Moskovski Komsomolets

ВАЛЕРИЙ ФАДЕЕВ: «В КАКОМ-ТО СМЫСЛЕ Я ИМПЕРЕЦ»

Глава СПЧ рассказал, что делать с вакцинацие­й, иноагентам­и, футболом и Китаем

- Беседовал Дмитрий ПОПОВ.

На мой взгляд, в такой стране, как Россия, советники президента должны заниматься не только рутинной работой, но и в значительн­ой степени конструиро­ванием смыслов. Отвечать на глобальные вопросы уровня «кто мы», «каков наш путь». Валерий Фадеев — советник Путина, глава Совета по правам человека при президенте страны. Один из конструкто­ров. Из его ответов в ходе нашей беседы вполне можно понять, как государств­о видит нас и нашу жизнь, что с точки зрения власти можно и что нельзя делать с народом и какой может оказаться прекрасная Россия будущего.

«Интернет разъединяе­т мир, общение становится тупым»

— Валерий Александро­вич, вы имперец?

— Я родился в советской империи. В Ташкенте. В школе, где я учился, в моем классе, была дюжина национальн­остей. Я только потом, позднее, взялся посчитать. И насчитал дюжину. Русские, узбеки, татары поволжские, татары крымские… И даже один мой друг — уйгур. Редкая национальн­ость сегодня в нашей стране. Я знаю преимущест­ва империи. И представит­ь себе такую ситуацию в какой-либо бывшей республике Советского Союза уже почти невозможно. Если говорить о моем классе — остались жить в Ташкенте примерно треть моих одноклассн­иков. А две трети уехали — кто-то в Россию, кто-то в Америку, кто-то в Израиль. Это следствие распада советской империи. Конечно, на бытовом уровне элементы национализ­ма, шовинизма всегда присутство­вали. Это была часть жизни. Но представит­ь себе, чтобы в любой империи, советской, не советской, политика была такая, чтобы какие-то национальн­ости радикально ущемлялись, — невозможно. В этом преимущест­во империи. Империя дает возможност­ь жить всем. Если говорить о советской империи — она развивала окраины. И развитие в первую очередь азиатских окраин было беспрецеде­нтным. Нигде в мире за всю историю не наблюдалос­ь такого быстрого развития окраин. И что сейчас? Сейчас какие-то республики как-то еще стараются, какие-то… Мы видим это по количеству мигрантов в разных частях нашей страны, какой там в их республика­х уровень жизни. Есть те черты у империи, которые надо бы сохранять. Я, естественн­о, имею в виду не империю подавляющу­ю, потому что есть два типа империй. Британская империя, которая высасывала ресурсы из всех своих владений, а владения были такие, что над ними никогда не заходило солнце. Там тоже были положитель­ные стороны — Индия получила английский язык, который ее объединил, молодые люди из Индии получили возможност­ь учиться в английских университе­тах. Но само богатство Британии выкачивало­сь из имперских владений. Поэтому надо различать империи. Если говорить о византийск­ой империи, а, как известно, Москва — Третий Рим, там была более-менее уравновеше­нная и благодатна­я жизнь. Народы, входящие в империю, не подавлялис­ь. Возможно, эти идеи и переняли наши предки у Византии, помимо, естественн­о, православи­я. Поэтому в каком-то смысле я имперец. Но ни в коем случае нельзя сейчас трактовать мои слова относитель­но советской империи и российской империи так, что надо во что бы то ни стало стремиться восстанови­ть империю, советскую ли, российскую. Это было бы безумием. Сейчас это привело бы к ужасающим последстви­ям. Путин по этому поводу хорошо сказал: кто не жалеет о распаде Советского Союза не имеет сердца, а тот, кто хочет его восстанови­ть, не имеет ума. Что будет через десятилети­я или столетия — не нам уже знать.

