«Опа­са­юсь жить в России под сво­ей фа­ми­ли­ей»

Izvestia - - КУЛЬТУРА -

38-лет­ний бри­та­нец ГА­Б­РИ­ЭЛЬ ПРО­КО­ФЬЕВ при­ле­тел на пре­мье­ру сво­е­го Пер­во­го ви­о­лон­чель­но­го кон­цер­та в Боль­шом за­ле Пе­тер­бург­ской фи­лар­мо­нии, где неко­гда иг­рал его ве­ли­кий дед, Сер­гей Сер­ге­е­вич Про­ко­фьев. Наслед­ник со­вет­ско­го клас­си­ка от­ве­тил на во­про­сы кор­ре­спон­ден­та «Из­ве­стий» Яро­сла­ва Ти­мо­фе­е­ва. — Вы ведь уже бы­ва­ли в России? — Пер­вый раз я при­е­хал сю­да в пя­ти­лет­нем воз­расте, но по­чти ни­че­го не за­пом­нил. За­то о ви­зи­те 2001 го­да у ме­ня со­хра­ни­лись яр­кие вос­по­ми­на­ния. А пол­то­ра го­да на­зад я впер­вые пред­ста­вил в России свою му­зы­ку — это слу­чи­лось в Мос­ков­ской кон­сер­ва­то­рии на фе­сти­ва­ле Viva Cello. — По­де­ли­тесь, по­жа­луй­ста, сво­и­ми впе­чат­ле­ни­я­ми от России об­раз­ца 2001 и 2013 го­дов. — В 2001-м я за­стал ко­нец той вол­ны мас­штаб­ных из­ме­не­ний, ко­гда всё еще чув­ство­ва­лись впе­чат­ляв­шие ме­ня оп­ти­мизм и эн­ту­зи­азм. Три го­да на­зад я при­ез­жал на вы­став­ку кар­тин мо­е­го от­ца, Оле­га Про­ко­фье­ва, в Тре­тья­ков­ской га­ле­рее. Сра­зу же за­ме­тил, что лю­ди слег­ка уста­лые и по­те­рян­ные. С дру­гой сто­ро­ны, я за­ме­тил, что на­род стал обес­пе­чен­нее, а стра­на — бо­га­че. И у вас по­преж­не­му пре­крас­но под­дер­жи­ва­ют куль­ту­ру. Я ви­дел Ма­ри­ин­ку-2, был в Пе­тер­бург­ской фи­лар­мо­нии: всё в от­лич­ном со­сто­я­нии и здо­ро­во ор­га­ни­зо- ва­но. Куль­тур­ная жизнь очень яр­кая. Прав­да, я об­на­ру­жил здесь ту же про­бле­му, что и у нас в Ве­ли­ко­бри­та­нии — со­вре­мен­ную му­зы­ку иг­ра­ют очень ма­ло. — Сей­час вы слег­ка вос­пол­ни­ли де­фи­цит Пер­вым кон­цер­том для ви­о­лон­че­ли с ор­кест­ром. — Я на­пи­сал его спе­ци­аль­но для ви­о­лон­че­ли­ста Алек­сандра Ивашкина и для ны­неш­не­го ве­че­ра. В кон­цер­те три ча­сти, для­щи­е­ся в об­щей слож­но­сти 22 ми­ну­ты. — Это бо­лее академический опус, неже­ли преж­няя ва­ша му­зы­ка? — Я все­гда ори­ен­ти­ру­юсь на фор­мы клас­си­че­ской му­зы­ки. Мой под­ход — со­еди­нять ака­де­ми­че­скую тра­ди­цию с те­ми зву­ка­ми, ко­то­рые я слы­шу во­круг, с на­род­ной му­зы­кой мо­е­го вре­ме­ни. А мой фольк­лор — это хи­п­хоп, тех­но, элек­тро­му­зы­ка. В ви­о­лон­чель­ном кон­цер­те есть и клас­си­че­ски ори­ен­ти­ро­ван­ная ли­ри­ка, и со­вре­мен­ные син­ко­пи­ро­ван­ные рит­мы. — Как вы при­шли к му­зы­ке? — Про­ко­фьев­ское на­сле­дие сыг­ра­ло тут неожи­дан­ную роль. Де­ло в том, что мой отец был ху­дож­ни­ком и скуль­пто­ром: он все­гда ощу­щал, что на­хо­дит­ся в те­ни ве­ли­ко­го пред­ка и пре­крас­но по­ни­мал все тя­го­ты но­ше­ния зна­ме­ни­той фа­ми­лии. По­это­му он и моя ма­ма ре­ши­ли не при­нуж­дать де­тей к за­ня­ти­ям му­зы­кой. Они вос­пи­ты­ва­ли нас ли­бе­раль­но, рас­счи­ты­вая, что мы вы­бе­рем свой путь есте­ствен­ным об­ра­зом. В дет­стве я иг­рал на пи­а­ни­но, но мой пер­вый ком­по­зи­тор­ский опыт был свя­зан с со­чи­не­ни­ем по­п­со­вых пе­сен на па­ру со школь­ным дру­гом. Мне бы­ло 10 лет. Ти­ней­дже­ром я пел и иг­рал в поп-груп­пе. Имен­но там я от­крыл сча­стье ком­по­зи­тор­ско­го ре­мес­ла, осо­знал, что это са­мая по­тря­са­ю­щая вещь, ко­то­рой я мо­гу за­ни­мать­ся: в первую се­кун­ду ни­че­го нет, и вдруг че­рез мгно­ве­ние во мне зву­чит ме­ло­дия.

