Ве­ли­кий ма­гистр спор­тив­ной де­мо­кра­тии

Izvestia Moscow Edition - - Мнения - Андрей Аш­ке­ров

Смерть хок­кей­но­го тре­не­ра Вик­то­ра Ва­си­лье­ви­ча Ти­хо­но­ва име­ет от­но­ше­ние не столь­ко к спор­тив­ной, сколь­ко к об­ще­ствен­но-по­ли­ти­че­ской и да­же куль­тур­ной жиз­ни. На­ме­кая на неуступ­чи­вость сна­ча­ла со­вет­ской, а по­том рос­сий­ской сбор­ной, за­пад­ные по­клон­ни­ки на­зва­ли ко­ман­ду Ти­хо­но­ва «крас­ной ма­ши­ной». Это не слу­чай­ное обо­зна­че­ние. Имен­но спорт с его до­сти­же­ни­я­ми вы­тес­нил и от­ча­сти пе­ре­нял у нас культ ма­ши­ны, под зна­ком ко­то­ро­го про­шла со­вет­ская ин­ду­стри­а­ли­за­ция и пред­ва­ряв­шая ее куль­тур­ная ре­во­лю­ция. Ти­хо­нов был од­ним из тех, кто под­го­то­вил пе­ре­ход от куль­та ма­ши­ны к куль­ту иг­ры, а вме­сте с ним и к ре­жи­му «спор­тив­ной де­мо­кра­тии», су­ще­ству­ю­ще­му по сей день. Это был эпо­халь­ный пе­ре­ход, но, как все эпохальное, ма­ло кем за­ме­чен­ный. В на­ча­ле 1930-х ис­кус­ство­вед В. Воль­кен­штейн пи­сал о том, что глав­ным про­из­ве­де­ни­ем ис­кус­ства яв­ля­ет­ся имен­но ма­ши­на. К за­ка­ту 1960-х со­вет­ский па­фос эс­те­ти­зи­ро­ван­но­го про­мыш­лен­но­го объ­ек­та все боль­ше пре­вра­ща­ет­ся в дань тра­ди­ции. За­дол­го до это­го офи­ци­аль­но­му раз­об­ла­че­нию под­вер­га­ет­ся при­пи­сан­ная Ста­ли­ну идео­ло­гия «че­ло­ве­ка-вин­ти­ка». Од­но­вре­мен­но ску­де­ет и ка­зав­ший­ся неис­чер­па­е­мым за­пас со­ци­а­ли­сти­че­ско­го кол­лек­ти­виз­ма. В ре­цеп­тах сред­не­ве­ко­вой ма­гии мы­ши са­мо­за­рож­да­лись в са­рае; со­вет­ский уклад жиз­ни пред­по­ла­гал та­кое же ма­ги­че­ское са­мо­за­рож­де­ние кол­лек­ти­вов в це­хах. Пред­по­ла­га­лось, что кол­лек­ти­вы воз­ни­ка­ют ав­то­ма­ти­че­ски, вме­сте со сбор­кой раз­но­об­раз­ных ма­шин и их зве­ньев. А по­том их до­ста­точ­но про­сто ор­га­ни­зо­вать. Весь этот под­ход вос­хо­дил к марк­со­вой идее про­из­во­ди­тель­ных сил, рож­ден­ной в ре­зуль­та­те ме­ха­ни­че­ско­го при­плю­со­вы­ва­ния ра­бот­ни­ков и ин­стру­мен­тов. К кон­цу 1960-х слу­чи­лось так, что кол­лек­ти­вы пе­ре­ста­ли са­мо­за­рож­дать­ся в це­хах. Или це­ха пе­ре­ста­ли вос­при­ни­мать­ся как на­деж­ная га­ран­тия то­го, что кол­лек­тив­ность воз­ник­нет. Воз­ни­ка­ет во­прос о но­вом ме­сте их сбор­ки. В то же вре­мя на­чи­на­ет схо­дить на нет культ ма­ши­ны. Иг­ра — со­всем дру­гое де­ло. Не яв­ля­ет­ся ли ме­стом воз­ник­но­ве­ния но­вой кол­лек­тив­но­сти ста­ди­он? Во-пер­вых, да­же в са­мых ин­ди­ви­ду­аль­ных сво­их ва­ри­ан­тах иг­ру ве­дет ко­ман­да, по­сколь­ку в иг­ре мы со­вер­шен­ству­ем со­рев­но­ва­тель­ность. Во-вто­рых, в иг­ре воз­рас­та­ет ав­то­ма­тизм дей­ствий, ко­то­рые утра­чи­ва­ют ин­ди­ви­ду­аль­ность и об­ра­ща­ют­ся в ре­ак­ции. Че­рез иг­ру че­ло­век бро­са­ет вы­зов ма­шине и по­беж­да­ет — ма­ши­на мо­жет вы­иг­ры­вать, но не уме­ет иг­рать. Од­на­ко вер­нем­ся в ко­нец 1960-х. То­гда необ­хо­ди­мым ока­за­лось не про­сто при­звать ко­манд­ный дух, но при­ду­мать, как по-но­во­му на­учить­ся со­би­рать кол­лек­тив­ность. Это бы­ла за­да­ча по­слож­нее за­пус­ка мас­со­во­го со­вет­ско­го ав­то­мо­би­ля на ба­зе «Фи­а­та». Сверх­по­пу­ляр­ной ко­манд­ной иг­рой был и оста­вал­ся фут­бол. В него иг­ра­ли в каж­дом дво­ре, ему по­свя­ща­ли пес­ни и филь­мы. За­пас­ной иг­рок и вра­тарь, вос­пе­тые в од­но­имен­ном кино, ста­ли со­от­вет­ствен­но сим­во­ла­ми внут­рен­них ре­зер­вов, по­спе­ва­ю­щих к нуж­но­му ча­су, и гра­ниц, ко­то­рые по­то­му на зам­ке, что за­мок на­хо­дит­ся под неусып­ным кон­тро­лем ча­со­вых. Од­на­ко фут­бол рас­смат­ри­вал­ся как оли­це­тво­ре­ние досуга и доз­во­лен­ная ме­ра празд­но­сти. Роль хок­кея ока­за­лась спа­си­тель­ной. По­доб­но кон­вей­е­ру Фор­да, раз­ре­кла­ми­ро­ван­но­му агит­про­пом еще в 1920-е, хок­кей яв­но опо­зна­вал­ся как за­ем­ная тех­но­ло­гия. Как и в ис­то­рии с фор­дов­ским про­из­вод­ством, это был тот са­мый ред­кий слу­чай за­им­ство­ва­ния, ко­гда со­вет­ская ци­ви­ли­за­ция не мог­ла со­гла­сить­ся на про­стой ре­им­порт им­пор­ти­ро­ван­но­го добра. Го­во­ря ина­че, об­на­ру­жив вкус к иг­ре в хок­кей, «про­ле­та­рий», этот мо­дель­ный ге­рой со­вет­ской эпо­хи, по­чув­ство­вал се­бя бе­лым че­ло­ве­ком по от­но­ше­нию ко всем тем, кто счи­тал се­бя бе­лым че­ло­ве­ком до него. Ни од­на дру­гая иг­ра не поз­во­ля­ла ощу­тить это пре­вос­ход­ство «про­ле­та­рия» над «непро­ле­та­ри­ем» так ост­ро. При­чин у та­ко­го ощу­ще­ния бы­ло три. Во-пер­вых, это пре­вос­ход­ство в точ­но­сти по­вто­ря­ло уста­нов­ку ста­рых ко­ло­ни­за­то­ров: «Мы смо­жем рас­по­ря­дить­ся тем, что у вас от­ня­ли, на­мно­го луч­ше, чем вы спо­соб­ны се­бе пред­ста­вить». Ины­ми