Ве­ра Васильева — о том, как не впа­дать в уны­ние, тан­це­вать и влюб­лять­ся

Izvestia Moscow Edition - - Первая Страница -

30 сен­тяб­ря на­род­ной ар­тист­ке СССР Ве­ре Ва­си­лье­вой ис­пол­ня­ет­ся 90 лет. Се­го­дня она — ле­ген­да Те­ат­ра са­ти­ры. ВЕ­РА ВАСИЛЬЕВА встре­ча­ет юби­лей пре­мье­рой спек­так­ля «Ро­ко­вое вле­че­ние», где иг­ра­ет роль гол­ли­вуд­ской звез­ды, влю­бив­шей­ся на склоне лет. Как не впа­дать в уны­ние, тан­це­вать и влюб­лять­ся, у ак­три­сы узна­ла кор­ре­спон­дент «Из­ве­стий» Евгения Коробкова. — Ве­ра Кузь­ми­нич­на, вы в на­ча­ле спек­так­ля на каб­лу­ках и в пла­тье спус­ка­е­тесь с кру­той лест­ни­цы. Ну признайтесь, ка­ким ви­дом спор­та на­до за­ни­мать­ся, что­бы так вы­гля­деть? — Ни­ка­ким. Ни­ко­гда я спор­том не за­ни­ма­лась, на ди­е­тах не си­де­ла, ни­че­го не де­ла­ла. Я бы­ла очень ти­хая, неза­мет­ная... Та­кой и оста­лось, мне ка­жет­ся. — А от­ку­да же та­кая бод­рость? — Вот зна­е­те, всё идет от го­ло­вы, ко­неч­но. Ес­ли го­ло­ва хо­ро­шо ра­бо­та­ет, то и всё осталь­ное в по­ряд­ке. — То есть у вас го­ло­ва так хо­ро­шо ра­бо­та­ет, по­то­му что вы ак­три­са? — Нет, я ду­маю, это от то­го, что я ста­ла пло­хо слы­шать. На суф­ле­ра по­ла­гать­ся не мо­гу со­вер­шен­но, по­это­му все сло­ва при­хо­дит­ся учить и на­де­ять­ся толь­ко на свою го­ло­ву. Так и тре­ни­ру­юсь. — А прав­да, что вас Ша­ля­пи­ным на­зы­ва­ли? — Ну так я же с дет­ства пе­ла. Пом­ню, чи­щу кар­тош­ку до­ма и пою. При­чем пою не бо­е­во-епи­о­нер­ско­еи не «Эх, хо­ро­шо в стране со­вет­ской жить», а «Тра­ви­а­ту». Мы жи­ли в об­щей квар­ти­ре, там ра­дио с ше­сти утра и до по­лу­но­чи пе­ре­да­ва­ло клас­си­че­скую му­зы­ку, как это ни стран­но. Ия в дет­стве не зна­ла ни од­ной пе­сен­ки дет­ской: од­ни толь­ко арии из опер. — Кто вас впер­вые в те­атр по­вел? — Со­сед­ка по квар­ти­ре. Куль­тур­ная жен­щи­на бы­ла, не вы­дер­жа­ла и ска­за­ла ма­ме, вот, мол, на­до Ве­роч­ку в те­атр. Мне лет семь бы­ло. И ко­гда я ту­да попала —а это был опер­ный те­атр, — сра­зу влю­би­лась.

Во­об­ще-то мне все­гда нра­ви­лось всё кра­си­вое, не знаю, от­ку­да это, се­мья-то про­стая бы­ла... На Мяс­ниц­кой —а я ро­ди­лась там ря­дыш­ком — бы­ло Ча­е­управ­ле­ние. Оно и сей­час со­хра­ни­лось — та­кое зда­ние в ки­тай­ском сти­ле. И ту­да мне очень нра­ви­лось хо­дить. Я все­гда ду­ма­ла, что иду во дво­рец к ки­тай­ско­му им­пе­ра­то­ру.