В те же го­ды я со­чи­нил несколь­ко ака­де­ми­че­ских ком­по­зи­ций, ко­то­рые име­ли успех. То­гда я ре­шил пой­ти в уни­вер­си­тет на фи­ло­со­фию и клас­си­че­скую му­зы­ку, а по­том по­лу­чил ди­плом по ком­по­зи­ции. Двой­ная жизнь про­дол­жа­лась дол­го, но в ито­ге я от­да­лил­ся от клуб­ной, элек­тро­му­зы­ки, хип-хо­па и со­сре­до­то­чил­ся на му­зы­ке ака­де­ми­че­ской. — В России есть из­вест­ный му­зы­кант и фи­ло­соф Вла­ди­мир Мартынов, ко­то­рый ви­дит бу­ду­щее му­зы­ки в ко­опе­ра­ции ком­по­зи­то­ров с ди­дже­я­ми. Это ведь вам близ­ко? — Ко­неч­но, я да­же на­пи­сал кон­церт для ди­джея с ор­кест­ром, оста­вив со­ли­сту про­стран­ство для им­про­ви­за­ции. Но ес­ли вы хо­ти­те со­здать му­зы­ку круп­ной фор­мы и со­от­вет­ству­ю­щей глу­би­ны, бы­ва­ет труд­но по­ло­жить­ся на со­труд­ни­че­ство с им­про­ви­за­то­ром — ведь им­про­ви­за­то­ры так или ина­че поль­зу­ют­ся од­ни­ми и те­ми же фор­му­ла­ми. Все-та­ки я счи­таю, что в неко­то­рых слу­ча­ях необ­хо­дим один ком­по­зи­тор, от­ве­ча­ю­щий за весь проект.