сло­ва­ми, хок­кей был дей­стви­тель­но ин­стру­мен­том «экс­про­при­а­ции экс­про­при­а­то­ров»: мы не про­сто на­учи­лись иг­рать в ва­шу иг­ру, мы иг­ра­ем в нее луч­ше, чем вы, а зна­чит, она несет в се­бе боль­ше функ­ций для нас, чем для вас. Во-вто­рых, «про­ле­та­рий» вос­при­ни­мал свое пре­вос­ход­ство не тео­ре­ти­че­ски, то есть от­чуж­ден­но, по­сколь­ку об этом пре­вос­ход­стве мож­но бы­ло толь­ко услы­шать на сло­вах, да еще тех сло­вах, ко­то­рые про­из­но­си­ли про­фес­си­о­наль­ные из­ре­ка­те­ли слов, во все вре­ме­на еще бо­лее да­ле­кие от на­ро­да, чем де­каб­ри­сты у Ле­ни­на. В-тре­тьих, бла­го­да­ря хок­кею уди­ви­тель­но об­на­жи­лась пре­ем­ствен­ность клас­со­вой тео­рии по от­но­ше­нию к ра­со­вой. Как ли­це­зре­ние иг­ры в хок­кей, так и уча­стие в этой иг­ре поз­во­ля­ли «про­ле­та­рию» фе­но­ме­но­ло­ги­че­ски пе­ре­жи­вать свое пре­вос­ход­ство над ми­ром бе­лых лю­дей. Да­же про­иг­рыш обо­ра­чи­вал­ся по­бе­дой, а по­бе­да и во­все да­ва­ла ощу­ще­ние из­бран­но­сти. По­беж­дая в хок­кее, «про­стой со­вет­ский че­ло­век» вы­гля­дел в сво­их гла­зах бе­лой ко­стью, встав­шей в гор­ле «всех этих шве­дов». Бла­го­да­ря хок­кею сбы­ва­лась тай­ная меч­та со­вет­ско­го че­ло­ве­ка о том, что­бы весь про­ле­тар­ский на­род Со­вет­ско­го Со­ю­за стал ра­бо­чей ари­сто­кра­ти­ей для все­го ми­ра. В этой мечте не бы­ло, од­на­ко, и на­ме­ка на роль субъ­ек­та, при лю­бых об­сто­я­тель­ствах со­хра­ня­ю­ще­го до­сто­ин­ство. Хо­тя со­вет­ским лю­дям и бы­ла пред­пи­са­на «соб­ствен­ная гор­дость», ари­сто­кра­тизм про­яв­лял­ся у них боль­ше при диа­ло­ге со смер­тью, чем во всех про­чих об­сто­я­тель­ствах. В обыч­ной жиз­ни про­ле­тар­ский на­род не хо­тел ве­сти се­бя как субъ­ект. Он хо­тел «Шай­бу, шай­бу!». Так за­кла­ды­вал­ся фун­да­мент спор­тив­ной де­мо­кра­тии. Опи­сы­вая че­ло­ве­ка как «по­ли­ти­че­ское жи­вот­ное», Ари­сто­тель от­нюдь не ис­хо­дил из то­го, что все лю­ди яв­ля­ют­ся по­ли­ти­че­ски­ми жи­вот­ны­ми в оди­на­ко­вой сте­пе­ни. На­про­тив, по­ли­ти­ка яв­ля­ет­ся опло­том общ­но­сти толь­ко то­гда, ко­гда по­ли­ти­кой не за­ни­ма­ют­ся все. Боль­ше то­го, к огор­че­нию сто­рон­ни­ков по­ли­ти­ки «все­об­ще­го уча­стия», в по­ли­ти­ке обя­за­тель­но кто-то ко­го-то за­ме­ща­ет, кто-то вы­сту­па­ет от име­ни несколь­ких, несколь­ко от име­ни всех и т.