Но ве­ку он не из­ме­нял

4 июля ис­пол­ни­лось бы 100 лет по­эту Пав­лу Ко­га­ну

Literaturnaya Gazeta - - ТИТУЛЬНЫЙ ЛИСТ - Вла­ди­мир Су­хом­ли­нов

Па­вел Ко­ган за вре­мя сво­ей ко­рот­кой жиз­ни не уви­дел в пе­ча­ти ни од­но­го сти­хо­тво­ре­ния, под­пи­сан­но­го его име­нем. Он по­гиб в страд­ные дни 1942 го­да под Но­во­рос­сий­ском, воз­глав­ляя по­иск раз­вед­чи­ков. В рост по­шёл он на пу­ли, так же как в рост шёл он по жиз­ни. Ведь и вся его жизнь бы­ла внут­рен­ней под­го­тов­кой к по­дви­гу. Мос­ков­ские по­эты мо­е­го по­ко­ле­ния хо­ро­шо пом­нят су­хо­ща­во­го и уг­ло­ва­то­го юно­шу, уди­ви­тель­но жиз­не­лю­би­во­го и страст­но­го в сво­их же­стах и суж­де­ни­ях. Из-под гу­стых срос­ших­ся бро­вей пыт­ли­во и оце­ни­ва­ю­ще гля­де­ли на со­бе­сед­ни­ка глу­бо­ко за­пав­шие ка­ре-зе­лё­ные гла­за. У него бы­ла по­ра­зи­тель­ная па­мять. Он знал на­изусть не де­сят­ки, а сот­ни сти­хо­тво­ре­ний са­мых раз­ных по­этов, не счи­тая сво­их соб­ствен­ных. Чи­тал он их все­гда вдох­но­вен­но, но осо­бен­но взвол­но­ван­но зву­чал его го­лос то­гда, ко­гда чи­тал сти­хи, близ­кие ему по ду­ху. Это бы­ли сти­хи, осмыс­ля­ю­щие вре­мя. Не оши­бусь, ес­ли ска­жу, что он жил по­э­зи­ей. И ра­зу­ме­ет­ся, в этом сло­ве он за­клю­чал не про­сто сти­хо­твор­че­ство, но всю свою жизнь, своё от­но­ше­ние к судь­бам по­ко­ле­ния.

Все мы в кон­це трид­ца­тых го­дов жи­ли ощу­ще­ни­ем на­дви­га­ю­щей­ся вой­ны, смер­тель­ной схват­ки с фа­шиз­мом. Этим ощу­ще­ни­ем про­ник­ну­то и твор­че­ство Павла Ко­га­на.

Ино­гда ка­жет­ся, что нет ни­че­го пло­до­твор­нее в ин­тел­лек­ту­аль­ной сфе­ре, чем ру­гать со­вет­ские вре­ме­на. Осо­бен­но важ­но под­чёр­ки­вать, что не бы­ло то­гда сво­бо­ды сло­ва, а, на­при­мер, чест­ные писатели и по­эты то­ми­лись в тюрь­мах или, в луч­шем слу­чае, пи­са­ли в стол, на бу­ду­щее. И все­гда дро­жа­ли, дро­жа­ли, дро­жа­ли – ко­гда возь­мут? Ко­гда при­тор­мо­зит воз­ле до­ма чёр­ный во­ро­нок?

Что, это­го не бы­ло? Бы­ло. Кто-то ждал, кто-то дро­жал. А кто-то пи­сал во­пре­ки все­му.

И по­че­му вдруг по­яви­лись в столь жут­кие со­в­де­пов­ские вре­ме­на бли­ста­тель­ные по­эты и про­за­и­ки, до ко­то­рых боль­шин­ству ны­неш­них сво­бод­ных ма­сте­ров сло­ва тя­нуть­ся и тя­нуть­ся?

Я не знаю от­ве­та на этот во­прос, хо­тя о чём-то до­га­ды­ва­юсь и что-то знаю о тех вре­ме­нах. Как, впро­чем, и о том, что ху­ли­те­ли их ху­ли­те­лей ныне бы­ва­ют не ме­нее рья­ны­ми.

А вот твор­че­ство – все­гда та­ин­ство. И не обя­за­тель­но, что вре­мя и об­ще­ствен­ный строй опре­де­ля­ют пи­са­тель­скую судь­бу. Как и да­ле­ко не все­гда писатели яв­ля­ют­ся ра­ба­ми вре­ме­ни или ба­лов­ня­ми его вла­сти­те­лей, и не все­гда цен­зо­ра­ми и по­кро­ви­те­ля­ми ста­но­вит­ся у них царь, как у Пуш­ки­на, ко­то­рый во мно­гих сво­их тво­ре­ни­ях шёл по­пе­рёк во­ли бла­го­де­те­ля. Как и не все­гда по сло­ву пи­са­те­ля, как бы­ва­ло с Шо­ло­хо­вым, Крас­ный Царь мог ко­го-то из­ба­вить от смерт­ной уча­сти за «идео­ло­ги­че­ские от­кло­не­ния» или бог зна­ет за что...