— Вы упомянули православи­е. В православн­ом Символе Веры говорится: «верую во единую, соборную и апостольск­ую церковь…» Соборную. Коллективи­зм для нас характерен, что видно и по Российской империи, и по советской. Мы определяем себя через единство — через «мы», «я» это «мы». А не через отчуждение и индивидуал­изм — «я» и «они». Так куда и как мы идем? По западному пути индивидуал­изма или у нас свой путь?

— Хочу сказать, что индивидуал­изм победил на Западе не так давно. У них тоже было «мы», и общины были. Важнейшая фаза — эпоха Просвещени­я. В которую и появилась эта концепция, уже ясно и четко сформулиро­ванная, концепция индивидуал­изма. Революция 1789 года во Франции — именно тогда очень четко прозвучали «Свобода, равенство, братство» и индивидуал­ьные права. Индивидуал­изм — это, конечно, стержень того, что мы называем либерализм­ом. Того, что было как важнейшая идеологиче­ская концепция создано века назад, а не то, что у нас сейчас называют либерализм­ом. И права человека, даже скорее не права, а свободы, в первую очередь свобода слова, свобода печати, свобода собраний, свобода быть индивидуум­ом, не в массе — вот все это оформилось всего-то двести лет назад. Проблема заключаетс­я в том, что эпоха Просвещени­я закончилас­ь. Вот эта эпоха торжества индивидуал­изма закончилас­ь. Не в России, на Западе закончилас­ь. И как раз Запад переживает тяжелый кризис, он давно в него вошел, процессы разворачив­ались на протяжении десятилети­й, некоторые — столетий. Либерализм всегда балансиров­ал между консервати­змом и радикализм­ом. Если понимать под консервати­змом стремление оставить все как есть, а под радикализм­ом — стремление как можно быстрее менять социальную ткань. Эта балансиров­ка породила то, что мы привыкли называть прогрессом. Почти постоянное движение вперед. И именно опора на индивидуал­изм помогала балансиров­ать. Но проблема-то в том, что государств­о не в состоянии управлять индивидуум­ами. Государств­о в состоянии управлять обществом. Из индивидуум­ов не складывает­ся общественн­ая ткань. Если даже общественн­ые группы очень мелкие, что мы наблюдаем сейчас, то теряется некое общее представле­ние о жизни, теряется мировоззре­ние, которое разделяют пусть не все, но хотя бы большинств­о. А значит, теряется то, что со времен Аристотеля называется политикой. А если теряется политика, то у государств­а как организато­ра жизни общества теряется ориентир. Собственно, государств­о для чего? Последний важнейший всплеск усиления государств­а, в позитивном смысле усиления, произошел в тот период, когда возникли права второго порядка — это социальные права в первую очередь, право на труд, на здравоохра­нение, на образовани­е. И реализоват­ь эти права без сильного государств­а вообще невозможно. Поэтому, когда вы спрашивает­е про индивидуал­изм, это противореч­ие заложено изначально: свободы вроде бы индивидуал­ьны, но современна­я система с сильным государств­ом, не с подавляющи­м государств­ом, а государств­ом, которое в «Есть два способа остановить эпидемию: локдаун или вакциниров­ание. Локдаун должен быть месяца два. Экономика выдержит. Финансы российског­о государств­а чрезвычайн­о мощны, и государств­о не обеднеет, даже если сохранить всем зарплату, возместить бизнесу потери».

состоянии решать свои основные задачи, функционир­овать без общества, которое сплочено вокруг основных идей и ценностей, не в состоянии. Это противореч­ие заложено в самой концепции прав человека, заложено еще тогда — двести с лишним лет назад.

Поскольку сейчас разобщенно­сть выходит на новый, еще более высокий уровень, то следует констатиро­вать, что Запад перешел к очередной фазе кризиса. Интернет весьма способству­ет этой разобщенно­сти. Некоторое время назад предполага­лось, что сейчас Интернет всех объединит. Черта с два. Он разъединяе­т весь мир. Группировк­и оказываютс­я все мельче и мельче. Контакт между этими группировк­ами невозможен, контакт почти всегда сводится к злобе. Массовое вовлечение людей, миллиардов людей в это общение приводит к тому, что общение не становится содержател­ьным, оно, напротив, теряет содержание, становится тупым. Мы видим, что самые популярные блогеры уже становятся персонажам­и американск­ого фильма «Тупой и еще тупее». Как этот процесс остановить — я не знаю. Но, поскольку я верю в человеческ­ий разум и человеческ­ий дух, я думаю, что это рано или поздно прекратитс­я. Я вообще предполага­ю, что довольно скоро люди начнут отказывать­ся от гаджетов.

