Ра­бо­чие Как устро­ен го­род. Про­ект

РА­БО­ЧИЕ

Kommersant Weekend - - Содержание - Гри­го­рия Ре­взи­на

Вре­мя от вре­ме­ни за­щит­ни­ки ис­то­ри­че­ско­го на­сле­дия пы­та­ют­ся со­хра­нить ра­бо­чие квар­та­лы 1920-х. Это не то что­бы невоз­мож­но, но труд­но. Ка­че­ство жи­лья спор­но, ка­че­ство стро­и­тель­ства остав­ля­ет же­лать луч­ше­го, оста­ют­ся ка­че­ства про­ек­та. Тут есть что ска­зать в поль­зу со­хра­не­ния. Но что ин­те­рес­но: ни­ко­му не при­хо­дит в го­ло­ву до­ка­зы­вать их цен­ность с по­зи­ций бес­смерт­ной ис­то­рии ра­бо­чих, их бы­та, их по­все­днев­но­сти. Ка­че­ства дизайна — да, исто­рия жиз­ни — нет. Мы со­хра­ня­ем ис­то­ри­че­ские ма­га­зи­ны, древ­ние хра­мы, двор­цы — но не ра­бо­чие квар­та­лы.

То же ка­са­ет­ся и фаб­рик. Фаб­ри­ки — это что- то сред­нее меж­ду зда­ни­я­ми и стан­ка­ми, и да­же боль­ше сдви­ну­ты в сто­ро­ну стан­ков, ин­стру­мен­тов. Как ин­стру­мент они те­ря­ют цен­ность по­сле то­го, как про­из­вод­ство уста­ре­ло. Ко­неч­но, ес­ли на фа­са­де есть эле­мен­ты неорус­ско­го сти­ля или неого­ти­ки, их мож­но за­щи­щать, но обыч­но пром­зо­ны с уста­рев­шим про­из­вод­ством пре­вра­ща­ют­ся в го­род­ские свал­ки, с ко­то­ры­ми ни­кто не зна­ет, что де­лать, по­ка не при­дет вре­мя за­чи­стить тер­ри­то­рию и по­стро­ить все с ну­ля.

Как вы­гля­дит го­род ра­бо­чих в ис­то­рии? Это уди­ви­тель­но, но ни­как. Го­род пря­чет ра­бо­чих. Ес­ли мы име­ем де­ло с тра­ди­ци­он­ным ев­ро­пей­ским го­ро­дом, то ма­стер­ские рас­по­ла­га­ют­ся на за­дах длин­ных участ­ков, а на ули­цу они вы­хо­дят лав­ка­ми — тор­гов­лей. Ес­ли с тра­ди­ци­он­ным во­сточ­ным го­ро­дом, то это ба­зар, где ре­мес­лен­ни­ки пря­чут­ся в глу­бине квар­та­лов, окру­жен­ных лав­ка­ми со всех сто­рон. Нам труд­но ска­зать, как вы­гля­де­ли квар­та­лы чом­пи в ре­нес­санс­ной Фло­рен­ции, ре­мес­лен­ные квар­та­лы сред­не­ве­ко­во­го Па­ри­жа, ра­бо­чие квар­та­лы Лон­до­на. Они не со­хра­ни­лись, их снес­ли, и на их ме­сте вы­рос­ли но­вые го­ро­да. И са­мо то, что они не со­хра­ни­лись — по­гиб­ли в чу­му, сго­ре­ли в Ве­ли­ком лон­дон­ском по­жа­ре, сне­се­ны ба­ро­ном Осма­ном, ма­ло ли что слу­ча­лось,— ука­зы­ва­ет на то, что го­род не ви­дел в них цен­но­сти. Их не за­щи­ща­ли и не вос­ста­нав­ли­ва­ли, это бы­ли внут­рен­но­сти, из­нан­ка, ис­под­нее го­ро­да.

