За­прос от Со­ля­ри­са

Сто один­на­дцать лет на­зад бы­ла на­пи­са­на ста­тья Вя­че­сла­ва Ива­но­ва «О ве­сё­лом ре­мес­ле и ум­ном ве­се­лии»

Literaturnaya Gazeta - - ЛИТЕРАТУРА - Ки­рилл Ан­ку­ди­нов, г. Май­коп

«Судь­ба на­ше­го ис­кус­ства есть судь­ба на­шей куль­ту­ры, судь­ба куль­ту­ры – судь­ба ве­се­лия на­род­но­го. Вот имя куль­ту­ре: ум­ное ве­се­лие на­род­ное».

Мэтр в пер­вых же сло­вах ста­тьи за­явил ди­лем­му – «ис­кус­ство для себя» или «ис­кус­ство для жиз­ни». Он не со­гла­сил­ся ни с од­ной из фор­му­ли­ро­вок, по­то­му что этот «спор во­все не за­ни­мал умы в те счаст­ли­вые для ху­до­же­ства вре­ме­на, ко­гда твор­че­ство бы­ло так или ина­че со­во­куп­ным твор­че­ством ху­дож­ни­ка-ре­мес­лен­ни­ка и за­каз­чи­ков…». Ре­чи о «чи­стом ис­кус­стве» для Ива­но­ва – не бо­лее чем на­би­ва­ние це­ны: «Ибо ху­дож­ник ис­тин­ный… есть ре­мес­лен­ник, и пси­хо­ло­гия его, преж­де все­го, – пси­хо­ло­гия ре­мес­лен­ни­ка: он нуж­да­ет­ся в за­ка­зе не толь­ко ве­ще­ствен­но, но и мо­раль­но, гор­дит­ся за­ка­зом и, ес­ли про­воз­гла­ша­ет о се­бе под­час, что «царь» и, как та­ко­вой, «жи­вёт один», – то лишь по­то­му, что сер­дит­ся на… за­каз­чи­ков… Ко­гда от­пал ре­ли­ги­оз­ный им­пульс к ху­до­же­ствен­ной де­я­тель­но­сти… ху­дож­ник без опре­де­лён­но­го и сроч­но­го за­ка­за ока­зал­ся ин­ди­ви­ду­а­ли­стом и по­спе­шил изоб­ре­сти ин­ди­ви­ду­а­лизм».

Дву­мя го­да­ми раньше (по­чти) то же (по­чти) те­ми же сло­ва­ми го­во­рил Вла­ди­мир Ильич Ле­нин в прис­но­па­мят­ной ста­тье «Пар­тий­ная ор­га­ни­за­ция и пар­тий­ная ли­те­ра­ту­ра»: «Сво­бо­да бур­жу­аз­но­го пи­са­те­ля, ху­дож­ни­ка, ак­три­сы есть лишь за­мас­ки­ро­ван­ная (или ли­це­мер­но мас­ки­ру­е­мая) за­ви­си­мость от де­неж­но­го меш­ка, от под­ку­па, от со­дер­жа­ния». Вя­че­слав Ива­нов с большой до­лей ве­ро­ят­но­сти мог про­честь ту ста­тью Ле­ни­на, по­сколь­ку с Ле­ни­ным всту­пил в спор в «Ве­сах» глав­ный на тот мо­мент кон­ку­рент Ива­но­ва Ва­ле­рий Брю­сов. В ива­нов­ской трак­тов­ке фор­му­ли­ров­ки «ис­кус­ство для жиз­ни» на­но­сит­ся кри­ти­че­ский удар уже по уто­пии Ле­ни­на («это бу­дет сво­бод­ная ли­те­ра­ту­ра, по­то­му что она бу­дет слу­жить… мил­ли­о­нам и де­сят­кам мил­ли­о­нов тру­дя­щих­ся, ко­то­рые со­став­ля­ют цвет стра­ны, её си­лу, её бу­дущ­ность»). А та­к­же по уто­пи­ям по­доб­ных ему ин­тел­ли­ген­тов (как ле­вых, так и пра­вых, как об­ще­ствен­но ак­тив­ных, так и ре­ли­ги­оз­но ан­га­жи­ро­ван­ных – вро­де Ме­реж­ков­ско­го или Ль­ва Тол­сто­го).