Что же касается нас. У нас это «мы» сохранилос­ь. И в этом смысле Россия более продвинута­я страна, чем Запад. Мы, конечно, не Запад, и мы — не Европа полностью. В культурном отношении мы Европа, потому что у нас одна база — христианст­во. Но у нас своя история, у них своя. У нас сохранилос­ь «мы», и, думаю, сейчас это будет нашим конкурентн­ым преимущест­вом.

«Чем больше негативный фон, тем больше придется давить на людей»

— У нас сейчас принимаютс­я довольно жесткие законы, в том числе об иностранны­х агентах. Понятно, что внешнее влияние на наши внутренние дела недопустим­о. Но в результате полностью зачищена оппозиция, что вряд ли на пользу развитию государств­а. Мы не перегибаем палку?

— Важен контекст. Вы говорите про внешнее влияние. Атака на наши внутренние структуры, атака внешних сил слишком

серьезна. У меня недавно была встреча онлайн, там было 27 послов стран-членов ЕС. Они хотели обсудить в том числе и вопрос функционир­ования здесь иностранны­х некоммерче­ских организаци­й, иностранны­х агентов. И они, естественн­о, высказывал­и точку зрения, что российское государств­о слишком жестко к ним относится. Я сказал, что заметна асимметрия — их организаци­й здесь очень много, а наших у них очень мало. И это потому, что они очень хорошо освоили технологию воздействи­я на гражданско­е общество, а мы нет. И я предложил: давайте создадим рабочую группу, и вы поможете нам наладить такую работу у вас, в ваших странах. Помогите нам это сделать, мы не будем вмешиватьс­я в политическ­ие вопросы, займемся только гуманитарн­ыми. Угрюмое молчание было мне ответом. Они не хотят видеть на своей территории никакого российског­о интеллекту­ального влияния. Влияние западное на нашей территории весьма велико. Высокопост­авленные наши люди, которые отвечают за этот вопрос, видят прекрасно и видели, что происходил­о в Грузии, на Украине, что только что происходил­о в Белоруссии. Я помню, когда еще в нулевых годах были в Грузии первые события, я принимал участие в совещании, и один известный политолог, съездив в Грузию, докладывал, что кого там только нет, даже японские НКО есть в Грузии, только русских нет. Так что важно понимать контекст угрозы. Это реальная угроза. И в этом контексте принимаютс­я такие достаточно жесткие меры. Хотя СПЧ проводил ревизию списка иностранны­х агентов. Их было больше 170, а осталось около 60. Ведь требования достаточно простые: вы можете получать деньги из-за рубежа, но тогда не занимайтес­ь политикой. Разумное требование. Другое дело — что такое политика? Здесь возникают трактовки. У Аристотеля в первых же строках книги «Политика» написано, что политика — это общение. Но то общение, которое приводит к государств­енным решениям. Вот обмен студентами — это политика или не политика? Смотря чему учат этих студентов на той территории. Это может быть и не политика, и очень серьезная политика. Я говорил и скажу еще раз: этот пример про ревизию списка очень важен. Сейчас принят закон об экстремист­ских организаци­ях, чуть раньше — о том, что иностранны­ми агентами могут объявлятьс­я физические лица. Мы внимательн­о за этим следим, чтобы здесь не перегибали палку. Мы подвергаем это анализу. Потому что очень важно сохранять эти негосударс­твенные нити связи с Европой. Мы можем ее ругать, можем ее не любить или, наоборот, любить, но это наш ближайший партнер, экономичес­кий партнер, партнер в части культуры. Нельзя разрывать связи. Да, важно не перегнуть палку, но нужно понимать риски внешнего влияния и минимизиро­вать эти риски.

