Не­бес­ный раз­мер

Необ­хо­ди­мость адап­ти­ро­вать­ся под чу­жой стиль рас­ши­ря­ет твор­че­ские спо­соб­но­сти пи­са­те­ля

Literaturnaya Gazeta - - ЗВАНЫЙ ГОСТЬ - Бе­се­до­ва­ла Ма­рия Ануф­ри­е­ва

Пер­вый пе­ре­ве­дён­ный на рус­ский язык ро­ман фран­цуз­ско­го пи­са­те­ля, жур­на­ли­ста и ли­те­ра­тур­но­го пе­ре­вод­чи­ка Тьер­ри Ма­ри­нья­ка уви­дел свет в Пе­тер­бур­ге в из­да­тель­стве Éditions Chat, спе­ци­а­ли­зи­ру­ю­щем­ся на вы­пус­ке нон­кон­фор­мист­ской ли­те­ра­ту­ры. Твор­че­ство Ма­ри­нья­ка на­зы­ва­ют эпа­таж­ным, но сам он так не счи­та­ет и ча­сто пе­ре­во­дит рус­ских клас­си­ков и по­этов Се­реб­ря­но­го ве­ка, а так­же от­кры­ва­ет фран­цуз­ским чи­та­те­лям со­вре­мен­ных ав­то­ров. В про­шлые вре­ме­на его на­зва­ли бы «дру­гом Со­вет­ско­го Со­ю­за», но ско­рее он – друг рус­ской ли­те­ра­ту­ры.

– Тьер­ри, вы ро­ди­лись в Па­ри­же, жи­ли в раз­ных стра­нах. Ка­кое об­ра­ще­ние вам бли­же – ме­сье или гос­по­дин?

– В ос­нов­ном без­раз­лич­но, хо­тя… «ме­сье» на рус­ском со­дер­жит до­лю иро­нии и од­но­вре­мен­но фа­ми­льяр­но­сти, мне это нра­вит­ся.

– В рус­ско­языч­ной вер­сии био­гра­фии вас на­зы­ва­ют «по­след­ним па­ри­жа­ни­ном» фран­цуз­ской ли­те­ра­ту­ры и ве­те­ра­ном нон­кон­фор­мист­ской про­зы во Фран­ции, вы са­ми со­глас­ны с та­ки­ми опре­де­ле­ни­я­ми?

– На са­мом де­ле гор­жусь тем, что я по­след­ний из мо­ги­кан, рож­дён­ный в го­ро­де, ко­то­рый ис­чез. Сей­час Па­риж – это ано­ним­ный, урод­ли­вый ме­га­по­лис, как все сто­ли­цы мира, боль­ше это не та­кое чу­до, о ко­то­ром я пом­ню с дет­ства и юно­сти. Ны­неш­ние па­ри­жане ред­ко рож­да­ют­ся в Па­ри­же. Нас­чёт нон­кон­фор­миз­ма… За­бав­но то, что, как толь­ко те­бя так опре­де­ля­ют, ве­ли­ка ве­ро­ят­ность стать кон­фор­ми­стом, ведь нон­кон­фор­мизм – это не опре­де­ле­ние!

– Сче­го­на­ча­лось­ва­ше увле­че­ние рус­ской куль­ту­рой, как вы вы­учи­ли язык?

– С на­ше­го ро­ма­на с по­дру­гой На­та­льи Мед­ве­де­вой. Бла­го­да­ря этой жен­щине я вы­учил рус­ский язык. Она пре­крас­но го­во­ри­ла по-фран­цуз­ски, но от­ка­за­лась об­щать­ся со мной на мо­ём род­ном язы­ке, кро­ме как в экс­тре­маль­ных си­ту­а­ци­ях, и за­став­ля­ла ме­ня го­во­рить по-рус­ски с утра до ве­че­ра. А увле­че­ние рус­ской куль­ту­рой во­об­ще на­ча­лось со зна­ком­ства с Эду­ар­дом Ли­мо­но­вым и его окру­же­ни­ем в 80-е го­ды в Па­ри­же.