«Ес­ли од­на­ко к этим «гу­ля­кам празд­ным», «еди­но­го пре­крас­но­го жре­цам», на­чи­на­ют, на­ко­нец, при­слу­ши­вать­ся, они при­ни­ма­ют воз­буж­дён­ное ими вни­ма­ние за иде­аль­ный сур­ро­гат плат­но­го за­ка­за, рас­смат­ри­ва­ют как за­каз­чи­ка са­мую «жизнь» или «эпо­ху» и охот­но со­гла­ша­ют­ся «тво­рить» за неопре­де­лён­но обе­щан­ную им в бу­ду­щем сла­ву во­ждей и осво­бо­ди­те­лей че­ло­ве­че­ства».

Все эти «жиз­не­твор­че­ские меч­ты» не вполне при­ем­ле­мы для Вя­че­сла­ва Ива­но­ва не по­то­му, что они ис­ход­но по­роч­ны, а по­то­му что они… че­ре­с­чур се­рьёз­ны: «Бу­дет ли у нас, на­ко­нец, ис­кус­ство ве­сё­лым ре­меслом, ка­ким оно хо­те­ло бы стать, – а не иере­ми­а­дой и са­ти­рой, как оно опре­де­ли­ло себя ед­ва ли не с на­ча­ла на­шей пись­мен­но­сти, – учи­тель­ством и да­же не про­ро­че­ством, но ум­ным ве­се­ли­ем?.. Судь­ба на­ше­го ис­кус­ства есть судь­ба на­шей куль­ту­ры, судь­ба куль­ту­ры – судь­ба ве­се­лия на­род­но­го. Вот имя куль­ту­ре: ум­ное ве­се­лие на­род­ное». По этой при­чине Ива­нов от­вер­га­ет «немец­кое» опре­де­ле­ние «куль­ту­ры»: оно «от­ри­ца­ет всё са­мо­про­из­воль­ное и бо­го­дан­ное и утвер­жда­ет лишь са­же­ное, по­се­ян­ное, хо­лё­ное, под­стри­жен­ное, вы­ра­щен­ное и при­ви­тое, – по­то­му что не вклю­ча­ет в себя по­ня­тие твор­че­ства: то­гда как то, что мы за от­сут­стви­ем ино­го сло­ва при­нуж­де­ны на­зы­вать куль­ту­рой – есть имен­но твор­че­ство. Твор­че­ство же это мы зна­ем в двух ос­нов­ных его ти­пах: твор­че­ства вар­вар­ско­го или сти­хий­но­го, сво­е­на­чаль­но­го и са­мо­чин­но­го, и твор­че­ства пре­ем­ствен­но­го, или куль­ту­ры в соб­ствен­ном смыс­ле».