А уж в опе­ре я бы­ла про­сто по­ра­же­на. Там же всё внут­ри в бар­ха­те, а люст­ра — хру­сталь­ная, а свет гас­нет ме-е-ед­лен­но так, по­сте­пен­но. Ну всё, там я по­ня­ла, что бу­ду ар­тист­кой. — Слы­ша­ла, что в Те­атр са­ти­ры, где вы про­ра­бо­та­ли во­об­ще-то всю жизнь, вы по­па­ли слу­чай­но. — Ну ко­неч­но, прав­да! Я это­го те­ат­ра во­об­ще не зна­ла. Но ме­ня при­гла­си­ли ту­да сра­зу по­сле «Ска­за­ния о зем­ле Си­бир­ской». Глав­ную роль пред­ло­жи­ли, да еще ту, ко­то­рая мне под­хо­ди­ла... Это бы­ло на­столь­ко лест­но, что я, есте­ствен­но, оста­лась. Так в нем жизнь и про­шла. — Вы до­воль­ны сыг­ран­ны­ми ро­ля­ми? — Я же вам го­во­рю, я бы­ла счаст­ли­ва в сво­ем те­ат­ре. И ро­ли у ме­ня бы­ли хо­ро­шие. В «Ре­ви­зо­ре» я иг­ра­ла Ан­ну Ан­дре­ев­ну, в «Во­и­тель­ни­це» Лес­ко­ва — Дом­ну. Вот «Сва­дьбу с при­да­ным» я очень лю­би­ла, по­то­му что ста­вил пье­су ге­ни­аль­ный ре­жис­сер Бо­рис Ра­вен­ских. Мне на­до бы­ло иг­рать бри­га­ди­ра кол­хо­за — Оль­гу Сте­па­нов­ну, и Ра­вен­ских мне мою роль су­мел опо­э­ти­зи­ро­вать: он так хо­ро­шо рас­ска­зы­вал о де­ре­вен­ских чи­стых де­вуш­ках и о том, ка­кая долж­на быть любовь, что эта роль — про­стень­кая, ка­за­лось бы, — глу­бо­ко в ме­ня за­се­ла. И сам спек­такль про­шел 900 раз с неве­ро­ят­ным успе­хом, и лю­би­ли все нас.

В об­щем, не мо­гу ска­зать, что бы­ла недо­воль­на. Для це­лой жиз­ни это, мо­жет быть, не так мно­го, но это бы­ли хо­ро­шие ро­ли.

А меж­ду ни­ми — не та­кие хо­ро­шие. — А это ка­кие нехо­ро­шие? — Бы­ли неин­те­рес­ные ро­ли, осо­бен­но в со­вет­ской драматургии. Наш те­атр — он боль­ше муж­ской, и мно­гие ли­ри­че­ские ге­ро­и­ни, ко­то­рых я иг­ра­ла, бы­ли все­го лишь сю­жет­ны­ми дви­же­ни­я­ми: ка­кие-ни­будь ли­зоч­ки, ма­неч­ки, ко­то­рые уеха­ли, при­е­ха­ли.

Ну, ко­неч­но, мне в мо­ло­до­сти хо­те­лось и Ла­ри­су в «Бес­при­дан­ни­це» иг­рать, и Не­ги­ну в «Та­лан­тах и по­клон­ни­ках». Я да­же ре­пе­ти­ро­ва­ла эту роль для себя по­ти­хонь­ку. Но сей­час огля­ды­ва­юсь на­зад и ду­маю, что всё пра­виль­но. В мо­ло­до­сти я иг­ра­ла те ро­ли, ко­то­рые мне под­хо­ди­ли: та­ких на­ив­ных де­ву­шек, ко­то­рые на что-то на­де­ют­ся, в ко­го-то влюб­ля­ют­ся. — Вы у ме­ня ас­со­ци­и­ру­е­тесь с де­каб­ри­ста­ми. Ко­гда тех со­сла­ли в раз­ные про­вин­ции — они ста­ли под­ни­мать куль­ту­ру в этих угол­ках. Так и вы. Из­за то­го, что у вас не бы­ло же­ла­е­мых ро­лей — по­шли иг­рать в про­вин­цию. — Да, я, на­вер­ное, де­каб­рист. У ме­ня был пе­ри­од без­ро­лья в 1990-е, вер­нее, ро­ли бы­ли, но все ста­рые. Я на­ча­ла бы­ло стра­дать, но недол­го. Пред­при­ня­ла по­пыт­ку иг­рать в дру­гих те­ат­рах.