– Не раз­дра­жа­ет, что в Рос­сии при упо­ми­на­нии ва­ше­го име­ни ча­ще все­го сле­ду­ет при­став­ка: дав­ний друг Эду­ар­да Ли­мо­но­ва, фик­тив­ный муж На­та­льи Мед­ве­де­вой?

– Бы­ва­ет, мне на­до­еда­ет рас­ска­зы­вать эту ис­то­рию вновь и вновь, как я за­клю­чил брак с Мед­ве­де­вой, что­бы дать ей воз­мож­ность остать­ся во Фран­ции, но нет, не раз­дра­жа­ет. Ведь эти лю­ди от­кры­ли мне Рос­сию.

–Вы–ав­то­рвось­ми­ро­ма­нов. У них раз­ная те­ма­ти­ка, но, воз­мож­но, все они на­хо­дят­ся в рам­ках опре­де­лён­но­го кон­цеп­та?

– Один из мо­их из­да­те­лей, ле­ген­дар­ный François Guérif, ска­зал: Тьер­ри ну­жен весь «те­атр мира». Де­ло в том, что ин­три­га в мо­их кни­гах в той или иной сте­пе­ни все­гда но­сит гео­по­ли­ти­че­ский ха­рак­тер. Кро­ме по­след­не­го ро­ма­на – вос­по­ми­на­ния о моей улич­ной жиз­ни лет со­рок на­зад, ко­то­рый пе­ре­ве­дён на рус­ский язык и со­всем недав­но вышел в неболь­шом из­да­тель­стве в Санкт-Пе­тер­бур­ге. То, что объ­еди­ня­ет мои кни­ги, – это стиль. Чи­та­те­ли его узна­ют, ка­кая бы ни бы­ла те­ма. Мне не раз об этом го­во­ри­ли.

– Ваш пер­вый ро­ман «Фа­шист», вы­пу­щен­ный в 1988 го­ду и на­пи­сан­ный от пер­во­го­ли­ца,на­сколь­ко­язнаю, при­нёс вам опре­де­лён­ные слож­но­сти во Фран­ции. С чем это бы­ло свя­за­но?

– Свя­за­но с тем, что по­лит­кор­рект­ность пра­ви­ла в ли­те­ра­тур­ных ту­сов­ках у нас уже 40 лет: сво­е­го ро­да цен­зу­ра и от­сут­ствие чув­ства юмо­ра. Что ещё ху­же: я от­ка­зал­ся оправ­ды­вать­ся. Для на­ше­го пан­ков­ско­го по­ко­ле­ния оправ­да­ние – по­зор. Мно­гие вос­при­ня­ли мой ро­ман в ви­де днев­ни­ка ак­ти­ви­ста как ма­ни­фест. Про­дол­же­ние Ве­ли­кой Ис­то­рии под­твер­ди­ло мою ин­ту­и­цию. Крайне пра­вые взгля­ды про­дол­жи­ли раз­ви­вать­ся. А я до сих пор не при­над­ле­жу ни­ка­кой пар­тии.

–Вы­пе­ре­во­ди­те­н­афран­цуз­ский язык про­зу и по­э­зию рус­ских ав­то­ров. Чьи кни­гив­ва­шем­пе­ре­во­де­уже вы­шли и кто, мо­жет быть, на­хо­дит­ся «на при­ме­те»?