У Вя­че­сла­ва Ива­но­ва есть ещё од­на при­чи­на, за­став­ля­ю­щая его не со­гла­шать­ся со сло­жив­шей­ся «во­ждист­ско-про­све­ти­тель­ской» па­ра­диг­мой на­род­но­сти ли­те­ра­ту­ры, пред­пи­сы­ва­ю­щей ли­те­ра­ту­ре от­ра­жать жизнь, ана­ли­зи­ро­вать и пре­об­ра­зо­вы­вать её, учить и ве­сти за со­бой мас­сы – «се­ять ра­зум­ное, доб­рое, веч­ное»: эта па­ра­диг­ма од­но­сто­рон­няя. Го­во­ря со­вре­мен­ным язы­ком, она ли­ше­на ин­тер­ак­тив­но­сти. От­ра­жа­ет, ана­ли­зи­ру­ет, пре­об­ра­зо­вы­ва­ет, учит, ве­дёт и се­ет од­на сто­ро­на – куль­ту­ра и её но­си­те­ли (свер­ху вниз). Но ведь на­род тоже тво­рит – де­лая это не по тем за­ко­нам, к ко­то­рым при­вык­ли но­си­те­ли куль­ту­ры (и/или го­су­дар­ствен­но­сти) и со­всем не так, как это­го хо­те­ли бы но­си­те­ли куль­ту­ры (и/или го­су­дар­ствен­но­сти). Веч­ная про­бле­ма: что на­род­нее – то­ми­ще ста­лин­ско­го ла­у­ре­а­та или ан­ти­со­вет­ский анек­дот?

Вя­че­слав Ива­нов учи­ты­ва­ет это. Он вво­дит в свою кон­цеп­цию по­ня­тие «миф», свя­зы­вая им но­си­те­ля куль­ту­ры (твор­ца-ав­то­ра) и на­род­ное твор­че­ство: «Как пер­вые рост­ки ве­сен­них трав, из сим­во­лов брыз­ну­ли за­чат­ки ми­фа, пер­ви­ны ми­фо­твор­че­ства. Ху­дож­ник вдруг вспом­нил, что неко­гда был «ми­фо­твор­цем», – и роб­ко по­нёс свою… ду­шу нав­стре­чу ду­ше на­род­ной… Ис­кус­ство идёт нав­стре­чу на­род­ной ду­ше. Из сим­во­ла рож­да­ет­ся миф. Сим­вол – древ­нее до­сто­я­ние на­ро­да. Ста­рый миф есте­ствен­но ока­зы­ва­ет­ся ро­ди­чем древ­не­го ми­фа».

Толь­ко ле­ни­вый не по­сме­ял­ся над фи­на­лом ива­нов­ской ста­тьи. Над «стра­на по­кро­ет­ся ор­хе­стра­ми и фи­ме­ла­ми, где бу­дет пля­сать хо­ро­вод, где в дей­стве тра­ге­дии или ко­ме­дии, на­род­но­го ди­фи­рам­ба или на­род­ной ми­сте­рии вос­крес­нет ис­тин­ное ми­фо­твор­че­ство (ибо ис­тин­ное ми­фо­твор­че­ство – со­бор­но), – где са­мая сво­бо­да най­дёт оча­ги сво­е­го без­услов­но­го, бес­при­мес­но­го, непо­сред­ствен­но­го са­мо­утвер­жде­ния (ибо хо­ры бу­дут под­лин­ным вы­ра­же­ни­ем и го­ло­сом на­род­ной во­ли)». И Ме­реж­ков­ский, и Ан­дрей Бе­лый, и Брю­сов – вклю­чи­лись в хор на­смеш­ни­ков.

Но про­шло два де­ся­ти­ле­тия – и вся Рос­сия дей­стви­тель­но по­кры­лась ор­хе­стра­ми и фи­ме­ла­ми. Меж­ду про­чим, в Древ­ней Гре­ции на 1 мая при­хо­ди­лись Майи, празд­ни­ки вос­кре­се­ния Ди­о­ни­са; а на 7 но­яб­ря – Ох­софо­рии – тор­же­ства по­бе­ды над Ми­но­тав­ром и бла­го­да­ре­ния бо­гов за уро­жай. Хо­тя, ко­неч­но, за­ба­стов­ки и ре­во­лю­ции не под­га­ды­ва­лись под древ­ние да­ты спе­ци­аль­но.

Ок­тябрь не пре­рвал про­ект Вя­че­сла­ва Ива­но­ва; ива­нов­ская тео­рия в но­вых усло­ви­ях на­ча­ла во­пло­щать­ся на ни­зо­вом уровне – в мо­ло­дёж­ных про­ле­тар­ских сту­ди­ях. На «Баш­ню» Ива­но­ва при­хо­ди­ли по­чти все – и боль­ше­ви­ки (Столп­нер), и кре­стьяне (Клю­ев), но ра­бо­чие – всё же ту­да не до­шли. По­сле Ок­тяб­ря ста­ли осу­ществ­лять­ся мно­го­об­раз­ные ва­ри­ан­ты «про­ле­тар­ской куль­ту­ры». Их ито­ги ча­ще все­го бы­ли несо­сто­я­тель­ны­ми, по­то­му что эти ва­ри­ан­ты – так или ина­че – на­ста­и­ва­ли на при­ви­ле­ги­ро­ван­но­сти про­ле­тар­ской куль­ту­ры – ес­ли не на пря­мых по­ли­ти­че­ских и ма­те­ри­аль­ных при­ви­ле­ги­ях, то на ду­хов­ной из­бран­но­сти. Но вот про­ект, ко­то­рый ока­зал­ся сим­па­ти­чен и пло­до­но­сен, – это Ле­нин­град­ский те­атр ра­бо­чей мо­ло­дё­жи (ЛТРаМ).

Мо­ло­дые ре­бя­та-ком­со­моль­цы со­бра­лись и ре­ши­ли де­лать спек­так­ли о том, что их вол­ну­ет. А вол­но­ва­ли их не ло­зун­ги, не уто­пии, не псев­до­марк­сист­ские схо­лаз­мы и не ги­по­те- ти­че­ские при­ви­ле­гии ра­бо­че­го клас­са (к ко­то­ро­му ре­бя­та при­над­ле­жа­ли), а кон­крет­ные для них ве­щи. В кни­ге Павла Ма­рин­чи­ка «Рож­де­ние ком­со­моль­ско­го те­ат­ра» (М.: Мо­ло­дая гвар­дия, 1969) да­ёт­ся ин­те­рес­ней­шая ин­фор­ма­ция о двух мо­ло­дёж­ных ни­зо­вых суб­куль­ту­рах два­дца­тых го­дов в СССР. Од­на суб­куль­ту­ра – «жор­жи­ки» («пи­жо­ны») в ла­ко­вых бо­тин­ках и с тро­сточ­ка­ми; вто­рая – «бра­тиш­ки» («шпа­на»); эти бы­ли без­услов­ной го­по­той в тель­няш­ках. Пер­вым спек­так­лем ЛТРаМа ста­ла «ком­со­моль­ская ко­ме­дия в пя­ти дей­стви­ях с пе­ни­ем и тан­ца­ми» «Саш­ка Чу­мо­вой». Её за­глав­ный герой – быв­ший «бра­тиш­ка», ушед­ший в ком­со­мол, ве­сё­лый трикс­тер. А роль во­жа­ка шпа­ны Вась­ки иг­рал ре­аль­ный (экс)-во­жак шпа­ны Вась­ка Ко­па­чёв (эта роль бы­ла спе­ци­аль­но на­пи­са­на «под него»). То есть это был спек­такль о (экс)-гоп­ни­ке, для гоп­ни­ков, на­пи­сан­ный ав­то­ром (Ар­ка­ди­ем Гор­бен­ко), не чуж­дым со­ци­о­куль­тур­но­му опы­ту гоп­ни­че­ства, и ис­пол­нен­ный людь­ми, при­част­ны­ми к дан­но­му опы­ту.

Ку­ри­ро­вал эту «ма­ли­ну» очень ин­те­рес­ный и непро­стой крен­дель – за­ве­ду­ю­щий те­ат­раль­ным от­де­лом губ­по­лит­про­све­та Ад­ри­ан Ива­но­вич Пио­тров­ский. Даю сло­во Пав­лу Ма­рин­чи­ку: «И вот этот очень увле­ка­ю­щий­ся че­ло­век страст­но по­лю­бил те­ат­раль­ную сту­дию… ком­со­моль­цев. Он бы­вал у нас на ре­пе­ти­ци­ях и спек­так­лях, чи­тал по­чти все на­ши пье­сы… Мы чи­та­ли ему свои пье­сы у него на квар­ти­ре, на Ки­ров­ском про­спек­те… Мно­го по­лез­но­го мы по­черп­ну­ли для сво­е­го твор­че­ства из бе­сед с ним. За это мы и про­зва­ли его лас­ко­во «ста­рым гу­сем, веч­но на­чи­нён­ным све­жи­ми ово­ща­ми»».

А ведь этот «ста­рый гусь, веч­но на­чи­нён­ный све­жи­ми ово­ща­ми», пе­ре­вёл на рус­ский язык, на ми­ну­точ­ку, все­го из­вест­но­го на тот мо­мент Эс­хи­ла, все­го из­вест­но­го на тот мо­мент Ари­сто­фа­на, боль­шую часть Ка­тул­ла, ну и по ме­ло­чи из древ­не­гре­че­ской и древ­не­рим­ской дра­ма­тур­гии и ли­ри­ки.

Хо­рош гусь, по­шед­ший к то­ва­ри­щам-бра­тиш­кам! Ин­тел­лек­ту­ал у ком­сы. Ор­фей… нет, не в аду, а в раю (ведь его ре­бя­та ува­жа­ли).

Ад­ри­ан Пио­тров­ский вхо­дил в бли­жай­ший круг Ми­ха­и­ла Куз­ми­на; а Ми­ха­ил Куз­мин был дру­гом Вя­че­сла­ва Ива­но­ва. В 20–30-е го­ды бы­ло два про­ек­та «воз­рож­де­ния ан­тич­но­сти» – эли­тар­но-по­стак­ме­ист­ский, цен­три­ро­вав­ший­ся во­круг Ах­ма­то­вой и Ман­дель­шта­ма, и де­мо­кра­ти­че­ский, осу­ществ­ляв­ший­ся су­пру­га­ми Рад­ло­вы­ми и Ад­ри­а­ном Пио­тров­ским (кста­ти, боль­ше­ви­ком).

…В со­вет­ское вре­мя воз­ник­ли анек­до­ты о Ча­па­е­ве и его дру­зьях (о «Ва­си­лии Ива­но­ви­че», «Петь­ке» и «Ан­ке»). От­ку­да они при­шли? Уж яв­но не от кни­ги Фур­ма­но­ва. И не от чер­но­во­го сце­на­рия вдо­вы Фур­ма­но­ва. Ос­но­вой анекдотов стал фильм бра­тьев Ва­си­лье­вых «Ча­па­ев» с его гэ­га­ми и ме­ма­ми. А кто при­ду­мал гэ­ги и ме­мы? Офи­ци­аль­ные ав­то­ры ра­бо­че­го сце­на­рия бра­тья Ва­си­лье­вы? У него ведь был тре­тий, нена­зван­ный ав­тор, ре­ко­мен­до­вав­ший Бо­ри­са Ба­боч­ки­на на роль Ча­па­е­ва и от­сто­яв­ший фильм во власт­ных ко­ри­до­рах. Да, это он, Ад­ри­ан Пио­тров­ский, в 30-е го­ды ра­бо­тав­ший ху­до­же­ствен­ным ру­ко­во­ди­те­лем «Лен­филь­ма» и про­зван­ный ки­нош­ни­ка­ми «со­ав­то­ром всех лен­филь­мов­ских кар­тин». Оче­вид­но же, что ре­пли­ка: «Куда по­дать­ся кре­стья­ни­ну? Бе­лые при­шли – гра­бят, крас­ные при­шли – гра­бят» – это ре­пли­ка «му­жи­ка из ари­сто­фа­нов­ской ко­ме­дии». И при­ду­мать это мог зна­ток Ари­сто­фа­на. Ми­фо­ме­мы утон­чён­но­го ми­фо­ве­да, эл­ли­ни­ста и сы­на эл­ли­ни­ста ушли под зем­лю, в на­род, что­бы вы­бить­ся на свет род­ни­ком анекдотов. Ни­че­го уди­ви­тель­но­го: на­род­ная куль­ту­ра рас­тёт «на ста­рых дрож­жах». Вот и в «бес­смыс­лен­ной» дет­ской счи­та­лоч­ке «эни бе­ни ре­ки фа­ки тур­ба ур­ба сен­тяб­ря­ки» отыс­ка­лась ла­тынь вак­хи­че­ско­го гим­на, а «де­ус де­ус крас­но­де­ус бац» – бац, и обер­нул­ся: он «бог, бог, тол­стый бог Вакх». Это ли не яв­лен­ная меч­та Вя­че­сла­ва Ива­но­ва? На­ша мра­мор­ная «вы­со­кая куль­ту­ра» окле­ве­та­ла, ис­тер­за­ла и каз­ни­ла Ад­ри­а­на Пио­тров­ско­го. За­то «вар­вар­ская рус­ская куль­ту­ра» – по­тай­ная, ру­чей­ная – безы­мян­но ка­но­ни­зи­ро­ва­ла его жи­вым фей­ер­вер­ком го­ря­чих маль­чи­ше­ских игр «в Ча­па­е­ва», со­лё­ных шу­ток и буд­до­пе­ле­ви­низ­мов.

Спо­ры о на­род­но­сти ис­кус­ства идут, на­чи­ная с эпо­хи ро­ман­тиз­ма. Что та­кое на­род­ность? По­каз жиз­ни и мыс­ли про­сто­на­ро­дья, как по­ла­гал Николай На­деж­дин (при­знав­ший на­род­ность «Бо­ри­са Го­ду­но­ва, но от­ка­зав­ший в та­ко­вой «Ев­ге­нию Оне­ги­ну»)? Вы­ра­же­ние «на­род­но­го ду­ха» (по Бе­лин­ско­му и сла­вя­но­фи­лам)? Но ка­ко­го «ду­ха» – про­грес­си­ру­ю­ще­го (в за­пад­ни­че­ском из­во­де Бе­лин­ско­го и Гер­це­на) или ста­тич­но­го (по-сла­вя­но­филь­ски)? Про­па­ган­да ре­во­лю­ци­он­ных идей? Или, на­про­тив, про­по­ведь «пра­во­сла­вия и са­мо­дер­жа­вия»? По­ни­ма­ние об­ще­кон­сен­сус­ной со­ци­аль­ной «поч­вы» (по бра­тьям До­сто­ев­ским)? Со­вет­ский же пе­ри­од пре­вра­тил «на­род­ность» в «урав­не­ние с ты­ся­чью неиз­вест­ных» – важ­ней­шее, нераз­ре­ши­мое и опас­ное?

На­род – ле­мов­ский «Со­ля­рис», кол­лек­тив­ное по­ле, со­зда­ю­щее об­ра­зы – то свет­лые, чу­дес­ные и воз­вы­шен­ные,

тём­ные и зло­ве­щие (в за­ви­си­мо­сти от со­сто­я­ния об­ще­ства и его куль­ту­ры в дан­ный мо­мент). На­род – это все мы; на­род – это каж­дый из нас. Но каж­дый из нас, бу­дучи ча­сти­цей «Со­ля­ри­са», яв­ля­ет­ся в то же вре­мя и «Я», всту­па­ю­щим в диа­лог с об­ра­за­ми, по­рож­дён­ны­ми «Со­ля­ри­сом». Ка­ким быть это­му диа­ло­гу и быть ли ему во­об­ще – де­ло вы­бо­ра каж­до­го из «Я» (и на ле­мов­ском ко­раб­ле пре­бы­вал не толь­ко со­вест­ли­вый Кель­вин, но и без­жа­лост­ный тех­но­крат-ви­ви­сек­тор Сарто­ри­ус).