И так по­лу­чи­лось, что семь очень важ­ных в сво­ей жиз­ни ро­лей я сыг­ра­ла не в сво­ем те­ат­ре. Ра­нев­скую — в Тве­ри, Джен­ни Гер­хардт — в Брян­ске, «Без вины виноватые» — в Ор­ле, а еще и «Стран­ную мис­сис Сэ­видж», и «Блажь» Ост­ров­ско­го, и «Пи­ко­вую да­му»... — И это же не хал­ту­ра бы­ла, не для де­нег... — Нет, ко­неч­но, это не про день­ги со­всем бы­ло, а про бес­ко­рыст­ное же­ла­ние сде­лать то, о чем меч­та­ешь. Я, на­при­мер, Джен­ни Гер­хардт (ге­ро­и­ня од­но­имен­но­го ро­ма­на Те­одо­ра Драй­зе­ра. — «Из­ве­стия» ) ну про­сто меч­та­ла иг­рать. Од­на­ж­ды про­чи­та­ла кни­гу и по­ня­ла — роль для ме­ня: я так же ду­маю, так же чув­ствую. И то­гда взя­ла да и на­пи­са­ла пись­мо в Брянск. И мне взя­ли да и от­ве­ти­ли: «При­ез­жай­те».

В об­щем, я с неко­то­рых пор не по­ни­маю стра­да­ний ак­те­ров, ко­то­рые го­во­рят, что у них нет ро­лей, ко­то­рые они меч­та­ли бы иг­рать. Ро­ли — они все­гда есть. Дру­гое де­ло, что за неко­то­ры­ми нуж­но по­ез­дить. — Вы на сцене ко­ман­ду­е­те? На­вер­ня­ка с вы­со­ты сво­е­го пат­ри­ар­ше­ства стро­и­те ре­жис­се­ров, ак­те­ров. — Ни-ког-да! Я по на­ту­ре несме­лый че­ло­век, со­ве­тов да­вать не мо­гу и не бе­русь. В мо­ло­до­сти боль­ше лю­би­ла XIX век, чув­ство­ва­ла ге­ро­инь, о них меч­та­ла, и это вли­я­ло на мой об­лик и внут­рен­ний мир. По­это­му я не по­хо­жа на со­вре­мен­ные иде­а­лы. Бой­цов­ские иде­а­лы. Я не бо­ец, со­вер­шен­но. — А лег­ко ли жить сей­час че­ло­ве­ку из XIX ве­ка? — Мне пре­крас­но. Я на­столь­ко об­лас­ка­на жиз­нью и людь­ми, что мне ка­жет­ся, у ме­ня ан­гел­хра­ни­тель есть очень силь­ный. Он, на­вер­ное, по­ду­мал: а, вот она для себя са­ма всё рав­но ни­че­го не сде­ла­ет, дай-ка я ей по­мо­гу... — Ну то есть ваш ре­цепт сча­стья — это сми­ре­ние, тер­пе­ние и уме­ние по­ло­жить­ся на сво­е­го ан­ге­ла-хра­ни­те­ля? — Мо­жет, это и мой ре­цепт сча­стья, но я его никому со­ве­то­вать не бу­ду. По­то­му что нель­зя та­ких ре­цеп­тов да­вать. Каж­до­му свое. Вот пред­ставь­те, вы, на­при­мер, че­ло­век с ха­рак­те­ром Оли Аро­се­вой. А тут я та­кая вам го­во­рю: си­ди, мол­чи, тер­пи... И что? Вы ме­ня по­слу­ша­е­тесь? Вы, на­вер­ное, ска­же­те: вот ты си­ди и тер­пи, а я пой­ду по­во­юю. Не бе­русь со­ве­то­вать. — Ве­ра Кузь­ми­нич­на, ска­жи­те, толь­ко чест­но, вам жизнь ру­ти­ной не ка­жет­ся? Ведь всё од­но и то же, да еще столь­ко­то лет. — Ну не-е-ет... Жизнь ин­те­рес­на! Вы зна­е­те, для сво­е­го воз­рас­та я нескуч­но жи­ву. Я же вам ска­за­ла, я несо­вре­мен­ный че­ло­век, я че­ло­век ро­ман­ти­че­ский. Мне всё нра­вит­ся, люб­лю и вес­ну, и зи­му, и осень, и пу­те­ше­ство­вать. — Ме­ня все­гда ин­те­ре­со­ва­ло, что де­ла­ют ак­три­сы по­сле ра­бо­ты. Ну не се­ри­а­лы же смот­рят по телевизору... — От­че­го же, смот­рят ино­гда. Я, на­при­мер, смот­рю. Ино­гда не тош­нит да­же... По­то­му что я ста­ра­юсь смот­реть клас­си­ку. Мне нра­ви­лось, как Хо­ти­нен­ко снял До­сто­ев­ско­го. «Ма­сте­ра и Мар­га­ри­ту» то­же смот­ре­ла, но не бы­ла в вос­тор­ге.