Здесь есть нечто об­щее с ин­ду­стри­аль­ным до­мо­стро­е­ни­ем. Ну вот пя­ти­этаж­ки — их сно­сят так, буд­то их не бы­ло ни­ко­гда. Не оста­ет­ся не толь­ко до­мов — да­же их мест не оста­ет­ся. Ме­ня­ет­ся сет­ка улиц, тип до­ма, на­зна­че­ние тер­ри­то­рий. Как буд­то это бы­ло пу­стое ме­сто и ни­кто тут ни­ко­гда не жил. А это и есть Москва за­во­дов и фаб­рик, Москва, в ко­то­рой по­ло­ви­на на­се­ле­ния бы­ла ра­бо­чи­ми. Ее ни­ко­му не жал­ко. Это ин­ду­стри­аль­ный му­сор, ко­то­рый зря за­ни­ма­ет цен­ную тер­ри­то­рию.

У ра­бо­чих нет про­шло­го. Та­ко­го, ко­то­рое об­ще­ство це­ни­ло бы и со­хра­ня­ло. Их сле­ды вы­вет­ри­ва­ют­ся.

Кста­ти, о ра­бо­чем Лон­доне как раз мы мо­жем со­ста­вить бо­лее или ме­нее опре­де­лен­ное пред­став­ле­ние — ска­жем, по гра­вю­рам Уи­лья­ма Хо­гар­та. Это, ко­неч­но, тен­ден­ци­оз­ная про­све­щен­че­ская са­ти­ра,

но тем не ме­нее. «Пе­ре­улок джи­на », « ули­ца пи­ва » и т. д.— квар­та­лы Ист-Эн­да, мир драк, пьян­ства, про­сти­ту­ции, во­ров­ства — жут­кие ме­ста. А кро­ме изоб­ра­же­ний есть еще ли­те­ра­ту­ра. Лон­дон Дик­кен­са, Па­риж Гю­го. Пе­тер­бург Кре­стов­ско­го. Ра­бо­чие сло­бод­ки Горь­ко­го — в «Ма­те­ри», « Де­ле Ар­та­мо­но­вых». Это не го­род, это ад.

Ко­неч­но, мож­но ска­зать, что к та­ко­му со­сто­я­нию их при­вел ка­пи­та­лизм, и пи­са­те­ли ле­вых убеж­де­ний так и го­во­ри­ли. Соб­ствен­но, сам пе­ре­ход к ин­ду­стри­аль­но­му до­мо­стро­е­нию, к « ма­шине для жи­лья » Ле Кор­бю­зье и жи­лищ­но­му стро­и­тель­ству Хру­ще­ва был вы­зван же­ла­ни­ем вы­ве­сти ра­бо­чих из тру­щоб и ба­ра­ков и со­здать им нор­маль­ные жиз­нен­ные усло­вия. Нель­зя ска­зать, что это со­всем не уда­лось. Но блоч­но- па­нель­ный го­род с оди­на­ко­вы­ми па­рал­ле­ле­пи­пе­да­ми до­мов на бес­ко­неч­ном пу­сты­ре мик­ро­рай­о­на — это ка­кой- то склад че­ло­ве­че­ских жиз­ней, и ко­гда бре­дешь че­рез него зи­мой, ка­жет­ся, что это, ко­неч­но, не ад, но ад где- то неда­ле­ко.