Ино­гда на­род­ное «яд­ро» куль­ту­ры всту­па­ет в кон­фликт с её «по­верх­но­стью», с офи­ци­оз­ным «фа­са­дом», вы­яв­ляя кон­крет­ные «фи­гу­ры се­ми­о­ти­че­ско­го раз­ры­ва». Так Вла­ди­мир Вы­соц­кий не по­лу­чил бла­го­сло­ве­ния от со­вет­ско­го об­ще­ства – не столь­ко от «со­вет­ско­го», сколь­ко от «об­ще­ства» (Вы­соц­кий не был идей­ным оп­по­нен­том со­вет­ско­го ми­ра, как, ска­жем, Алек­сандр Га­лич). Но бла­го­сло­ве­ние Вы­соц­ко­му со сто­ро­ны «яд­ра» рус­ско-со­вет­ско­го ми­ра ре­а­ли­зо­ва­лось на две­сти про­цен­тов. «Пы­ла­ю­щая», «ору­щая», «ис­то­вая», се­ми­о­мо­на­да Вы­соц­ко­го всту­пи­ла в про­ти­во­дей­ствие с непо­движ­ным «фа­са­дом» со­ци­о­куль­ту­ры бреж­нев­ской эпо­хи – это ста­ло при­чи­ной то­го, что Вы­соц­ко­го при жиз­ни не пуб­ли­ко­ва­ли в офи­ци­аль­ной пе­ча­ти, и то­го, что его пес­ни слу­ша­ли все – от груз­чи­ков до выс­шей сов­но­мен­кла­ту­ры. Ста­ни­слав Ку­ня­ев ули­чал Вы­соц­ко­го в при­част­но­сти к «мас­со­вой куль­ту­ре». Но де­ло в том, что «яд­ро» то­гдаш­не­го об­ще­ства от­пра­ви­ло за­прос на хри­па­тую «мас­со­вую куль­ту­ру», а не на ми­лую Ку­ня­е­ву бла­гост­ную по­мор­скую ста­руш­ку Евлам­пию Ан­ку­ди­нов­ну (об­ще­ство ча­я­ло мас­скуль­ту­ру, что впо­след­ствии по­ка­зал пе­ри­од пе­ре­строй­ки). Вто­рой «по­тай­ной ку­мир масс» – Эду­ард Аса­дов – как не имел бла­го­сло­ве­ния от «офи­ци­аль­ной куль­ту­ры» вре­мён Лео­ни­да Ильи­ча, так не име­ет его по­ныне – в том чис­ле от ме­ня (я не яв­ля­юсь по­клон­ни­ком по­э­зии Аса­до­ва). Со­ля­рис не нуж­да­ет­ся в бла­го­сло­ве­нии от ме­ня (от «Ан­ку­ди­нов­ны номер два»). Он жи­вёт соб­ствен­ной жиз­нью – кра­соч­ной, ярост­ной и та­ин­ствен­ной.

И го­ре «ли­те­ра­тур­ным кор­по­ра­ци­ям», ко­то­рые не зна­ют и не хо­тят знать эту жизнь. Про­дук­ция сих кор­по­ра­ций мо­жет по­лу­чить все пре­мии, ка­кие толь­ко су­ще­ству­ют. Но на­род к ней останется рав­но­ду­шен.

На­род – ле­мов­ский «Со­ля­рис», кол­лек­тив­ное по­ле, со­зда­ю­щее об­ра­зы – то свет­лые, чу­дес­ные и воз­вы­шен­ные, то тём­ные и зло­ве­щие (в за­ви­си­мо­сти от со­сто­я­ния об­ще­ства и его куль­ту­ры в дан­ный мо­мент).

Вя­че­слав Ива­нов, 1921 г.

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.