«По­э­зия – ез­да в незна­е­мое». Раз­ве не так?

И раз­ве не прав­да, что са­ма жизнь ещё бо­лее незна­е­ма и труд­но по­зна­ва­е­ма. А при­хоть вла­сти­те­лей, как и вла­сти­те­лей умов, за­ча­стую непо­сти­жи­ма.

Кто-то го­во­рит, что лю­бит Ма­я­ков­ско­го, не ме­шая его убить или по­твор­ствуя са­мо­стре­лу, кто-то вы­сы­ла­ет из стра­ны Сол­же­ни­цы­на, по­ла­гая это бла­гом для со­вет­ских тру­дя­щих­ся и пра­виль­ных чи­та­те­лей, и ес­ли уж с глаз до­лой, то и из серд­ца вон. Но не по­ни­ма­ет при этом, что в пер­спек­ти­ве ста­вит крест и на се­бе, и на стране, ибо да­же ко­ря­вое, но ис­крен­нее и прав­ди­вое сло­во креп­че лю­бой ре­шёт­ки и лю­бо­го по­ста­нов­ле­ния или ука­за. Кто-то же счи­та­ет, что в на­ши вре­ме­на писатели и сло­во­твор­цы это пре­иму­ще­ствен­но ме­не­дже­ры че­ло­ве­че­ских душ ти­па Вла­ди­ми­ра Ру­доль­фо­ви­ча Со­ло­вьё­ва, об­ла­да­ю­ще­го со­всем не ко­ря­вым жар­ким сло­вом и непре­взой­дён­ным са­мо­об­ла­да­ни­ем, рус­ско­го по ду­ху и го­то­во­го на всё, что­бы… А что – что­бы? Впро­чем, речь не о та­ких лю­би­те­лях сло­вес­но­сти, та­лант­ли­вых по-сво­е­му.

В бреж­нев­ские го­ды, ко­гда я по­зна­вал лю­дей и вре­мя, вдруг от­кры­лись на сту­ден­че­ской ска­мье со­вер­шен­но не «школь­ные», то есть не изу­ча­е­мые в млад­ших и стар­ших клас­сах, не по­хо­жие на клас­си­ков по­эты. И они по­ра­зи­ли.

Я рань­ше ду­мал «лей­те­нант» – Зву­чит «на­лей­те нам».

Это Ми­ха­ил Куль­чиц­кий.

Ни фи­га се­бе – лей­те­нант, на­лей­те нам! Но он же дол­жен Ро­ди­ну за­щи­щать! Что ещё мож­но за­щи­щать? Не се­бя же, не близ­ких, не же­ну же ведь и не де­ток сво­их! Толь­ко – Ро­ди­ну, и же­ла­тель­но со­ци­а­ли­сти­че­скую. Вот Ва­си­лий Тёр­кин – тот со­всем дру­гой, он ли­хой сол­дат. Хо­тя и тёп­лый, и близ­кий. И так­же, по-мо­е­му, не до кон­ца по­ня­тый и оце­нён­ный, а ведь он ва­жен сво­и­ми мыс­ля­ми и по­ступ­ка­ми да­же се­го­дня. Его тво­рец, Твар­дов­ский – это, да, аб­со­лют­но чест­ный граж­да­нин, по­эт и ре­дак­тор, та­кой же, как сам Ва­ся Тёр­кин, по­чти уби­тый и спа­сён­ный то­ва­ри­ща­ми на мёрз­лом по­ле:

И по­ду­ма­ла впер­вые Смерть, сле­дя со сто­ро­ны: «До че­го они, жи­вые,

Меж со­бой свои — друж­ны. По­то­му и с оди­ноч­кой Сла­дить на­доб­но су­меть, Не­хо­тя да­ёшь от­сроч­ку». И, вздох­нув, от­ста­ла Смерть.

Смерть у Твар­дов­ско­го от­сту­па­ла, ибо ей про­ти­во­сто­ял со­вет­ский сол­дат.

Фан­та­зия, в об­щем-то. Про­тив смер­ти всё же не по­прёшь. Но фан­та­зия бы­ла от­ра­же­ни­ем вре­ме­ни и зер­ка­лом эпо­хи, вы­яв­ле­ни­ем ха­рак­те­ра и вос­пи­тан­но­сти жив­ших в ту по­ру лю­дей, до ко­то­рых нам, ви­ди­мо, в чём-то уже не до­тя­нуть­ся.