Есть спе­ци­аль­ная ико­но­гра­фия ра­бо­че­го — что в фо­то­гра­фии ХХ ве­ка, что в жи­во­пи­си XVII–XIX. Это че­ло­век с фи­гу­рой, ис­ко­ре­жен­ной тя­же­лым тру­дом, ас­си­мет­рич­ной и по­ка­ле­чен­ной, со сле­да­ми ка­кой- то пе­ре­жи­той ка­та­стро­фы на ли­це, ост­рым и враж­деб­ным взгля­дом — и вме­сте с тем про­из­во­дя­щий впе­чат­ле­ние си­лы, ума, внут­рен­ней зна­чи­тель­но­сти. Это мо­жет быть греш­ник, от­вер­жен­ный, кар­бо­на­рий — кон­но­та­ции ме­ня­ют­ся в за­ви­си­мо­сти от вре­ме­ни, а об­раз оста­ет­ся. Во­об­ще- то, что куз­нец или мель­ник на­хо­дят­ся в тес­ных от­но­ше­ни­ях с чер­том — это очень ар­ха­и­че­ская идея. Те же гра­вю­ры Хо­гар­та вы­рас­та­ют из ран­ней про­те­стант­ской гра­вю­ры, это мас­со­вый ма­те­ри­ал, би­чу­ю­щий гре­хов­ность че­ло­ве­че­ской при­ро­ды, и по­чти все­гда ме­сто дей­ствия — это трак­ти­ры, лав­ки и ма­стер­ские, тот же низ­ший го­род. Это об­раз­ная тра­ди­ция, вы­рос­шая из жи­во­пи­си Се­вер­но­го Ре­нес­сан­са, из Брей­ге­ля и Бос­ха, где мир по­ро­ка и гре­хо­па­де­ния или про­сто ад не толь­ко что по­сто­ян­но изоб­ра­жа­ет­ся, но и по­сто­ян­но име­ет­ся в ви­ду.

У ра­бо­чих нет про­шло­го, а их на­сто­я­щее пе­ри­о­ди­че­ски гра­ни­чит с адом.

От­ча­сти бла­го­да­ря Марк­су, от­ча­сти бла­го­да­ря ис­то­рии СССР мы под сло­вом « ра­бо­чие » име­ем в ви­ду про­ле­та­ри­ат по­сле про­мыш­лен­ной ре­во­лю­ции. Ин­ду­стри­аль­ный го­род — это, ра­зу­ме­ет­ся, са­мый яр­кий на се­го­дняш­ний день эпи­зод вы­хо­да ра­бо­чих на го­род­скую сце­ну. Но это не вполне го­дит­ся для по­ни­ма­ния цен­но­стей ра­бо­чих в со­ци­аль­ном ор­га­низ­ме го­ро­да. Вряд ли ра­зум­но счи­тать, что до про­мыш­лен­ной ре­во­лю­ции ра­бо­чих в го­ро­де не бы­ло. Я ду­маю, что го­род­ской со­ци­ум де­лит­ся на че­ты­ре ка­сты: кшат­рии (власть), брах­ма­ны ( жре­цы), вай­шьи ( тор­гов­цы) и шуд­ры ( ра­бо­чие) — об этом был мой преды­ду­щий очерк. Но, ко­неч­но, отож­деств­лять шудр и ин­ду­стри­аль­ных ра­бо­чих невоз­мож­но. Куз­не­цы, же­стян­щи­ки, гон­ча­ры, бон­да­ри, сте­коль­щи­ки, тка­чи, порт­ные, ко­же­мя­ки, са­пож­ни­ки, ка­мен­щи­ки, сто­ля­ры, печ­ни­ки, пе­ка­ри, мель­ни­ки, рез­ни­ки, му­сор­щи­ки, зо­ло­та­ри, гро­бов­щи­ки — им нет чис­ла, и боль­шин­ство этих ра­бо­чих су­ще­ство­ва­ли в го­ро­де с то­го мо­мен­та, как он по­явил­ся, а не с то­го мо­мен­та, как по­яви­лось ин­ду­стри­аль­ное про­из­вод­ство. При этом гра­ни­цы груп­пы «шудр» иные, чем при­выч­но нам: они ши­ре.