А еще — люб­лю смот­реть спек­так­ли. Обыч­но ак­те­ры ма­ло смот­рят, бо­ят­ся че­го, что ли... А я люб­лю. Смот­ре­ла «От­цы и сы­но­вья» по Тур­ге­не­ву в фи­ли­а­ле Те­ат­ра Ма­я­ков­ско­го. Смот­ре­ла спек­так­ли, где не раз­го­ва­ри­ва­ют, а тан­цу­ют: «Отел­ло» в Вах­тан­гов­ском, «Да­му с ка­ме­ли­я­ми» в Ка­мер­ном... — Чи­та­е­те? — Да, но мед­лен­но. Зна­е­те, пью по ка­пель­кам. Я очень люб­лю То­ка­ре­ву. Ка­кая ум­ная, как точ­но чув­ству­ет жизнь и жен­ские судь­бы. Сей­час чи­таю Еле­ну Образ­цо­ву. Жур­на­лы чи­таю. Вдруг про­чла, что Фи­дель Каст­ро, ока­зы­ва­ет­ся, был влюб­лен и в него бы­ла влюб­ле­на пре­лест­ная жен­щи­на. В наше-то вре­мя ду­ма­ли, что Каст­ро — мо­ну­мент, а ока­зы­ва­ет­ся... — И что, да­же де­прес­сии у вас не бы­ва­ет? — Де­прес­сия? А что это? Я не знаю та­ко­го. У ме­ня мо­мен­ты боль­шой пе­ча­ли — бы­ва­ют. На­при­мер, муж мой дол­го бо­лел, мне бы­ло его бе­зум­но жал­ко. Мы про­жи­ли 60 лет вме­сте... У него фа­ми­лия Уша­ков, я его «уш­ко» зва­ла, он ме­ня — «ку­зя». Но я не впа­да­ла в депрессию, а ста­ра­лась его раз­ве­се­лить. Ко­гда по­мо­га­ешь — это ведь то­же при­но­сит по­ло­жи­тель­ные эмо­ции.

Так что пе­ча­лить­ся я мо­гу, а сло­ва «де­прес­сия» не знаю. А ко­гда мне го­во­рят, что я при­лич­но вы­гля­жу, я счи­таю, что это из­за люб­ви. Ес­ли те­бя кто-то лю­бил — на­до быть до­стой­ной этой люб­ви. По по­ступ­кам, по взгля­дам, по внеш­но­сти. — В спек­так­ле «Ро­ко­вое вле­че­ние», где вы иг­ра­е­те сей­час, рас­ска­зы­ва­ет­ся о люб­ви зре­лой жен­щи­ны и мо­ло­до­го че­ло­ве­ка... — Это моя по­след­няя роль. Моя ге­ро­и­ня не по­ни­ма­ет, что это глу­пость. Она при­вык­ла чув­ство­вать себя пре­крас­ной и не по­ни­ма­ет, что это не так. По­это­му ее мож­но осуж­дать, но я не осуж­даю, ведь то, что она так об­ма­ны­ва­ет­ся, — это не грех, а боль. Мо­жет быть, это глу­по, но это по­нят­но. — Оправ­дать мож­но всё? — Нет, на­вер­ное, не всё. Но со­вер­шить то, что не по­ло­же­но, мо­жет каж­дый. И ес­ли эта жен­щи­на по­лю­би­ла, то она не счи­та­ет, что ви­но­ва­та. — А сей­час ваше серд­це от­кры­то для люб­ви? — Нет, нет. Мне мно­го лет. Я сей­час люб­лю, но по-дру­го­му. По­то­му что любовь име­ет воз­раст. В сво­ем воз­расте я мо­гу лю­бить из­да­ли, при­зна­вая ду­хов­ное пре­вос­ход­ство че­ло­ве­ка. Я не при­ду к нему по­бол­тать, но бу­ду лю­бить и обе­ре­гать его внут­рен­нее. Я, на­при­мер, счи­таю, что наш Александр Ана­то­лье­вич Шир­виндт ред­кий че­ло­век, я его то­же люб­лю, но на рас­сто­я­нии: здрав­ствуй­те, Александр Ана­то­лье­вич. — Ну ес­ли не о люб­ви, то о лю­би­мых ак­те­рах мо­же­те рас­ска­зать? — Я при­знаю та­лант. Не мо­гу ска­зать, что у ме­ня есть лю­би­мые, но та­лант­ли­вых я на­звать мо­гу. И Гаф­та люб­лю, и Шир­виндта, Ан­дрю­шу лю­би­ла Ми­ро­но­ва. Же­ню те­перь Ми­ро­но­ва люб­лю.

