Мно­го жиз­ней и смерть глав­но­го ше­сти­де­сят­ни­ка

Izvestia - - ПЕРВАЯ СТРАНИЦА - Вик­тор Еро­фе­ев

Пи­са­тель Вик­тор Еро­фе­ев — о мно­го­ли­ко­сти Ев­ге­ния Ев­ту­шен­ко

Мно­гие, очень мно­гие, ия в том чис­ле, дав­но по­хо­ро­ни­ли Ев­ге­ния Ев­ту­шен­ко как по­эта. Ка­за­лось бы, он весь остал­ся где-то там, в про­шлом. Это без­дар­ное от­но­ше­ние к сущ­но­сти твор­че­ства. Но вне­зап­но его смерть вер­ну­ла нам его жи­вым, та­ким жи­вым, ко­то­рый бу­дет жить дол­го, мо­жет быть — все­гда.

По­эт име­ет пра­во на всё. Это не при­зна­ние по­э­ти­че­ской все­доз­во­лен­но­сти, а все­го лишь по­ис­ки ис­точ­ни­ка по­э­ти­че­ско­го вдох­но­ве­ния. В Рос­сии эти по­ис­ки без­гра­нич­ны. Об этом он ска­зал свои глав­ные сло­ва. Они пре­вра­ти­лись в ман­тру: «По­эт в Рос­сии боль­ше, чем по­эт».

Та­кое мо­жет ска­зать толь­ко тот, кто про­жил в рус­ской по­э­зии мно­го жиз­ней и кто при этом остал­ся ве­рен се­бе.

Ро­див­ший­ся в ма­лень­ком си­бир­ском по­сел­ке Зи­ма, Ев­ту­шен­ко об­ла­дал энер­ги­ей, рав­ной та­ко­му мощ­но­му ме­га­по­ли­су, как Москва или НьюЙорк. Его энер­гия сби­ва­ла с тол­ку ма­ло­по­движ­ных лю­дей. Его по­э­зия ста­ла взры­вом этой энер­гии. Взры­вом, ко­то­рый услы­ша­ли во всем ми­ре.

Он — наш глав­ный ше­сти­де­сят­ник. Осталь­ные рав­ня­лись на него, об­го­няя, от­тал­ки­ва­ясь, сто­ро­нясь, бо­го­тво­ря или нена­ви­дя. Но имен­но он за­дал дви­же­ние по­ли­ти­че­ской от­те­пе­ли. Он сде­лал все, что­бы пре­вра­тить ее в вес­ну.

Но как «сде­лать» вес­ну? Как рас­то­пить серд­ца на­ших со­оте­че­ствен­ни­ков, про­шед­ших че­рез ужа­сы сво­их жиз­ней? Ев­ту­шен­ко об­на­ру­жил в се­бе та­лант ли­ри­ка. Он раз­мо­ро­зил лю­дей, пер­вым по­сле смер­ти Ста­ли­на за­го­во­рив в по­э­зии о люб­ви. Ис­кренне, про­сто, про­ник­но­вен­но.

Я пом­ню этот си­ний то­мик его сти­хов. За­чи­тан­ный мною еще в шко­ле до дыр. Ка­те­хи­зис вес­ны. Он спра­вил­ся со сво­ей за­да­чей. Он на­кло­нил­ся и, как ко­гда-то со­ве­то­вал Пастер­нак, на­шел в тра­ве свою по­э­ти­че­скую ин­то­на­цию. То­гда это вы­гля­де­ло по­э­ти­че­ским от­кры­ти­ем.

Та­кое от­кры­тие ста­ло его пер­вой жиз­нью. Это бы­ла жизнь ли­ри­че­ских сти­хов, по­мно­жен­ная на ку­чу влюб­лен­но­стей, на чрез­вы­чай­ную лю­бовь к Бел­ле Ах­ма­ду­ли­ной, на страсть к са­мо­му се­бе с аро­мат­ной до­бав­кой скан­да­лов, пест­рых одежд и мо­ло­до­го тще­сла­вия. Он был вез­де са­мым мо­ло­дым: и в Со­ю­зе пи­са­те­лей, и как кан­ди­дат на Но­бе­лев­скую пре­мию. Он упи­вал­ся со­бой. Но все лиш­нее, недо­стой­ное то­ну­ло в ве­сен­нем обо­жа­нии его как по­эта.

Лю­бовь не спра­ви­лась с си­сте­мой. Он встре­тил свою вто­рую жизнь воль­но­дум­цем, чуть ли не дис­си­ден­том. Она при­шла к нему вме­сте с пу­те­ше­стви­я­ми по ми­ру. Он от­крыл стра­ны, не по­хо­жие на ста­ре­ю­щий ком­му­низм. Он от­крыл па­риж­ские ба­за­ры. Он да­же встре­тил Хе­мин­гу­эя в ко­пен­га­ген­ском аэро­пор­ту. Или по­хо­же­го на него. Во вся­ком слу­чае, он по­нял, что су­ще­ству­ют дру­гие из­ме­ре­ния сво­бо­ды. То­гда для него от­кры­лась боль­шая тема: как вы­ле­чить на­шу Ис­то­рию? На этот во­прос он от­клик­нул­ся сво­им ге­ни­аль­ным сти­хо­тво­ре­ни­ем «Ба­бий Яр». Я ду­маю, это — его Эве­рест. И хо­тя Ев­ту­шен­ко не со­здал нечто по­хо­жее на по­э­ти­че­скую лест­ни­цу Ма­я­ков­ско­го, об­раз­ность Ман­дель­шта­ма, все­лен­ский аб­сурд Харм­са, он имен­но сво­ей ис­крен­но­стью про­бил­ся к сво­е­му Эве­ре­сту. И на эту ис­крен­ность на­пи­сал му­зы­ку к «Ба­бье­му Яру» Шо­ста­ко­вич. И за нее пострадал глав­ный ре­дак­тор « Ли­те­ра­тур­ной га­зе­ты» Ва­ле­рий Ко­со­ла­пов, ко­то­рый на­пе­ча­тал «Ба­бий Яр» (его за это вы­гна­ли с ра­бо­ты).