д. Это за­ме­ще­ние яв­ля­ет­ся «сим­во­ли­че­ским», од­на­ко в его ос­но­ве — мя­со­руб­ка вой­ны всех про­тив всех. Спорт изна­чаль­но был спо­со­бом про­дол­жить «вой­ну всех про­тив всех» дру­ги­ми сред­ства­ми. Од­но­вре­мен­но он яв­лял­ся спо­со­бом предъ­явить по­ли­ти­ку как нечто ре­аль­но су­ще­ству­ю­щее: ко­ман­ды оли­це­тво­ря­ют пар­тии, спортс­ме­ны — дей­ству­ю­щих лиц, судьи — ре­аль­ность по­ряд­ка, пра­ви­ла — неиз­беж­ность спра­вед­ли­во­сти. Од­на­ко спор­тив­ная де­мо­кра­тия не воз­ник­ла в Афи­нах. Спор­тив­ные со­стя­за­ния и по­ли­ти­че­ская жизнь раз­во­ра­чи­ва­лись на аго­ре, спорт и по­ли­ти­ка еще не вполне от­ли­ча­лись друг от дру­га. Вме­сте они об­ра­зо­вы­ва­ли сре­ду, в ко­то­рой кол­лек­ти­вы пре­вра­ща­лись в субъ­ек­тов. Спор­тив­ная де­мо­кра­тия всту­па­ет в дей­ствие то­гда, ко­гда нуж­но огра­ни­чить этот про­цесс, а не про­сто огра­дить по­ли­ти­ку от пре­вра­ще­ния в ре­гу­ляр­ное за­ня­тие масс. Спорт ока­зы­ва­ет­ся ис­кус­ством вы­ве­сти кол­лек­тив­ных субъ­ек­тов из иг­ры. Од­но­вре­мен­но это ис­кус­ство, свя­зан­ное с со­зда­ни­ем мни­мых кол­лек­тив­ных субъ­ек­тов — бо­лель­щи­ков, отож­деств­ля­ю­щих се­бя со спортс­ме­на­ми-ку­ми­ра­ми. То, что у нас все это на­ча­лось с хок­кея, при­ме­ча­тель­но вдвойне. Хок­кей ведь не про­сто со­стя­за­ние, а ме­та­фо­ра об­ще­ства: с од­ной сто­ро­ны, это чи­стей­шая вой­на всех про­тив всех, ме­си­во мя­са, с дру­гой — всё про­ис­хо­дит в осо­бой аму­ни­ции, одеж­де ци­ви­ли­зо­ван­но­сти. Нуж­но неко­то­рое уси­лие, что­бы по­нять, что пе­ред на­ми — лю­ди, ко­то­рые на­де­ли бо­е­вые до­спе­хи. Един­ствен­ной по­ли­ти­че­ской фи­гу­рой в спор­те яв­ля­ет­ся тре­нер. Для ко­го-то и он вы­сту­па­ет ку­ми­ром. Од­на­ко его за­да­ча не за­ста­вить ко­го-то свя­зы­вать с соб­ствен­ной пер­со­ной свое неот­кры­тое «я», а де­по­ли­ти­зи­ро­вать кол­лек­тив­ную субъ­ект­ность, рас­ще­пить кол­лек­тив и субъ­ек­та. С непро­ни­ца­е­мым ли­цом пре­об­ра­зу­ет он спор­тив­ные по­бе­ды в по­ли­ти­че­ские до­сти­же­ния. С тем же непро­ни­ца­е­мым ли­цом он ли­ша­ет вся­ко­го по­ли­ти­че­ско­го смыс­ла по­ра­же­ния. Вик­тор Ва­си­лье­вич Ти­хо­нов был пер­вым, кто от­ве­чал за это у нас. Ве­ли­ким ма­ги­стром спор­тив­ной де­мо­кра­тии.

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.