­ной па­мя­ти. Во внеш­не­по­ли­ти­че­ской плос­ко­сти граж­дан­ский культ охва­ты­ва­ет в первую оче­редь быв­шие со­юз­ные рес­пуб­ли­ки и в мень­шей сте­пе­ни преж­ние стра­ны соц­ла­ге­ря.

Утвер­жде­ние По­бе­ды как граж­дан­ско­го куль­та, «на­шей по­бе­ды» озна­ча­ет, что по­бе­да в дан­ном слу­чае — имен­но по­бе­да в Ве­ли­кой Оте­че­ствен­ной. Вся­кий культ — од­но­вре­мен­но ин­стру­мент вклю­че­ния и ис­клю­че­ния, «на­шу по­бе­ду» раз­де­ля­ем мы, при­над­ле­жа­щие к дан­но­му со­об­ще­ству (и од­но­вре­мен­но те, кто не раз­де­ля­ет, ока­зы­ва­ют­ся вовне). Са­мо по се­бе это не ис­клю­ча­ет вклю­че­ния в бо­лее об­щую рам­ку Вто­рой ми­ро­вой, но от­во­дит ей вто­ро­сте­пен­ное зна­че­ние — глав­ное объ­еди­ня­ю­щее здесь «на­ша по­бе­да», на­ше­го со­об­ще­ства, а от­нюдь не эк­зи­стен­ци­аль­ный ха­рак­тер по­бе­ды над «ра­ди­каль­ным злом», де­ла­ю­щий по­бе­ду со­юз­ни­ков об­ще­че­ло­ве­че­ским де­я­ни­ем.

Вновь от­ме­тим, что и та­ко­го ро­да трак­тов­ка не оста­ет­ся за­кры­той — по­сколь­ку ведь ни­что тео­ре­ти­че­ски не ме­ша­ет ис­тол­ко­вать «на­шу по­бе­ду» и ее уни­вер­саль­ную зна­чи­мость как ре­ша­ю­щий вклад в об­щую по­бе­ду, од­на­ко для это­го необ­хо­ди­ма ре­ак­ту­а­ли­за­ция «ле­вой» по­ли­ти­че­ской по­вест­ки — в том чис­ле ре­а­би­ли­та­ция Со­вет­ско­го Со­ю­за не как дру­го­го ва­ри­ан­та, на­след­ни­ка Рос­сий­ской им­пе­рии, но в первую оче­редь как со­ци­а­ли­сти­че­ско­го го­су­дар­ства, на­хо­дя­ще­го пе­ред ли­цом ра­ди­каль­но­го вра­га со­юз­ни­ков — не так­ти­че­ских, а сущ­ност­ных — «во всех лю­дях доб­рой во­ли», ес­ли вспом­нить при­выч­ные со­вет­ские обо­ро­ты, хо­ро­шо вы­ра­жа­ю­щие эту глу­бо­кую идео­ло­ги­че­скую кон­струк­цию.

Так что по ито­гу мож­но, не осо­бен­но рискуя, пред­по­ло­жить, что нас ждут су­ще­ствен­ные из­ме­не­ния, свя­зан­ные с пуб­лич­ным, по­ли­ти­че­ски-на­пря­жен­ным па­мя­то­ва­ни­ем По­бе­ды — от ра­ди­каль­но­го от­гра­ни­че­ния «на­шей по­бе­ды» от по­бе­ды со­юз­ни­ков до по­сте­пен­ной, весь­ма от­но­си­тель­ной, но де­мо­би­ли­за­ции па­мя­ти о войне, под­чер­ки­ва­ния некон­фрон­та­ци­он­ных сю­же­тов с дру­ги­ми вер­си­я­ми па­мя­ти, плю­ра­ли­стич­но­сти и так да­лее. Впро­чем, по­след­нее во мно­гом обу­слов­ле­но «вой­на­ми па­мя­ти», раз­во­ра­чи­ва­ю­щи­ми в Во­сточ­ной Ев­ро­пе, где Рос­сия в боль­шин­стве слу­ча­ев вы­сту­па­ет ско­рее ре­ак­тив­но.

От­ча­сти с кон­фрон­та­ци­он­ным, мо­би­ли­зу­ю­щим сце­на­ри­ем про­дол­же­ния «войн па­мя­ти» или воз­мож­но­стью его ослаб­ле­ния и, сле­до­ва­тель­но, воз­мож­но­стя­ми де­мо­би­ли­за­ции — но имен­но лишь от­ча­сти — свя­за­на и дру­гая раз­вил­ка: обра­ще­ние По­бе­ды и 9 мая имен­но в ос­но­во­по­ла­га­ю­щий граж­дан­ский, на­ци­о­наль­ный культ — или стрем­ле­ние его «раз­гру­зить», пе­ре­ло­жить зна­чи­тель­ную часть лег­ших на него функ­ций на дру­гие точ­ки па­мя­то­ва­ния. Затруд­не­ние вполне оче­вид­ное в этом слу­чае — труд­но най­ти иное, хоть в неболь­шой до­ле зна­чи­мое со­бы­тие, спо­соб­ное вы­пол­нять кон­со­ли­ди­ру­ю­щую, эмо­ци­о­наль­но-на­гру­жен­ную роль для граж­дан дан­но­го по­ли­ти­че­ско­го со­об­ще­ства. ■

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.