Я по­зна­ко­мил­ся с Ев­ту­шен­ко в се­ре­дине 1960-х. Мне бы­ло 17 лет. Я был сту­ден­том фил­фа­ка МГУ и безум­ным обо­жа­те­лем по­эта. Я при­шел к нему в го­сти: он про­чи­тал мою кур­со­вую ра­бо­ту о нео­ло­гиз­мах Хлеб­ни­ко­ва и при­звал к се­бе. Я ждал око­ло по­лу­ча­са в при­хо­жей, по­ка он учил ис­пан­ский с ка­ким-то ку­бин­цем. Раз­дал­ся зво­нок. Во­шли Брод­ский и Ак­се­нов. Стран­но, что я не упал в об­мо­рок от сча­стья. Ев­ту­шен­ко ска­зал, по­ка­зав на ме­ня: «Это ге­ни­аль­ный ис­сле­до­ва­тель Хлеб­ни­ко­ва». Все за­мол­ча­ли. Это был еще один по­вод для счаст­ли­во­го об­мо­ро­ка. Бла­го­да­ря Ев­ту­шен­ко я стал «сво­им» — и за этот толь­ко один немыс­ли­мо щед­рый жест, от­крыв­ший мне жизнь, я уве­рен, что Ев­ту­шен­ко до­сто­ин рай­ских кущ.

Тре­тья жизнь Ев­ту­шен­ко сло­жи­лась из ком­про­мис­сов. Же­ла­ние по­эта ез­дить по ми­ру, встречать зна­ме­ни­то­стей и ца­рить в по­э­зии в Со­вет­ском Со­ю­зе сто­и­ло нема­лых за­трат лич­ной сво­бо­ды. Он уже в «Брат­ской ГЭС» (1965) стал по­ти­хонь­ку кри­вить ду­шой, хо­тя де­лал вид, что у него ду­ша ре­во­лю­ци­о­не­ра но­во­го ле­нин­ско­го при­зы­ва. Мо­е­му по­ко­ле­нию это ка­за­лось неубе­ди­тель­ным. В ко­неч­ном сче­те, ко­гда мы с Ак­се­но­вым со­став­ля­ли в 1978 го­ду непод­цен­зур­ный аль­ма­нах «Мет­ро­поль», мы не при­гла­си­ли по­эта участ­во­вать в нем — нам по­ка­за­лось, что он за­иг­рал­ся.

Чет­вер­тая жизнь Ев­ту­шен­ко при­ве­ла нас к столк­но­ве­нию. Во вре­ме­на пе­ре­строй­ки он на­пи­сал об­шир­ную ав­то­био­гра­фию. Ес­ли пер­вая, пред­ва­ри­тель­ная, ав­то­био­гра­фия на­ча­ла 1960-х го­дов, опуб­ли­ко­ван­ная во Фран­ции, по­ка­за­лась мне ли­те­ра­тур­ной бом­бой, то это бы­ло стран­ное са­мо­оправ­да­ние сво­их ком­про­мис­сов. Вре­мя бы­ло сво­бод­ное, сво­бод­нее, чем сам Ев­ту­шен­ко: я на­пи­сал рез­кую ре­цен­зию. На­ше об­ще­ние за­кон­чи­лось. А по­том он уехал со­всем в дру­гую жизнь, в США.

Я пре­кло­ня­юсь пе­ред его му­же­ством: он смог оси­лить невоз­мож­ные бо­лез­ни. Я с боль­шим ува­же­ни­ем от­но­шусь к его жене, ко­то­рая все эти по­след­ние го­ды по­мо­га­ла ему пре­одо­ле­вать невзго­ды ста­ро­сти. Он не по­те­рял свою по­тря­са­ю­щую энер­гию. Она чув­ство­ва­лась да­же на рас­сто­я­нии.

Ев­ту­шен­ко оста­нет­ся для всех нас боль­шим по­этом вес­ны, ко­то­рой не слу­чи­лось, но ко­то­рую мы пе­ре­жи­ли в серд­це, по­то­му что имен­но он рас­то­пил серд­ца на­ше­го по­ко­ле­ния. Без него мы бы­ли бы ины­ми, ско­рее все­го, ни­ка­ки­ми. Мы не долж­ны это­го за­бы­вать в лю­бых по­год­ных усло­ви­ях. Вме­сте с ним — веч­но мо­ло­дым — по­ста­ра­ем­ся жить на­деж­дой.

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.