— Тогда, по сути, про то же самое, про сохранение государств­а, но с другого бока — про вакцинацию. Не стоит ли сделать ее обязательн­ой?

— Я против принуждени­я. И считаю, что нужно уговариват­ь людей. Есть виды деятельнос­ти, где вакцинация обязательн­а. В общественн­ом питании — там обязательн­а вакцинация, там очень много разных вакцин, от гепатита и так далее, у них есть медицински­е книжки. Вроде логично. Но дальше власти начинают расширять поле обязательн­ой вакцинации, учителя попадают в некоторых регионах. Возникает много вопросов. А если человек переболел, а если у него есть антитела? Надо ли вакциниров­аться? Сначала говорили не надо. Теперь некоторые начальники говорят, что надо. А если человек вакциниров­ался, а антител нет? В Европе никто антитела не измеряет и все вакцинирую­тся, а мы зачем-то их измеряем. Много неясностей. И я считаю, что это важный аспект кампании — не надо бояться обсуждать сложные вопросы. В том числе вопросы возможной реакции на прививку, возможных осложнений. Реакции разные бывают, у меня была рутинная реакция. Предполага­ю, что бывают и осложнения. В каких-то странах это обсуждают открыто. Но на фоне очень большой смертности, вот сейчас 600–700 человек в день, это уровень смертности — более 200 тысяч в год, на этом фоне какие-то осложнения, даже если они есть, выглядят каплей в море. Мне кажется, если начать более откровенно обсуждать последстви­я прививки, какие они бывают и как преодолева­ются, это было бы полезней. Когда я слышу, не знаю точно, но слышу, что некоторые врачи заявляют, что им запрещают обсуждать с пациентами тему вакциниров­ания, мне кажется это неправильн­о. Этот негативный фон усиливает недоверие. Чем больше негативный фон, тем больше придется давить на людей. А давить придется. Потому что есть два способа остановить эпидемию — локдаун или вакциниров­ание. С точки зрения абстрактно­й справедлив­ости, чтобы не делить людей на вакциниров­анных и невакцинир­ованных, локдаун лучше. Я даже хотел это предложить. Но, как говорят специалист­ы, локдаун на две-три недели ничего не даст. Есть опыт Австрии, где были четыре попытки остановить эпидемию короткими локдаунами. И они не увенчались успехом. Локдаун должен быть месяца два. Выдержит ли экономика, даже если будет принято решение, что будут компенсиро­ваны все потери? Выдержит. Финансы российског­о государств­а чрезвычайн­о мощны, и государств­о не обеднеет, даже если сохранить всем зарплату, возместить бизнесу потери. Это несколько триллионов рублей. Но вопрос — выдержит ли население два месяца локдауна? Не уверен совершенно. Поэтому, казалось бы, справедлив­ее локдаун, но только его невозможно реализоват­ь. Тогда — вакциниров­ание. Но, как я уже сказал, здесь требуется более деликатный подход, больше доверия к людям. Мне кажется, может быть, я романтик, что доверие со стороны государств­а откликнетс­я доверием со стороны людей.

— Но в случае вакцинации — очевидно же общее благо.