А то­гда, ко­гда я чи­тал это и вдруг узнал ещё и Куль­чиц­ко­го, за ко­то­рым по­тя­нул­ся Па­вел Ко­ган, то вме­сте с то­ва­ри­ща­ми по учё­бе стал осо­зна­вать че­рез стро­ки сти­хов не из­да­ва­е­мых (по­чти на­чи­на­ю­щих) по­этов, что мир во­круг был и есть слож­нее, в нём мно­го кра­сок и от­тен­ков. И они не толь­ко се­ро­го или зе­лё­но-за­щит­но­го цве­та сол­дат­ской гим­на­стёр­ки и крас­ной звез­ды на пи­лот­ке. И что он в чём-то не та­ков, как нам его пред­став­ля­ли на­ши пре­по­да­ва­те­ли, из­ла­гая марк­сист­скую тео­рию и ис­то­рию КПСС, а так­же по­бе­ды со­вет­ско­го строя и ком­му­ни­сти­че­ской пар­тии.

Но и пе­да­го­ги что-то зна­ли ещё или о чём-то до­га­ды­ва­лись. Ко­гда мы ор­га­ни­зо­ва­ли сту­ден­че­ский те­атр и пред­ста­ви­ли ком­по­зи­цию «Я рань­ше ду­мал «лей­те­нант», они ап­ло­ди­ро­ва­ли на пре­мье­ре ед­ва ли не гром­че, чем на­ши од­но­год­ки-со­курс­ни­ки.

Гос­по­ди, вот да­же сей­час про­честь та­кое:

Ли­сток, по­кры­тый

ря­бью строк, Ис­кус­ство, тро­ну­тое бо­лью, Лю­бовь, тос­ка, на­деж­да, рок, Един­ствен­ность мо­их маз­ков, Тре­вож­ное раз­до­лье.

А ве­чер был огром­но чист, И, пош­ло­сти не за­ме­чая, Зем­ля цве­ла

под пти­чий свист. Ело­вый за­пах — за­пах мая. Ли­сток, по­кры­тый

ря­бью строк, Сло­ва, где дым, лю­бовь и рок.

И это на­пи­сал Па­вел Ко­ган в 1936 го­ду, ко­гда ему бы­ло 18 лет. На­пи­сал, что на­зы­ва­ет­ся, в ка­нун по­сле­до­вав­ших вско­ре мас­со­вых ре­прес­сий, во вре­мя го­ря­чих по­ли­ти­че­ских сты­чек. И сей­час ма­ло кто так смо­жет вы­ра­зить се­бя и свои чув­ства. И ма­ло тех, кто об­ла­да­ет та­кой куль­ту­рой сло­ва и эмо­ций.

Имен­но по­это­му те­ря­ешь­ся в раз­га­ды­ва­нии тай­ны по­э­ти­че­ско­го да­ро­ва­ния и его зависимости от вре­ме­ни и об­ще­ствен­но­го строя, от дик­та­та пра­ви­те­лей и их ху­до­же­ствен­ных вку­сов. Но по­ни­ма­ешь, что та­лант и вре­мя ма­ло за­ви­си­мы друг от дру­га. Или да­же аб­со­лют­но и ни­как не за­ви­си­мы.

Не знаю по­че­му, но пред­став­ле­ние о по­этах, не вер­нув­ших­ся с вой­ны, в ду­ше мо­ей свя­за­но с осо­зна­ва­ни­ем, что они – это мо­тыль­ки, ле­тя­щие к солн­цу, на свет, к ра­до­сти – во­пре­ки все­му, и по­это­му они непо­беж­да­е­мы, жи­вы ря­дом с то­бой, пусть да­же уби­ты.

Ко­гда Пав­лу бы­ло шест­на­дцать, он пи­сал:

Вес­на моя!

Ты сно­ва пле­щешь в лу­жах, И вновь Москва рас­цве­че­на То­бою в желть ми­моз!

И я, как каж­дый год, Немно­жеч­ко про­сту­жен, И во­ро­бьи, как каж­дый год, Ис­сле­ду­ют на­воз. Вес­на моя!

И сно­ва звон ор­лян­ки,

И сно­ва ре­бят­ня

«Сты­ка­ет­ся», лю­бя. Вес­на моя!

Ве­сё­лая смуг­лян­ка, Я, ка­жет­ся, до оду­ри Влюб­лён в те­бя.

Вро­де бы чуть ко­ря­во, но на­сколь­ко ис­крен­но и прон­зи­тель­но! В каж­дой строч­ке их ды­ха­нии – бу­ду­щий боль­шой по­эт.

