ЛЕГ­КАЯ БОЛЬ ЕВ­ГЕ­НИЯ ЦЫ­ГА­НО­ВА

Ар­тист о ро­ли: «Я так и не разо­брал­ся — это аб­сурд или нет?»

Moskovski Komsomolets - - ПЕРВАЯ СТРАНИЦА - Ма­ри­на РАЙ­КИ­НА.

Ока­зав­шись в те­ат­ре аб­сур­да, зна­ме­ни­тый ак­тер вспом­нил свое та­ган­ков­ское дет­ство

По­пу­ляр­ный ак­тер Ев­ге­ний Цы­га­нов сыг­рал глав­ную роль не в сво­ей «Ма­стер­ской Пет­ра Фо­мен­ко», а в те­ат­ре «Око­ло». «Пин­тер для всех» по пье­се «Лег­кая боль» под­дер­жан гран­том Ми­ни­стер­ства куль­ту­ры. А в фев­ра­ле парт­нер­шей Цы­га­но­ва ста­нет его ны­неш­няя су­пру­га — Юлия Сни­гирь.

Сце­ни­че­ское на­зва­ние ран­ней пье­сы ла­у­ре­а­та Но­бе­лев­ской пре­мии, клас­си­ка те­ат­ра аб­сур­да — «Пин­тер для всех» — мож­но взять раз­ве что в на­смеш­ку. Пин­тер — это да­ле­ко не для всех, он для ис­ку­шен­но­го зри­те­ля, зна­ю­ще­го це­ну и сло­ву, и вир­ту­оз­ной иг­ре с ним. Но ос­но­ва­тель те­ат­ра «Око­ло до­ма Ста­ни­слав­ско­го», об­ла­да­тель не од­ной «Зо­ло­той мас­ки», лю­бит та­кие про­во­ка­ции: вот взял ра­дио­пье­су, пре­мье­ра ко­то­рой про­шла по тре­тьей про­грам­ме Би-би-си в 1959 го­ду, и вы­вел ее на сце­ну.

Сце­на со­всем не обре­ме­не­на де­ко­ра­ци­я­ми, и, как по­ка­жут даль­ней­шие со­бы­тия, ни­ка­кие дру­гие вы­ра­зи­тель­ные сред­ства режиссер По­греб­нич­ко не бе­рет в по­мощь се­бе и ар­ти­стам. Впро­чем, в этом он лишь сле­ду­ет ав­то­ру, ко­то­ро­го мож­но на­звать доб­ро­воль­ным от­каз­ни­ком от все­го внеш­не­го, эф­фект­но­го, тех­ни­че­ско­го, на­ко­нец, что мог­ло бы с поль­зой по­ра­бо­тать на смысл(ы) его про­из­ве­де­ния. Для Пин­те­ра су­ще­ству­ет два бо­га — текст и ак­тер, тре­тье­го не да­но.

По­это­му в за­ле на сто мест с неболь­шим один лишь по­мост, и он же сад, го­сти­ная, ка­би­нет. Из трех пер­со­на­жей «Лег­кой бо­ли» двое го­во­рят, тре­тий за пол­то­ра ча­са не про­ро­нит ни сло­ва. И его вы­ра­зи­тель­ное молчание только на­гне­та­ет на­пря­же­ние, так лю­би­мое Пин­те­ром.

В са­мом де­ле, что про­ис­хо­дит с эти­ми людь­ми, по­сле то­го как в ка­че­стве про­ло­га над по­мо­стом воз­ни­ка­ет па­ра пред­ло­же­ний, вы­ве­ден­ных уче­ни­че­ским под­чер­ком: «Гит­лер жив. Ему вы­би­ли все­го три зу­ба». Ни­че­го се­бе? Но за­будь­те про­чи­тан­ное: про Гит­ле­ра ни­кто и не вспом­нит. Муж­чи­на и жен­щи­на, как вы­яс­нит­ся, су­пру­ги Эд­вард (су­ту­лит­ся, за­тор­мо­жен­ный, в ста­рой рас­тя­ну­той коф­те, в ка­кой хо­дят до­ма или на да­че) и Фло­ра (пух­ляш­ка, ак­ку­рат­ная, с вы­со­ким, несколь­ко удив­лен­ным го­ло­сом) сна­ча­ла пе­ре­бра­сы­ва­ют­ся ни­че­го не зна­ча­щи­ми фра­за­ми про цве­ты у ка­лит­ки (вью­нок это или что?), про его ра­бо­ту о Кон­го и пче­лу, за­вяз­нув­шую в ва­ре­нье, — она (о гос­по­ди!) на­ру­ша­ет буд­нич­ность об­ще­ния, при­выч­ность те­че­ния вре­ме­ни. По­это­му по­им­ка и убий­ство на­се­ко­мо­го но­сят чуть ли не са­краль­ный ха­рак­тер. Сла­ва бо­гу, по­мер­ла!

Так в буд­нич­ность неза­мет­но вхо­дит, ка­жет­ся, ни­чем не мо­ти­ви­ро­ван­ные на­пря­же­ние и страх, а тут еще он, продавец спи­чек, ко­то­рый с се­ми утра каж­дый день воз­ни­ка­ет у во­рот их до­ма. Ка­кой-то там продавец с лот­ком, но ни­че­го не про­да­ет. Его при­гла­ша­ют в дом, а этот чу­ма­зый в ба­ла­кла­ве (все ли­цо в са­же) в от­вет на все во­про­сы мол­чит как во­ды в рот на­брал. За­то сна­ча­ла у хо­зя­и­на до­ма, а за­тем его же­ны как кран от­кры­ли — го­во­рят и го­во­рят про се­бя.