– «На при­ме­те» пе­ре­вод по­этов Есе­ни­на, Сер­гея Чу­да­ко­ва (вот мрач­ный ге­ний вто­рой по­ло­ви­ны XX ве­ка) и Мед­ве­де­вой, чью по­э­зию, на­сто­я­щий дар, я от­крыл толь­ко по­сле её смер­ти, 15 лет на­зад. Мой сбор­ник пе­ре­во­дов вышел под на­зва­ни­ем «Пес­ни для ру­са­лок» («Des Chansons pour les sirènes»). Книга дву­языч­ная. И сти­хи Бахыт­жа­на Ка­на­пья­но­ва – это ка­зах- ский по­эт, ко­то­рый недав­но дал ин­тер­вью «ЛГ». Я был по­ра­жён во­сточ­ным об­ли­ком в его сти­хах, для ме­ня со­вер­шен­но но­вым. По­э­зия поз­во­ля­ет мне жить в дру­гом раз­ме­ре перевода – небес­ном. Увле­ка­юсь пе­ре­во­да­ми по­э­зии по­то­му, что, хо­тя не пи­шу сти­хи, в сво­их ро­ма­нах я – по­эт. Как знать, мо­жет быть, это и яв­ля­ет­ся са­мым важ­ным. Я про­сто со­зер­цаю мир и че­ло­ве­ка с раз­ных то­чек зре­ния и в раз­ных гео­гра­фи­че­ских ме­стах, а за­тем со­чи­няю свою дра­му, как ху­дож­ник ри­су­ет пей­заж, вдох­но­вив­шись уви­ден­ным.

– Вы­бор тек­ста для перевода про­ис­хо­дит толь­ко по зо­ву серд­ца, ин­ту­и­тив­но или учи­ты­ва­ет­ся конъ­юнк­тур­ный мо­мент, ведь пе­ре­ве­дён­но­е­про­из­ве­де­ни­е­е­щё на­до про­дать из­да­те­лю?

–Ито­и­д­ру­гое.Бед­ный­бо­гем­ный пи­са­тель дол­жен кор­мить­ся! Хо­тя мне по­вез­ло, я до­воль­но ча­сто пе­ре­во­дил «сво­их» – ав­то­ров, ко­то­рых сам на­шёл и су­мел убе­дить из­да­те­лей вы­пу­стить их кни­ги.

– Ху­до­же­ствен­ный пе­ре­вод рус­ской про­зы и по­э­зии что-то при­вно­сит в ва­шу соб­ствен­ную пи­са­тель­скую ко­пил­ку?

– На этот во­прос нель­зя от­ве­тить од­но­знач­но. Ко­неч­но, пе­ре­вод рас­ши­ря­ет ми­ро­воз­зре­ние, ко­то­рое са­мо по се­бе, на мой взгляд, наи­бо­лее важ­но для на­сто­я­ще­го ро­ма­ни­ста. Так­же пе­ре­вод рас­ши­ря­ет ощу­ще­ние сво­е­го соб­ствен­но­го язы­ка. На­ко­нец, необ­хо­ди­мость адап­ти­ро­вать­ся под чу­жой стиль рас­ши­ря­ет твор­че­ские спо­соб­но­сти пи­са­те­ля. С дру­гой сто­ро­ны, я – ста­ро­мод­ный па­ри­жа­нин со сво­и­ми пред­став­ле­ни­я­ми о жиз­ни и твор­че­стве, и это неиз­мен­но. Пан­те­ра уми­ра­ет со сво­и­ми пят­на­ми на ко­же, так и мои кни­ги ни­ко­гда не под­ра­жа­ли пе­ре­во­дам. К со­жа­ле­нию, под­ра­жа­ние аме­ри­кан­цам – это, увы, у нас те­перь ре­цепт успе­ха. Но мне про­тив­но, хо­тя я нема­ло пе­ре­во­дил и ан­гло­языч­ные кни­ги.

– Кто из со­вре­мен­ных фран­цуз­ских­пи­са­те­лей­вам бли­же по сти­лю? – Чест­но? Мои дру­зья, но они неиз­вест­ны в Рос­сии и не пе­ре- ве­де­ны, «куль­то­вые», как и я. Пре­стиж­ные, но не про­да­ют­ся: Пьер­рик Гит­то – пи­са­тель де­тек­ти­вов, вы­пус­кав­ший­ся в из­да­тель­стве Гал­ли­мар. Кри­сто­фер Же­рар – бле­стя­щий бель­гий­ский сти­лист, ко­то­рый пи­шет чи­стым фран­цуз­ским язы­ком, как не уме­ют сей­час де­шё­вые мод­ные пи­са­те­ли во Фран­ции, Же­рар Ге­ган – ста­рая ле­ген­да в из­да­тель­ствах и в уль­тра­ле­вых кру­гах. Мы же дру­зья не слу­чай­но. Из бо­лее из­вест­ных ав­то­ров са­мый за­мет­ный из на­ших пи­са­те­лей, на мой взгляд, Пат­рик Мо­ди­я­но. Вот пи­са­тель на­сто­я­щий, а не ка­кой-то пост­мо­дер­нист­ский нар­цисс.

– А из рос­сий­ских пи­са­те­лей ко­го-то мог­ли бы вы­де­лить?

– Опять же мои дру­зья: Эду­ард Ли­мо­нов, Ан­дрей До­ро­нин, Вла­ди­мир Коз­лов. Я не люб­лю пост­мо­дер­ни­стов, в этом смыс­ле я ста­рый ре­ак­ци­он­ный па­рень. И опять же не слу­чай­но мы – дру­зья.

– На ваш взгляд, вер­но ли утвер­жде­ние, что для ев­ро­пей­ско­го и аме­ри­кан­ско­го чи­та­те­ля рус­ская ли­те­ра­ту­ра за­кон­чи­лась на До­сто­ев­ском и Тол­стом, со­вре­мен­ных ав­то­ров не зна­ют и знать не хо­тят? – Ес­ли не хо­тят, на­до их за­ста­вить!

–Вод­но­ми­з­ин­тер­вью­вы срав­ни­ва­ли ли­те­ра­тур­ный пе­ре­вод с нар­ко­ти­ком. Ваш нар­ко­тик в про­зе все­гда нефор­мат­ная ли­те­ра­ту­ра?

– Бы­ва­ет и клас­си­че­ская, на­при­мер, как-то я пе­ре­во­дил рас­сказ До­сто­ев­ско­го «У Ти­хо­на».

– Кто пе­ре­вёл ваш ро­ман «Morphine Monojet» на рус­ский­я­зы­ки­ко­гдаон­вый­дет в свет?

– Пе­ре­ве­ла ве­ли­ко­леп­ная Ки­ра Са­п­гир, вдо­ва из­вест­но­го по­эта Ген­ри­ха Са­п­ги­ра. В кни­ге нема­ло то­гдаш­не­го па­риж­ско­го слен­га со­ро­ка­лет­ней дав­но­сти, ко­то­рый яв­ля­ет­ся неотъ­ем­ле­мой ча­стью по­вест­во­ва­ния, но од­но­вре­мен­но силь­но за­труд­ня­ет пе­ре­вод. Обыч­ные пе­ре­вод­чи­ки не мог­ли пе­ре­ве­сти этот текст, тот язык им чу­жой. Она – зна­ток фран­цуз­ско­го язы­ка и моя ста­рая зна­ко­мая, хо­ро­шо зна­ет мой стиль и мои кни­ги. Ей пе­ре­вод удал­ся, за что я очень бла­го­да­рен. Ре­дак­то­ром пе­ре­ве­дён­ной на рус­ский язык кни­ги вы­сту­пил Сте­пан Гав­ри­лов – мо­ло­дой и очень та­лант­ли­вый про­за­ик.