«Ко­неч­но, ху­дож­ник дру­гой эпо­хи бу­дет оби­жен, ес­ли вы на­зо­ве­те его искус­ство ре­меслом,— пи­шет А.Ф. Ло­сев.— „ Я не ре­мес­лен­ник, я ху­дож­ник“,— ска­жет он. А грек гор­дил­ся тем, что он ре­мес­лен­ник! <...> „Техне“— это, во-пер­вых, ре­мес­ло, во-вто­рых, искус­ство и, в- тре­тьих, на­у­ка. По­лу­ча­ет­ся, что грек не от­ли­ча­ет ре­мес­ла и ис­кус­ства от на­у­ки? Да, по­то­му что на­у­ку он по­ни­ма­ет прак­ти­че­ски. Ко­неч­но, чи­стое умо­зре­ние воз­мож­но, но это — аб­страк­ция. Ре­аль­ная на­у­ка не есть чи­стое умо­зре­ние, это все­гда практика. По­это­му на­уч­ная „техне“неда­ле­ко ушла от ре­мес­лен­ной или от ху­до­же­ствен­ной „техне“» (« Две­на­дцать те­зи­сов об ан­тич­ной куль­ту­ре»).

Как это свой­ствен­но позд­ним ра­бо­там Ло­се­ва, суж­де­ние мо­дер­ни­зи­ро­ва­но из же­ла­ния вы­ка­зать се­бя марк­си­стом (он несколь­ко нелов­ко при­сло­ня­ет­ся к те­зи­су Марк­са «практика — кри­те­рий ис­ти­ны »). Но са­мо по се­бе сбли­же­ние ре­мес­ла, ис­кус­ства и не вполне по­нят­ной « на­у­ки » мне ка­жет­ся зна­ме­на­тель­ным. Ари­сто­тель в «Ни­ко­ма­хо­вой эти­ке» раз­де­лил два ти­па зна­ния: « тех­нэ» и « эпи­сте­ме ». Эпи­сте­ме — это рас­кры­тие за­ко­нов ми­ро­зда­ния, то, как устро­е­но уже су­ще­ству­ю­щее. Тех­нэ — это со­зда­ние то­го, че­го не бы­ло. Это со­всем раз­ные «на­у­ки».

Шуд­ры — это тех­нэ, они со­зда­ют то, че­го нет. И я ду­маю, что опре­де­лять « ра­бо­чих » нуж­но имен­но в этой ло­ги­ке. Мож­но на- пом­нить, что сред­не­ве­ко­вая мастер­ская ал­хи­ми­ка ма­ло от­ли­ча­ет­ся от ма­стер­ской юве­ли­ра или куз­не­ца. Мож­но на­пом­нить, что не толь­ко куз­нец бли­зок к дья­во­лу, но и Фа­уст. И ко­гда вы чи­та­е­те тео­рию кре­а­тив­но­го клас­са Ри­чар­да Фло­ри­ды, ко­то­рый до­ка­зы­ва­ет, что этот класс сво­бо­ден от соб­ствен­но­сти, жи­вет толь­ко сво­им тру­дом, яв­ля­ет­ся объ­ек­том экс­плу­а­та­ции ка­пи­та­ла и т. д., вы быстро об­на­ру­жи­ва­е­те, что это про­сто суб­сти­тут про­ле­та­ри­а­та в пост­ин­ду­стри­аль­ном об­ще­стве.

На­пом­ню идею Жор­жа Дю­ме­зи­ля о вер­хов­ных бо­гах ин­до­ев­ро­пей­цев. Он по­ка­зал, что у трех групп в ин­до­ев­ро­пей­ском пан­теоне есть небес­ные по­кро­ви­те­ли: Вер­хов­ный Вла­сти­тель у вла­сти, Вер­хов­ный Жрец у брах­ма­нов и бог об­ме­на у тор­гов­цев. Но у ра­бо­чих вер­хов­но­го бо­же­ства нет, от­ча­сти по­то­му, что ин­до­ев­ро­пей­ский пан­те­он сло­жил­ся за­дол­го до об­ра­зо­ва­ния го­ро­дов и по­яв­ле­ния от­дель­ной груп­пы ра­бо­чих. Для всех осталь­ных мир уже го­тов — и да­же до из­вест­ной сте­пе­ни пре­кра­сен. Но не для них: они не впи­са­ны в из­на­чаль­ную струк­ту­ру ми­ро­зда­ния.