— Се­ре­жу? — Без­ру­ко­ва, что ли? Ну да, в об­щем, да. Он та­лант­ли­вый.

— Ал­лу Де­ми­до­ву? — Она чу­дес­но чи­та­ет, но я ее ма­ло знаю. Пом­ню, мы од­на­ж­ды еха­ли с ней то ли в Поль­шу, то ли в Бол­га­рию. Нас по­се­ли­ли в од­ной квар­ти­ре, и она мне стро­го так ска­за­ла: «Глав­ное, что я не люб­лю, это бол­тов­ню. По­это­му зав­тра­кай­те без ме­ня, обе­дай­те без ме­ня и во­об­ще счи­тай­те, что ме­ня нет». Я го­во­рю: «Хо­ро­шо». Так мы и про­жи­ли. — Как с де­воч­кой она с ва­ми. — Ну и лад­но. Я не оби­де­лась. Она мне чест­но ска­за­ла. Я это ува­жаю. — А че­го не ува­жа­е­те? — За­сто­лье, еду бес­ко­неч­ную, вы­пив­ку. На бан­ке­ты я на ми­нут­ку при­хо­жу, го­во­рю: «По­здрав­ляю» и сра­зу ухо­жу. Вот и юби­леи все ста­ра­лась за­мять. — Вы го­во­ри­ли, что вы оди­но­кий че­ло­век. — Услов­но оди­но­кий. У ме­ня есть дру­зья, но нет ком­па­нии. Нет за­сто­лий. А так — дру­жу аб­со­лют­но со все­ми в на­шем те­ат­ре. Ес­ли есть воз­мож­ность по­бол­тать перед спек­так­лем или во вре­мя ре­пе­ти­ций, то я с ра­до­стью. Но со­вер­шен­но не знаю, кто на ком же­нат, у ко­го ка­кие де­ти. Ме­ня бы­то­вая сто­ро­на не при­вле­ка­ет, по­это­му сплет­ни­чать со мной бес­по­лез­но. Но о те­ат­ре по­го­во­рить все­гда люб­лю.

К то­му же — нет, я не оди­но­кий че­ло­век. 25 лет на­зад в мо­ей жиз­ни по­яви­лась Да­ша, моя крест­ни­ца. А те­перь — и Да­ши­на дочь, по­лу­ча­ет­ся, моя внуч­ка. Со­вер­шен­но волшебная де­воч­ка. Она мне зво­нит но­чью и го­во­рит: «Ба­буш­ка, я те­бя люб­лю. Я те­бя мил­ли­он раз це­лую». А я от­ве­чаю: «А я те­бя — два мил­ли­о­на»... — Вас не пу­га­ет циф­ра 90? — Рань­ше — пу­га­ла. Я все­гда недо­уме­ва­ла: чем вот эти де­душ­ки и ба­буш­ки могут жить? Мо­жет, вну­ка­ми? Но это же непол­но­цен­но! А по­том — ни­че­го, при­вык­ла. Так как у ме­ня, кро­ме те­ат­ра, ни­че­го нет, то я как жи­ла, так и жи­ву. Про­фес­сия твор­че­ская, она всю жизнь как ко­ло­коль­чик, ко­то­рый го­во­рит: вот это хо­ро­шо, это ин­те­рес­но, вот это рас­ска­жи. — Но ведь и те­атр ме­ня­ет­ся? — К со­жа­ле­нию... Очень по­ни­зи­лись вку­сы в куль­ту­ре в на­шей стране. Сей­час лю­ди не спо­соб­ны со­сре­до­то­чить­ся на ду­ше. Им хо­чет­ся сию­ми­нут­но­го: от­дох­нуть, по­хо­хо­тать и за­быть. И это — пу­сто­та. А на­сто­я­щий те­атр — он не мо­жет быть про пу­сто­ту. Он, на­обо­рот, про богатство, ко­то­рое мо­жет быть в ду­ше че­ло­ве­че­ской. По край­ней ме­ре я бы хо­те­ла, что­бы это бы­ло так.

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.