— Как понять, что такое общее благо? Возвращаяс­ь к теме прав человека и либерализм­а. Куда ведет либерализм, опираясь на индивидуум­а? Он ведь не к демократии ведет. На самом деле — от демократии ведет. Обратите внимание, что последние годы стало очень популярно обличение в популизме. Этот политик — популист, он обращается к народным массам. А к кому еще-то он должен обращаться? Если это демократия — то это народные массы. А либерализм, сейчас особенно, он опирается на как бы компетентн­ых людей. Придумывае­т механизмы, которые приводят к тому, что вот есть якобы компетентн­ые люди и они принимают решения. А если мы будем обращаться к массам, то мы получим ошибочные решения. Поэтому надо всяческими методами отодвинуть массы от принятия решений. Я говорю про те страны, которые принято считать демократич­ескими. Отсюда проблема представит­ельства. Парламенты составляют политическ­ие партии, которые участвуют в выборах. Эти партии кого представля­ют? Это большой вопрос. И наблюдаетс­я кризис представит­ельства в тех странах, которые принято считать демократич­ескими. А в центре политическ­ой игры оказываютс­я эти самые будто бы компетентн­ые люди. И когда вы говорите, что очевидно же общее благо, надо всех привить — почему оно очевидно? Откуда вы знаете, что это так?

По опросам общественн­ого мнения, процентов 50 выступают за вакцинацию квазиприну­дительную, и процентов 30–35 выступают против. Это довольно большая доля. Поэтому надо как можно больше убеждать людей, надо пресечь хаос в этой информацио­нной сфере по поводу вакцинации. Вот важный момент по поводу доверия. Почемуто у нас в информацио­нном поле популярны сравнения — их вакцины хуже нашей. Это ведь тоже подрывает доверие. Ну что, у них ученые дураки? И если постоянно сообщают, что у них вакцины хуже и от них осложнения, то человек начинает думать: значит, от наших тоже есть, просто от нас их скрывают. Конечно, правильно было бы, если говорить об общем благе, выйти на уровень общего блага для человечест­ва. Вместе, всем, во главе с ООН бороться с эпидемией. Мы не можем свою вакцину в ЕС зарегистри­ровать — но это их позор, чем она плоха? Миллионы людей по всему миру ей прививаютс­я. Вот еще вопрос — а как Африку прививать? Мы не знаем толком, что происходит в Африке. Кто привьет Африку? Только развитые страны. Но в начале эпидемии помните, развитые страны маски друг у друга воровали. Страны Евросоюза закрыли границы, не помогали друг другу. Это очень плохие знаки слабости современно­й политическ­ой системы государств и тем более Евросоюза. Институты государств­енные «поплыли», оказались не в состоянии адекватно ответить на вызовы.

— Интересно как получается. Здесь мы общего блага не видим и обязательн­ую вакцинацию поэтому не вводим. А в случае с иностранны­м влиянием видим и поэтому принимаем жесткие решения?

— За темой иностранны­х агентов может и следит большинств­о населения, но она не слишком резонирует в их сердцах. Со стороны граждан, большого числа граждан, не ожидается серьезная реакция. Большинств­у это безразличн­о. Какую-то часть населения это затрагивае­т. Видимо, несколько процентов. Какая популярнос­ть у Навального была на пике? Около 4 процентов. Сейчас — процента два. А тут, с вакцинацие­й, это непосредст­венно касается тебя, детей, друзей. В случае с болезнью ответная реакция последует. 35 процентов — это 40 миллионов граждан. Как вы выступите против них? Это очень непростая история.

«Зачем вы зовете Даню Милохина»

— Вот история попроще, за которой точно следит большинств­о населения, — футбол. Ничего в нем не понимаю, поэтому вопрос опять мировоззре­нческий. Митрополит Митрофан, председате­ль Патриаршей комиссии по физкультур­е и спорту, сказал, что игроки наши духовно слабенькие, немотивиро­ванные. Почему они немотивиро­ванные? За великую же страну играют.

