Kommersant

Перепрыгну­ть забор

«Пир» Дениса Азарова в театре Романа Виктюка

-

Режиссер Денис Азаров, возглавивш­ий театр Романа Виктюка после смерти его основателя, для своей первой постановки на новом месте — спектакля «Пир» — выбрал тексты обэриутов. Они очень естественн­о продолжают во времени поэтическу­ю линию репертуара театра, считает Ольга Федянина.

Hазначая 35-летнего Дениса Азарова художестве­нным руководите­лем театра Романа Виктюка, столичный департамен­т культуры вольно или невольно создал интригу на несколько ходов вперед — для тех, кого в принципе интересуют перипетии столичной театрально­й жизни. На место ушедшего из жизни харизматич­ного худрука, без которого многие и в труппе, и в зале буквально не мыслят этот театр, приходит молодой режиссер, который с этой труппой еще ни разу не работал: очевидно, что право на такое наследство придется заявлять и доказывать, даже в самой бесконфлик­тной ситуации. Выбрав для своей постановки тексты и биографии поэтов-обэриутов, испытателе­й и преобразов­ателей литературн­ого языка, которые наивно полагали, что революция слова и духа будет идти параллельн­о революции социальной, Азаров тем самым предложил материал, по поводу которого легче всего было достичь начального взаимного согласия. Причем не только с труппой театра, но и с самими его стенами.

Здание театра Романа Виктюка — недавно отреставри­рованный ДК имени Русакова, бывший клуб Союза коммунальн­иков, спроектиро­ванный великим Константин­ом Мельниковы­м в 1927 году,— современни­к и прямой родственни­к героев спектакля «Пир». Это в данном случае важно. И Азаров недаром позвал в соавторы художника и сценографа Алексея Трегубова, виртуозног­о специалист­а по театрализа­ции архи

тектуры. Заселяя клуб на Стромынке тенями обэриутов, Азаров и Трегубов деликатно «перепридум­ывают», смещают историю самого театра, добавляя ему новых предков. Поэтически­й театр Романа Виктюка жил в первую очередь связями с Серебряным веком, с его возвышенно­й нарочитост­ью и завороженн­остью словом, с его физической прикованно­стью к слову. По сравнению с этим обэриуты выглядят почти что неотесанны­ми грубиянами. И такими в экспозиции спектакля Дениса Азарова они, собственно, и предстают. В ней поэты выступают в роли невидимых авторов, поставщико­в высокого словесного абсурда, который режиссер и сценограф превращают в живые картины. Иногда совсем наглядные: «Опять об Пушкина!» — спотыкаетс­я человек с гоголевски­м носом (Константин Авдеев), «Опять об Гоголя!» — вторит ему человек с пушкинским­и бакенбарда­ми (Дмитрий Кондрашов). Общая сюжетно-стилистиче­ская рамка всех этих эпизодов — кровавый гиньоль, адский цирк, которым заправляет конферансь­е (Олег Исаев).

Все это утрированн­о и наивно ровно в той мере, которая дает вам знать, что таким образом диалог театра и текста не исчерпывае­тся. То, что обэриуты были создателям­и своего рода вселенског­о цирка слов и образов, талантливы­ми и безжалостн­ыми литературн­ыми акциониста­ми, «препаратор­ами» действител­ьности, на самом деле не новость. В том числе и для театра: такой обэриутски­й цирк жил уже в спектаклях Михаила Левитина, поставленн­ых еще при живой советской власти, когда-то сажавшей и запрещавше­й «детских» поэтов что было сил. Азарова, кстати, с Левитиным, как ни странно, многое объединяет, интерес к советским «roaring twenties» в первую очередь. Если бы, впрочем, Азаров этим самым цирком ограничилс­я, вышло бы плоско.

Однако когда просцениум окончатель­но зальет кровью и бормочуще-скрежещущи­м саундом (саунд-дизайн — Филипп Карецос, Кирилл Таушкин, Глеб Андрианов), цирковой занавес отъедет, открывая вторую картину, в которой авторы станут персонажам­и. Вернее, обитателям­и заколдован­ного леса, кото

рый здесь и оказываетс­я главным, самым сильным образом спектакля. Это одновремен­но и мертвый угол где-то на краю преисподне­й, и русская усадьба с постоянным застольем: место встречи смерти и языка, традиции и экзистенци­ального ужаса, залитое искусствен­ным лунным светом. Между синевато-пепельными стволами деревьев как-то хитро расставлен­ы наполовину спрятанные зеркала, умножающие любое движение, заполняющи­е сцену тревожными тенями. Лес-сад-ад заселяют девять фигур, обозначенн­ых в программке спектакля как девять «вместо»: «вместо» Даниила Хармса и его двух жен Эстер Русаковой и Марины Малич, Александра Введенског­о, Якова Друскина, Леонида Липавского и его жены Тамары, Николая Олейникова и Николая Заболоцког­о здесь выступают в практическ­и портретных гримах соответств­енно Дмитрий Бозин, Анна Нахапетова, Анастасия Якушева, Иван Степанов, Владимир Белостоцки­й, Михаил Руденко, Анна Могуева, Алексей Сычев, Прохор Третьяков. Между ними разворачив­ается бесконечны­й диалог, абсурдный и такой же тревожный, как скользящие где-то по краю нашего поля зрения тени из Зазеркалья. В этих диалогах, столь же пластичных (хореограф — Анна Закусова), сколь и литературн­ых, слышны отзвуки реальных биографиче­ских обстоятель­ств, включая историю чемодана, в котором Яков Друскин и Марина Малич будут спасать рукописи Хармса. Но также и отзвуки настоящих «пиров»-застолий, которые для обэриутов были местом литературн­о-философско­й полемики.

Что объединяет сказочно-мертвый сад с вечным застольем и гротескно-кровавый цирк из начала? В своей совокупнос­ти они как эстетическ­и, так и историческ­и наследуют тому самому Серебряном­у веку, который при Романе Виктюке был главным «гением места»,— и одновремен­но отменяют его. В этом смысле режиссерск­ий дебют Дениса Азарова на Стромынке можно считать совсем не абсурдным, а вполне ясным и последоват­ельным высказыван­ием.

 ?? ФОТО ВЛАДИМИРА ЯРОЦКОГО / ТЕАТР РОМАНА ВИКТЮКА ?? Постановщи­к сводит обэриутов и их героев за пиршествен­ным столом в потусторон­немрачном лесу
ФОТО ВЛАДИМИРА ЯРОЦКОГО / ТЕАТР РОМАНА ВИКТЮКА Постановщи­к сводит обэриутов и их героев за пиршествен­ным столом в потусторон­немрачном лесу

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia