Что­бы ча­ще Гос­подь за­ме­чал

Ни­ка­кая дру­гая стра­на не смог­ла бы со­тво­рить Вла­ди­ми­ра Вы­соц­ко­го

Literaturnaya Gazeta - - ТИТУЛЬНЫЙ ЛИСТ - Ва­ле­рий Ро­ко­тов

Укаж­до­го по­клон­ни­ка Вы­соц­ко­го есть лю­би­мая пес­ня. У ко­го-то это «Бань­ка» или «Охо­та на вол­ков», у ко­го-то «Две судь­бы» или «Бал­ла­да о дет­стве». А у ав­то­ра этих строк это «До­рож­ная ис­то­рия».

Я вы­шел ро­стом и ли­цом – Спа­си­бо ма­те­ри с от­цом, С людь­ми в ла­ду – не по­ну­кал,

не по­мы­кал, Спи­ны не гнул – пря­мым хо­дил, И в ус не дул, и жил как жил, И го­ло­ве сво­ей ру­ка­ми по­мо­гал.

Дол­го не мог по­нять, что цеп­ля­ет ме­ня в этой песне (да и в дру­гих), но со вре­ме­нем разо­брал­ся. Ха­рак­тер, ко­неч­но. Аб­со­лют­ная цель­ность ха­рак­те­ра ге­роя-рас­сказ­чи­ка и внут­рен­няя кра­со­та это­го че­ло­ве­ка, те­бе род­но­го и сво­е­го в дос­ку. Вот класс­ный му­жик всё это по­ёт – силь­ный, ши­ро­кий и, что оче­вид­но, плоть от пло­ти сво­ей стра­ны. Его го­лос пол­но­стью со­от­вет­ству­ет её ду­ху, устрем­ле­нию, но­сталь­гии. Он слов­но со­ткан из её грёз, слов­но явил­ся из её вет­хих ска­за­ний.

Ни­ка­кая дру­гая стра­на Вы­соц­ко­го со­тво­рить не мог­ла. Он немыс­лим вне на­шей ре­аль­но­сти, вне на­ших ми­фов и ли­те­ра­ту­ры с их веч­ной борь­бой со злом – со зме­юга­ми, тос­ку­ю­щи­ми по на­шим зем­лям и ду­шам. Его ге­рой-рас­сказ­чик – это здеш­ний иде­ал че­ло­ве­ка, на­де­лён­но­го ши­ро­той, со­чув­стви­ем, уда­лью. Доб­ряк, ру­ба­ха-па­рень и змее­бо­рец, он свя­зан с об­ра­за­ми на­ших бы­лин­ных ге­ро­ев со всей оче­вид­но­стью.

Вы­соц­кий стал го­ло­сом нут­ря­ной рус­ско­сти. Не внеш­ней («кон­фет­ки-ба­ра­ноч­ки, слов­но ле­бе­ди са­ноч­ки»), а имен­но нут­ря­ной, ка­за­лось, уже за­бы­той, пол­но­стью рас­тво­рён­ной в со­вет­ско­сти.

Его взрыв­ная, неве­ро­ят­ная по­пу­ляр­ность свя­за­на с ка­та­стро­фой со­вет­ской ве­ры. Это то­же яс­но как день.

В свет­ском го­су­дар­стве куль­ту­ра иг­ра­ет роль церк­ви. Здесь по­э­зия – как мо­лит­ва, книж­ные ге­рои – как пан­те­он, а рас­сказ­чик – как пас­тырь. Спе­ци­фи­ка Рос­сии со­сто­ит в том, что ли­те­ра­ту­ре от­ве­де­на роль осо­бая. Как свет­ская стра­на, она куль­ту­ру и ве­ру со­еди­ни­ла и воз­нес­ла. Она пре­вра­ти­ла куль­ту­ру-ве­ру в ал­тарь. По­это­му кри­зис куль­ту­ры неиз­беж­но ста­но­вил­ся кри­зи­сом ве­ры.

В ста­лин­скую эпо­ху куль­ту­ра-ве­ра об­рон­зо­ве­ла. Спа­сти её мог­ла жи­вая во­да ме­та­фи­зи­ки. Дру­гих спо­со­бов спа­се­ния ре­ли­гии нет. Как осты­вав­ший иуда­изм был разо­грет каб­ба­лой, так и крас­ную ре­ли­гию мог разо­греть фи­ло­соф­ский про­рыв, об­нов­ле­ние смыс­лов. Всё для это­го бы­ло, и ра­бо­та в этом на­прав­ле­нии шла. Но вме­сто под­держ­ки фи­ло­со­фов пар­тий- ные бон­зы ско­ва­ли марк­сизм це­пя­ми на­чёт­ни­че­ства и ука­за­ли курс – на жрат­ву. С ме­щан­ским сим­во­лом ве­ры куль­ту­ра ста­ла гнить на кор­ню. В ис­кус­стве за­мо­ро­сил дождь Та­на­то­са, за­зву­ча­ла но­та эк­зи­стен­ци­аль­ной тос­ки, со­вет­ский небо­свод стал сво­ра­чи­вать­ся.

На этом фоне рус­скость взле­те­ла сра­зу. Ина­че и не мог­ло быть. Ес­ли созна­ние об­ще­ства сфор­ми­ро­ва­но иде­аль­ным и не хо­чет с ним рас­ста­вать­ся, то оно устре­мит­ся от ис­ся­ка­ю­ще­го ис­точ­ни­ка к но­во­му.

Раз­ве не об этом Вы­соц­кий по­ёт в «Ку­по­лах»?

Ду­шу, сби­тую Утра­та­ми да тра­та­ми, Ду­шу, стёр­тую пе­ре­ка­та­ми, – Ес­ли до кро­ви лос­кут ис­тон­чал ,– За­ла­таю зо­ло­ты­ми

я за­пла­та­ми – Что­бы ча­ще Гос­подь за­ме­чал!

Он по­ёт о здеш­ней ду­ше, где ис­тон­чив­ший­ся лос­кут ве­ры бу­дет неиз­беж­но за­ла­тан, по­то­му что есть чем. И «зо­ло­тые за­пла­ты» – это зо­ло­то ку­по­лов, к небу тя­ну­щих­ся. Это рус­скость, спя­щая, сбе­ре­жён­ная «на вся­кий по­жар­ный» и весь­ма при­го­див­ша­я­ся. Нечем боль­ше лос­ку­ты ве­ры ла­тать.

Рус­скость вер­ну­лась не для то­го, что­бы со­бой за­ме­нить со­вет­скость, а чтоб за­ла­тать её. Она под­ста­ви­ла со­вет­ско­сти пле­чо и мы­ка­лась с ней до кон­ца, по­то­му что это бы­ло её ди­тя, её про­ект, её всё. Она эту со­вет­скость со­ору­ди­ла и со­бой ра­ди неё по­жерт­во­ва­ла, со­здав но­вый сим­фо­ни­че­ский мир.

Имен­но по­это­му Вы­соц­кий ни­ко­гда с со­вет­ско­стью не по­ры­вал. Да­же фи­ги в кар­мане не дер­жал, по соб­ствен­но­му при­зна­нию. Не по­то­му, что был со­вет­ским внут­ри, а по­то­му что его рус­скость это­го не хо­те­ла. По­рвёшь с со­вет­ским и ска­тишь­ся до эт­но­фа­шиз­ма, и сам не за­ме­тишь, как. Мы что, не ви­дим, как ска­ты­ва­ют­ся те, кто с со­вет­ским по­рвал? Мы не ви­дим эт­ни­че­ских стай в раз­ных сфе­рах, вклю­чая куль­ту­ру? Ви­дим пре­крас­но.

Со­вет­скость и рус­скость бы­ли во мно­гом схо­жи. Глав­ное, что их род­ни­ло, – это об­ра­ще­ние к луч­ше­му в че­ло­ве­ке. Но бы­ло и дру­гое, ко­неч­но: со­ци­аль­ные грё­зы, чуж­дость ме­лоч­но­сти и гер­ме­тич­но­сти, пре­одо­ле­ние без­на­дёж­но­сти, ко­гда «ис­то­ма яще­ри­цей пол­за­ет в ко­стях».

Об­ра­ще­ние к луч­ше­му в че­ло­ве­ке – уже от име­ни рус­ско­сти, жи­вой, не об­рон­зо­вев­шей, – и вы­зва­ло ин­те­рес к Вы­соц­ко­му. Это «так же яс­но, как про­стая гам­ма». К это­му об­ра­ще­нию ещё и мно­гое при­ла­га­лось: узна­ва­е­мый смех, ми­фо­ло­ги­че­ский пей­заж, ис­пол­нен­ный за­бы­той но­виз­ны, но­сталь­гия по жиз­ни, ко­то­рой жить долж­но.

Слу­шая и чи­тая Вы­соц­ко­го, яс­но ви­дишь, как его рус­скость про­яв­ля­ет­ся в ско­мо­ро­ше­стве, в ли­хо­сти, как ей важ­на те­ма вой­ны. Про­стец­кий пло­щад­ной смех, воль­ная раз­бой­ни­чья пес­ня, по­ми­наль­ные пла­чи о свя-

том во­ин­стве и по­ис­ки Бе­ло­во­дья – вот его твор­че­ское дви­же­ние. И втя­ги­ва­ло Вы­соц­ко­го в это дви­же­ние созна­ние, сфор­ми­ро­ван­ное здеш­ней ци­ви­ли­за­ци­ей со все­ми её пе­ре­ко­са­ми и стра­стя­ми.

По до­ро­ге мно­гое со­чи­ня­лось, но луч­шие пес­ни ока­за­лись рус­ски­ми и по су­ти сво­ей, и по фор­ме. Они по­вто­ря­ли на­род­ный пе­сен­ный сказ – да ещё с про­сто­ре­чи­ем, да ещё с ока­ньем.

Эх, раз – да что ты!

Да ещё раз – да что ты!

Да ещё мно­го-мно­го-мно­го

мно­го раз. Да ещё раз

Всё не так как на­до.

В ше­сти­де­ся­тые не один Вы­соц­кий стал чер­пать из это­го ис­точ­ни­ка вдох­но­ве­ние. Но он аб­со­лют­но ге­ни­аль­но раз­гля­дел ге­роя-рас­сказ­чи­ка. Вы­соц­кий сна­ча­ла со­еди­нил­ся с ним как ар­тист. Это поз­во­ли­ло ему об­ре­сти го­лос. А по­том он ока­зал­ся за­ви­сим от сво­е­го двой­ни­ка, по­то­му что без него го­лос те­рял­ся – не пи­са­лись сти­хи.

Твор­че­ство (своё, нут­ря­ное) по­тре­бо­ва­ло не ими­та­ции, а вер­но­сти рус­ско­сти. Вы­соц­кий со­еди­нил­ся с ней це­ли­ком, вполне осо­зна­вая, что це­ну за это за­пла­тит пре­дель­ную. Рус­скость ока­за­лась безум­но тя­жё­лым гру­зом, и что­бы нести его, пев­цу по­на­до­би­лись вод­ка и мор­фий.

Не со­гла­сен с За­ха­ром При­ле­пи­ным, утвер­жда­ю­щим в эс­се «Вы­соц­кий как наш со­вре­мен­ник», что вра­чи вы­ле­чи­ли пев­ца от ал­ко­го­лиз­ма, под­са­див на иг­лу. Это вы­гля­дит слиш­ком про­стым объ­яс­не­ни­ем нар­ко­ма­нии. Вер­нее ис­кать её при­чи­ну в ощу­ще­нии уве­рен­но­сти и окры­лён­но­сти, ко­то­рое да­ва­ла иг­ла, в воз­мож­но­сти слить­ся со сво­им двой­ни­ком и про­бу­дить вдох­но­ве­ние.

Ну а Дмит­рию Бы­ко­ву с его лек­ци­ей «Вы­соц­кий как ев­рей» оста­ёт­ся толь­ко со­чув­ство­вать. Он очень ста­рал­ся рас­ко­пать то, что умер­ло и по­хо­ро­не­но, и прой­ти ми­мо то­го, что оче­вид­но, – уто­пить су­ще­ство в бол­товне. Но как здесь ми­мо прой­дёшь?

Как мож­но не за­ме­тить в твор­че­стве Вы­соц­ко­го ве­щих птиц, ве­щих кам­ней, ива­нов-ду­ра­ков, еме­лю­шек, кня­зей-кня­жи­чей, три­де­вя­тых царств, ко­ще­ев бес­смерт­ных, со­ло­вьёв-раз­бой­ни­ков, доб­рых мо­лод­цев, ки­ки­мор, са­пог-са­мо­пля­сов, жар-птиц, гу­сей-ле­бе­дей, ско­мо­ро­хов, царь-ко­ло­ко­лов, плах с то­по­ра­ми, лап­тей, ков­ри­ков-са­мо­лё­ти­ков, ки­сель­ных бе­ре­гов, ме­дов хмель­ных, нераз­мен­ных руб­лей и все­го про­че­го? Как мож­но не уви­деть ге­ро­я­рас­сказ­чи­ка, во­пло­ща­ю­ще­го рус­ский иде­ал че­ло­ве­ка? Он от­ра­жён яс­но. Как мож­но не услы­шать нот рус­ско­го ро­ман­са? Они про­зрач­но зву­чат.

И как мож­но умол­чать о том, на ко­го рав­нял­ся Вы­соц­кий? А рав­нял­ся он на Ан­дрея Тар­ков­ско­го и Ва­си­лия Шук­ши­на. Они бы­ли для него сверхваж­ны. А ещё на Ми­ха­и­ла Ан­ча­ро­ва, при­зна­вая своё уче­ни­че­ство. И без вли­я­ния Ми­ха­и­ла Ше­мя­ки­на, ко­то­ро­му дю­жи­на пе­сен по­свя­ще­на, не обо­шлось. Их яв­но сдру­жи­ла рус­скость в сво­ём ва­ри­ан­те без­ба­шен­ном.

Вот что­бы ев­рей­ское у Вы­соц­ко­го раз­гля­деть по­на­до­би­лась се­рьёз­ная оп­ти­ка, и ре­зуль­тат ока­зал­ся пла­че­вен. А рус­ско­го там не про­сто пруд пру­ди. Без него нет по­эта.

Всем, кто пы­та­ет­ся ута­щить из ко­ло­ды ту­за, хо­чет­ся дру­же­ски по­яс­нить: де­ло это бес­пер­спек­тив­ное. А ана­лиз кро­ви на­ших ге­ни­ев – это во­об­ще по­вод для ржач­ки. Рус­скость па­рит там, где хо­чет. Ей да­же лю­бо во­пло­щать­ся в том, что тя­нет­ся ча­стью сво­их кор­ней в края даль­ние. Она во­пло­ща­лась и в «по­том­ке негров без­об­раз­ном», и в гор­дом офи­це­ре с шот­ланд­ски­ми пред­ка­ми, и в дол­го­но­сом ми­сти­ке из пол­тав­ской глу­бин­ки. И это неслу­чай­но. Это во­пло­ще­ние про­дик­то­ва­но са­мой её су­тью. Она про­яв­ля­ет­ся раз­но и уди­ви­тель­но, по­то­му что бе­жит от чван­ства. Не хо­чет она, что­бы рус­ские раз­ду­лись от са­мо­до­воль­ства и ис­пас­ку­ди­лись в гер­ме­тич­ном мир­ке. Та­ко­во муд­рое свой­ство этой вос­хи­ти­тель­ной сущ­но­сти, по­ка ещё пре­бы­ва­ю­щей в ми­ре.

О нём спо­рят до сих пор, пы­та­ясь раз­га­дать тай­ну на­род­ной люб­ви

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.