— Вам, ко­неч­но, ин­те­рес­но, зачем я вас при­гла­сил? Мо­жет, вы ду­ма­е­те, что я встре­во­жен

Впро­чем, Пин­тер — это не столь­ко сю­жет, сколь­ко иг­ра в него, где за­ча­стую невоз­мож­но по­нять, что ре­аль­ное, а что — вы­мы­сел, где прав­да, а где ложь. При­чем эти по­ня­тия у ав­то­ра Пин­те­ра и у ре­жис­се­ра По­греб­нич­ко не раз­гра­ни­чи­ва­ют­ся — и в ка­кой-то мо­мент на­чи­на­ет ка­зать­ся, что та­кая бес­прин­цип­ность, необя­за­тель­ность и есть нор­ма. Ме­ста­ми стран­ная, но боль­ше за­бав­ная, неле­пая, раз­жи­га­ю­щая лю­бо­пыт­ство, чем от­кры­тый смех. Это со­сто­я­ние блуж­да­ния по неиз­вест­ной мест­но­сти, где-то на ощупь и в на­пря­же­нии (!!!) от непо­нят­но­го вре­ме­ни и про­стран­ства, дан­но­го нам в ощу­ще­ни­ях. Все есть и прав­да, и ложь. Не зря же ге­рой Цы­га­но­ва об­мол­вил­ся, что трид­цать лет изу­ча­ет струк­ту­ру вре­ме­ни и про­стран­ства. Что это та­кое и как по­щу­пать?.. «Мне боль­ше все­го ме­ша­ет воз­дух, воз­дух меж­ду мной и пред­ме­том... он ко­лы­шет­ся, и про­стран­ство течет...».

В этом непри­выч­ном для су­ет­ли­во­го вре­ме­ни по­то­ке на удив­ле­ние спо­кой­но, ор­га­нич­но и оба­я­тель­но су­ще­ству­ют Ев­ге­ний Цы­га­нов и его парт­нер­ша — за­ме­ча­тель­ная Оль­га Бе­шу­ля, вы­пус­кав­шая пре­мье­ру. А Юлия Сни­гирь уже за­кон­чи­ла съем­ки и при­сту­па­ет к ре­пе­ти­ци­ям в фев­ра­ле.

Ин­тер­вью с Ев­ге­ни­ем Цы­га­но­вым по­сле спек­так­ля.

— Ев­ге­ний, это пер­вый ваш те­ат­раль­ный ста­рик?

— А по­че­му вы ре­ши­ли, что он ста­рик?

— Ваш ге­рой пред­став­ля­ет­ся по пье­се со­всем не мо­ло­дым.

— Ну вы же чи­та­ли пе­ре­вод. Мы ста­ли све­рять ан­глий­ский текст с пе­ре­во­дом, ко­то­рый су­ще­ству­ет, и вы­яс­ни­ли, на­при­мер, что дей­стви­тель­но, зачем? Юрий Ни­ко­ла­е­вич поз­во­ля­ет се­бе ста­вить та­кие во­про­сы. Я се­бя по­чув­ство­вал сту­ден­том: ко­гда ты при­хо­дишь с рюк­зач­ком, бе­решь текст, вы его раз­би­ра­е­те... и все это боль­ше по­хо­же на уче­бу. Я по­ни­мал, что моя аф­фек­тив­ная па­мять, как на­зы­ва­ет ее Юрий Ни­ко­ла­е­вич, на этих ре­пе­ти­ци­ях воз­вра­ща­ет ме­ня к сту­ден­че­ско­му про­шло­му.

— Театр аб­сур­да Пин­те­ра впер­вые в ва­шей био­гра­фии?

— А я так и не разо­брал­ся — это аб­сурд или нет? Не пом­ню, кто ска­зал: «Театр аб­сур­да — это са­мый ре­а­ли­сти­че­ский театр. По­то­му что на­ша жизнь весь­ма аб­сурд­на». Я по­ни­маю, что ско­рее это на­ши от­но­ше­ния с ре­аль­но­стью, как мы обо­зна­ча­ем наш мир или как нам его на­вя­зы­ва­ют. Во вся­ком слу­чае, наш спек­такль не про аб­сурд.

— Слож­но су­ще­ство­вать ак­те­ру в та­ком аб­сурд­ном неаб­сур­де?

— Мы до сих пор в про­цес­се: что-то до­бав­ля­ем, не все­гда до­воль­ны сво­им су­ще­ство­ва­ни­ем, пе­ре­стра­и­ва­ем­ся. Зна­е­те, мне слож­но, ко­гда мне скуч­но. Вот то­гда я устаю. А ко­гда ин­те­рес­но — а с По­греб­нич­ко очень ин­те­рес­но, — вре­мя идет по-дру­го­му, кровь по-дру­го­му ра­бо­та­ет.

— И все-та­ки не со­всем по­нят­но: все по­ют «по тундре, по ши­ро­кой до­ро­ге…». Как это по­нять? Это по при­ко­лу?

— На­вер­ное, по при­ко­лу. На­вер­ное, так мы воз­вра­ща­ем зри­те­лей в на­шу ре­аль­ность. А мо­жет, и по­то­му, что для ме­ня эта пес­ня — мое та­ган­ков­ское дет­ство, и для По­греб­нич­ко то­же, он же ра­бо­тал на Та­ган­ке. Та­кой вот при­вет в дру­гое про­стран­ство и вре­мя.

Оль­га Бе­шу­ля и Ев­ге­ний Цы­га­нов.

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.