У них нет ме­ста, нет по­кро­ви­те­ля. На­лич­ное по­ло­же­ние дел их не устра­и­ва­ет, в су­ще­ству­ю­щем ми­ре все вре­мя про­сту­па­ют чер­ты ада. Но они уме­ют со­зда­вать то, че­го не бы­ло. Пла­тон по­ла­гал, что каж­дой ве­щи со­от­вет­ству­ет за­мы­сел о ней, ее идея, эй­дос. Эй­дос пре­крас­ной жен­щи­ны мож­но се­бе пред­ста­вить, но невоз­мож­но пред­ста­вить се­бе эй­дос сти­раль­ной ма­ши­ны. Ра­бо­чие со­зда­ют то, что от­сут­ство­ва­ло в пер­во­на­чаль­ном за­мыс­ле о ми­ре. По­это­му они бо­го­бор­цы, по­это­му близ­ки дья­во­лу. И по­это­му они за­ни­ма­ют­ся со­зда­ни­ем но­во­го ми­ра.

Я ду­маю, что имен­но этот от­чет­ли­во эс­ха­то­ло­ги­че­ский смысл вкла­ды­вал Маркс в свою фор­му­лу про­ле­та­ри­а­та. « Пусть гос­под­ству­ю­щие клас­сы со­дро­га­ют­ся пе­ред ком­му­ни­сти­че­ской ре­во­лю­ци­ей. Про­ле­та­ри­ям нече­го в ней те­рять кро­ме своих це­пей. При­об­ре­тут же они весь мир».

Тор­гов­цы дви­га­ют­ся к бо­лее со­вер­шен­но­му со­сто­я­нию пу­тем об­ме­на, жре­цы — пу­тем со­от­не­се­ния ре­аль­но­сти с выс­шим ми­ром, а власть — пу­тем фор­ми­ро­ва­ния долж­но­го по­ло­же­ния дел из на­лич­но­го ха­о­са. Ра­бо­чие про­из­во­дят но­вый мир как на за­во­де, тех­но­ло­гия для них боль­шая цен­ность, чем про­из­ве­де­ние. По­это­му их цен­но­стью ока­зы­ва­ет­ся стан­дарт, ти­по­вое из­де­лие, то, что мож­но ти­ра­жи­ро­вать. Для го­ро­да в его фи­зи­че­ском из­ме­ре­нии это так же важ­но, как уни­каль­ное и непо­вто­ри­мое. Но ку­да важ­нее ра­бо­чие для го­ро­да как со­об­ще­ство. Цен­ность вла­сти — пер­вен­ство, цен­ность жре­цов — уни­каль­ность, цен­ность тор­гов­цев — раз­ли­чия. Цен­ность ра­бо­чих — ра­вен­ство. Рав­ные мо­гут со­зда­вать мир с на­ча­ла.

Вре­мя ра­бо­чих — бу­ду­щее. Это не зна­чит, что бу­ду­щее им при­над­ле­жит, как по­ла­гал Маркс. Ко­гда бу­ду­щее на­сту­па­ет, его мо­жет осво­ить кто- то дру­гой. Это зна­чит, что бу­ду­щее — это их цен­ность. И ес­ли они ис­че­за­ют, то бу­ду­щее ста­но­вит­ся про­длен­ным на­сто­я­щим. То есть от­сут­ству­ет.

Ра­бо­чие же­лез­но­до­рож­но­го це­ха Ена­ки­ев­ско­го ме­тал­лур­ги­че­ско­го за­во­да, 1911 год

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.