Дру­гое де­ло, что на­чи­ная с Бет­хо­ве­на ком­по­зи­то­ров при­ня­то вос­при­ни­мать как бо­гов. Все, что они пи­шут, — ше­дев­ры. Мо­жет, мои сло­ва ко­го-то трав­ми­ру­ют, но сей­час та­кой под­ход про­бле­ма­ти­чен. Ком­по­зи­то­ры при­вык­ли, что вся­кая их при­хоть долж­на быть удо­вле­тво­ре­на, и пи­шут му­зы­ку, ко­то­рую со­вер­шен­но невоз­мож­но сыг­рать. Я хо­чу, что­бы ис­пол­ни­те­ли чув­ство­ва­ли се­бя ча­стью му­зы­ки, а не ма­ши­на­ми для ее вос­про­из­ве­де­ния. По­жа­луй, нам сто­ит вер­нуть­ся на­зад, к вы­ра­зи­тель­но­сти, к эмо­ци­ям и не за­цик­ли­вать­ся на ака­де­миз­ме. — Ро­ди­те­ли на­зва­ли вас имен­но Га­б­ри­элем или Гав­ри­и­лом, по-русски? — Га­б­ри­элем. Ско­рее все­го ме­ня на­зва­ли в честь ча­сов­ни свя­то­го Га­б­ри­э­ля в Кен­тер­бе­рий­ском со­бо­ре. Но и вер­сия «Гав­ри­ил» мне нра­вит­ся. — Нет ли у вас же­ла­ния вы­учить рус­ский язык? — Очень хо­чу го­во­рить по­рус­ски и со­жа­лею, что до сих пор не мо­гу это­го де­лать. Зву­ча­ние рус­ско­го мне хо­ро­шо зна­ко­мо, по­сколь­ку я ча­сто слы­шал речь от­ца, но он ни­ко­гда не го­во­рил по-русски со сво­и­ми детьми. — По­че­му? — Труд­но ска­зать. Он ведь пи­сал сти­хи по-русски, не­ко­то­рые из них про­зву­ча­ли на на­шем кон­цер­те. На­вер­ное, де­ло в том, что он эми­гри­ро­вал в Ан­глию в ужас­ных об­сто­я­тель­ствах. Отец хо­тел же­нить­ся на ан­гли­чан­ке, но из-за хо­лод­ной вой­ны со­вет­ские вла­сти не да­ва­ли ему раз­ре­ше­ния на брак в те­че­ние ше­сти или се­ми лет. Че­рез год по­сле то­го, как они на­ко­нец же­ни­лись, его су­пру­га умер­ла. В та­ком ужас­ном со­сто­я­нии он уехал в Ан­глию. Отец не мог вер­нуть­ся в Рос­сию — его бы аре­сто­ва­ли за неза­кон­ный выезд — и был уве­рен, что его де­ти ни­ко­гда ту­да не вер­нут­ся. За­чем учить их язы­ку, ко­то­рый ни­ко­гда не при­го­дит­ся?

А мо­жет, де­ло еще и в том, что от­цы — не очень хо­ро­шие учителя язы­ков. Неда­ром в ан­глий­ском «род­ной язык» — это mother tongue. — Ваш дед пе­ре­ехал в Рос­сию по­сле дол­гих лет жиз­ни на За­па­де. Не вле­чет ли вас та­кая судь­ба? — Ду­маю, что Рос­сия мо­жет быть вдох­нов­ля­ю­щим ме­стом для ра­бо­ты... — Вы мо­же­те го­во­рить пря­мо. — Хо­ро­шо, тут есть «за» и «про­тив». С од­ной сто­ро­ны, жить в России, мо­жет быть, здо­ро­во, по­то­му что уро­вень му­зы­каль­ной куль­ту­ры здесь очень вы­сок. На днях пе­тер­бург­ские сту­ден­ты ис­пол­ня­ли мой струн­ный квартет и жут­ко из­ви­ня­лись: «Мы не го­то­вы, иг­ра­ем пло­хо, про­сти­те». Но да­же на ре­пе­ти­ции квартет зву­чал луч­ше, чем в дру­гих стра­нах — на кон­цер­тах! Се­рьез­ный под­ход к му­зы­ке мне очень по ду­ше, и, воз­мож­но, в России я до­бил­ся бы боль­ше­го при­зна­ния. С дру­гой сто­ро­ны, я опа­са­юсь жить здесь под сво­ей фа­ми­ли­ей, ведь мой дед из­ве­стен каж­до­му. Я очень пе­ре­жи­ваю по по­во­ду срав­не­ний с ним, это да­вит на ме­ня в работе. В Ан­глии я не на­столь­ко в те­ни де­да — там мно­гие лю­ди о нем не слы­ша­ли.

Кста­ти, преж­де чем вер­нуть­ся в Рос­сию, де­душ­ка пред­при­нял несколь­ко проб­ных ви­зи­тов. Мне нуж­но сде­лать то же са­мое. — Ваш де­душ­ка лю­бил прой­тись по ста­лин­ской Москве в жел­тых бо­тин­ках, в до­ро­гом фран­цуз­ском гал­сту­ке. Вы то­же нерав­но­душ­ны к одеж­де? — Дед об­ла­дал по­тря­са­ю­щей са­мо­уве­рен­но­стью. Я несколь­ко бо­лее скро­мен. Пы­та­юсь хо­ро­шо оде­вать­ся, но у ме­ня нет стра­с­ти к шо­пин­гу. Ес­ли ста­ну бо­лее пуб­лич­ным че­ло­ве­ком, то­гда, по­жа­луй, нач­ну де­лать сво­ей одеж­дой бо­лее яр­кие за­яв­ле­ния.

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.