Но, как го­во­рит­ся, «не скла­лось». Стра­на тре­бо­ва­ла по­дви­гов, её на­до бы­ло за­щи­щать, не жа­лея се­бя и сво­их да­ро­ва­ний. Стра­на во­е­ва­ла, от­ста­и­ва­ла се­бя, и они, мо­ло­дые, да­же юные, по­ни­ма­ли: это со­всем не на­прас­но.

Я пом­ню, что ко­гда мы де­ла­ли по­э­ти­че­ское пред­став­ле­ние для сво­их жур­фа­ков­цев, то, ко­неч­но, обра­ти­ли вни­ма­ние, что ре­бя­та-по­эты бы­ли по воз­рас­ту по­чти как мы, чуть стар­ше. Ни­ко­лай Май­о­ров, на­при­мер, по­гиб на войне, ко­гда ему бы­ло 23 го­да. А он уже успел на­пи­сать, ска­жем, та­кое:

Ты каж­дый день ухо­дишь в небо, А здесь – до­ма, до­ро­ги, рвы, Гал­дёж, ис­тош­ный за­пах хле­ба Да по­свист празд­нич­ной тра­вы. И как ни рвусь я в под­не­бе­сье, Вдоль стен по ком­на­те кру­жа, Мне не под­нять­ся вы­ше лест­ниц И крыш вось­мо­го эта­жа.

Та­кая ме­ло­дич­ность – уж точ­но бо­жий дар.

Был он и у Павла Ко­га­на.

От него оста­лось все­го 44 сти­хо­тво­ре­ния, как это мож­но уви­деть в Ви­ки­пе­дии. Что­бы на­пи­сать та­кое ко­ли­че­ство че­го-то риф­мо­ван­но­го, ино­му по­э­ти­че­ско­му умель­цу в на­ши вре­ме­на мо­жет по­на­до­бить­ся, на­вер­ное, не бо­лее двух-трёх недель с пе­ре­ры­вом на за­кус­ку. А мы по­че­му-то вспо­ми­на­ем Павла Ко­га­на. Вот его строч­ки к Есе­ни­ну:

Иней. Снег. Де­кабрь. Ти­ши­на. Ти­ши­на не бы­ва­ет ти­ше. Ма­ля­рий­ная бро­дит лу­на Ры­жей кош­кой по чёр­ным кры­шам.

Всё про­чув­ство­ва­но, уви­де­но, пе­ре­да­но. По­же­ла­е­те, лег­ко мо­же­те про­честь стих до кон­ца.

От­кры­тие Ко­га­на для нас на­ча­лось с его уже став­ше­го по­чти клас­си­че­ским сти­хо­тво­ре­ния-пес­ни «Бри­ган­ти­на». И по сей день да­же не очень по­ни­маю, как его мог­ли про­пу­стить без цен­зу­ры и мог­ли ли, но мы уже бы­ли впра­ве его ис­пол­нять со сце­ны в го­су­дар­ствен­ном уни­вер­си­те­те и по­лу­чать по­хва­лы зри­те­лей.

В песне нет ни­ка­кой кра­мо­лы, мо­жет, это и спа­са­ло. Ну, бри­ган­ти­на, ну, ка­пи­тан, ну, ви­но… Не под­рыв же гос­строя!

На­до­е­ло го­во­рить и спо­рить, И лю­бить уста­лые гла­за... В фли­бу­стьер­ском даль­нем мо­ре Бри­ган­ти­на поды­ма­ет па­ру­са... Ка­пи­тан, об­вет­рен­ный, как ска­лы, Вы­шел в мо­ре, не до­ждав­шись нас... На про­ща­нье поды­май бо­ка­лы Зо­ло­то­го терп­ко­го ви­на.

Этот бо­кал ки­ев­ский маль­чик Па­ша под­нял, ко­гда ему бы­ло де­вят­на­дцать – са­мое вре­мя пить ино­гда шам­пан­ское.

Спу­стя пять лет, 23 сен­тяб­ря 1942 го­да, на соп­ке Са­хар­ная Го­ло­ва под Но­во­рос­сий­ском Ко­ган и воз­глав­ля­е­мая им раз­вед­груп­па по­па­ли в пе­ре­стрел­ку, в ко­то­рой Па­вел Да­ви­до­вич был убит. Ему, по­эту и ко­ман­ди­ру, бы­ло в тот мо­мент два­дцать че­ты­ре го­да.

Сер­гей На­ров­ча­тов, 1960 год

Па­вел Ко­ган не успел стать Ка­пи­та­ном по­э­ти­че­ской Бри­ган­ти­ны, но был уже её храб­рым Лей­те­нан­том...

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.