– Дей­ствие «Morphine Monojet» про­ис­хо­дит в Па­ри­же кон­ца 70-х го­дов. Три дру­га – три муш­ке­тё­ра, как вы их на­зы­ва­е­те, – сло­ня­ют­ся­по­при­то­нам­впо­ис­ках оче­ред­ной до­зы, по­па­да­ют в пе­ре­дря­ги и да­же воз­вра­ща­ют слу­чай­ной зна­ко­мой укра­ден­ные у неё цен­но­сти, как под­вес­ки ко­ро­ле­ве. Вы по­ка­зы­ва­е­те из­нан­ку жиз­ни так смач­но, что хо­чет­ся чи­тать и чи­тать. Глав­ный ге­рой Фер­нан – эта­кий влюб­чи­вый Д`Ар­та­ньян на со­вре­мен­ный лад. По­чти клас­си­че­ский сю­жет на мар­ги­наль­ном ма­те­ри­а­ле. По­че­му вы­бор для из­да­ния в Рос­сии пал имен­но на этот ро­ман?

– Эта до­воль­но ко­рот­кая книга – по­ка по­след­няя из на­пи­сан­ных мной, и она име­ет для ме­ня огром­ное зна­че­ние. Во-пер­вых, жда­ли её от ме­ня 30 лет на­зад в ка­че­стве пер­во­го ро­ма­на. Все, вклю­чая Ли­мо­но­ва. Ра­зу­ме­ет­ся, от на­чи­на­ю­ще­го ар­ти­ста ждут че­го-то, пря­мо ис­хо­дя­ще­го из его жиз­нен­но­го опы­та. Но я ре­шил ина­че по ря­ду при­чин: очень мод­но то­гда бы­ло пи­сать по­лу­ис­по­ведь-по­лу­ро­ман в ду­хе «Я вер­нул­ся из ада». При этом от ме­ня слиш­ком близ­ко всё про­шло, ра­ны ещё му­чи­ли, и неда­ле­ко бы­ло до слёз. Я не смог бы го­во­рить об этом без па­фо­са, со­чи­нить на­сто­я­щую ху­до­же­ствен­ную кни­гу. Жизнь ещё не на­учи­ла сек­ре­ту: как пе­ре­дать своё «на дне» че­рез иро­нию, юмор, те­атр аб­сур­да. Мо­жет быть, ещё мной дви­га­ло же­ла­ние разо­ча­ро­вать по­тен­ци­аль­ных чи­та­те­лей. То­гда я уже ра­бо­тал жур­на­ли­стом и имел цель пи­сать кни­ги. От­то­го что «нар­ко­ман ви­дел го­лые ко­сти жиз­ни», как ска­зал Уи­льям Бер­ро­уз, до ка­кой-то сте­пе­ни, как сол­дат, я ре­шил вы­брать бо­лее или ме­нее во­ен­ную те­му: пер­вый ро­ман «Фа­шист» стал для всех сюр­при­зом.

25 лет спу­стя, в 2013 го­ду, ко­гда моя пер­вая по­дру­га умер­ла из-за по­след­ствий упо­треб­ле­ния нар­ко­ти­ков, я по­пал в глу­би­ну соб­ствен­но­го ада, за­бо­лел, драл­ся, а по­том стал пи­сать «Morphine Monojet», что­бы со­здать об­раз Па­ри­жа, ка­ким он был в моей юно­сти, раз­бу­дить ста­рых при­зра­ков и при­ми­рить­ся со сво­им про­шлым. И вот по­явил­ся ро­ман-по­го­ня о моей мо­ло­до­сти, спу­стя 40 лет по­сле опи­сы­ва­е­мых со­бы­тий. Его дей­ствие про­ис­хо­дит в со­вер­шен­но дру­гом ми­ре, в го­ро­де, ко­то­ро­го уже нет, в дру­гую ис­то­ри­че­скую эпо­ху – по­след­нюю де­ка­ду хо­лод­ной вой­ны с её под­со­зна­тель­ной тя­же­стью. Ро­ман, ко­то­ро­го уже дав­но не жда­ли от ме­ня.

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.