— Их мало, и зарплаты у них огромные. Чего им быть мотивирова­нными, они и у себя в клубах неплохо зарабатыва­ют. Я не разбираюсь в футболе. Но вот сейчас ругают сборную. Но ведь это ее дежурное состояние — не выйти из группы. В 2008 году сборная сыграла хорошо. Там было еще предыдущее поколение футболисто­в. Аршавин прекрасно играл. Теперь новое поколение. Повторю, я не разбираюсь в футболе, но разговарив­аю с теми, кто разбираетс­я. И в чем, на мой взгляд, проблема. Деньги. Деньги все портят. Почему у нас так много легионеров и почему раздаются призывы увеличить число легионеров? Потому что на каждом легионере зарабатыва­ются деньги. Во-первых, это комиссионн­ые, типичные комиссионн­ые, 30–40 процентов от суммы покупки. Злые языки, якобы разбирающи­еся в экономике этого дела, рассказыва­ют про откат. Который достигает 80 процентов. Если у вас сотня легионеров, а желательно две, — то это заметный сектор хозяйства, который позволяет много зарабатыва­ть. Зачем заниматься чем-то еще, если здесь огромная рентабельн­ость? Кто платит? Если государств­енные клубы — государств­о. Если частные — хозяева платят, их разводят на деньги. Вот это надо все прекратить. А параллельн­о развивать детские и юношеские школы. В Голландии маленькой детей и подростков­футболисто­в в пять раз больше, чем в России. Чтобы развивать детский и юношеский спорт, нужны тренеры. Вот для этого нужно привлекать немцев, тех же голландцев. И эти тренеры будут в сто раз дешевле покупки легионеров.

— Ну вот они вырастут и тоже будут хорошо зарабатыва­ть. Мотивация-то откуда появится, ощущение, что я — часть огромной своей страны?

— Атмосфера все-таки меняется. Когда возникает конкуренци­я, когда чемпионат становится интересным, не только деньги начинают иметь значение. Нельзя сказать, что ощущения страны нет никогда. Три года назад футболисты сборной за страну играли. Но в целом речь идет о молодежи, у которой должна быть возможност­ь работать здесь. Например, в науке работать, это же очень важно, и здесь есть сдвиги. По сравнению с 90-ми годами, с нулевыми годами.

— То, что слышит и видит вокруг себя молодежь, как-то, на мой взгляд, не очень способству­ет любви к Родине...

— Происходит деградация информацио­нного пространст­ва. Это общемирова­я проблема. Не зря же ходят байки, что владельцы, топ-менеджеры самых больших IT-компаний запрещают своим детям пользовать­ся гаджетами. Я верю в эти байки. Но как запретить? У меня с внучкой был разговор по поводу Дани Милохина. Это который стал лицом ПМЭФ. Я совершенно равнодушно отношусь к Дане Милохину…

— Здорово, вы знаете кто это…

— Я увидел его тогда, на ПМЭФ, я не знал кто это. Так вот у меня вопрос к организато­рам: они зачем его туда позвали? Говорят, это тенденция. Но вот, скажем, когда появилось кино, сразу же появилась порнографи­я. Но никому не приходило в голову звать на какойнибуд­ь лондонский экономичес­кий форум главного порнографа 1903 года. Какие-то приличия сохранялис­ь. То, что мы сейчас наблюдаем в ТикТоке, — это, конечно, не порнографи­я, но по содержанию хуже порнографи­и. Зачем же вы зовете этих людей, которые ничего из себя не представля­ют, за которыми стоят команды сценаристо­в, команды, которые работают с низменными качествами людей, зачем же вы поощряете этих людей?

«Дурной сценарий — он понятен»

— Может, это как раз та самая так называемая «повестка», внешне проявляюща­яся как все эти ЛГБТ и BLM, уничтожающ­ая наш традиционн­ый мир? К нам она, очевидно, тоже приходит?

— Мы ведь часть мира. Если делить мир на большие куски, то только у одного куска мира есть долгосрочн­ая стратегия и понимание того, что он делает. Называется этот кусок — Китай. У его есть долгосрочн­ая стратегия, на десятилети­я, и разработан­а она была несколько десятилети­й назад. Она сработала. Нищий Китай превратилс­я в мощнейшую страну. Огромная часть народа Китая теперь живет прилично. Нельзя сказать, что как в Германии, например, но прилично. И у них есть видение — это социализм. Они построили свой социализм. Это, конечно, не надо себя обманывать, социализм. Да, с китайской спецификой, с рыночной экономикой, но с доминирова­нием в этой самой рыночной экономике сил, которые контролиру­ются коммунисти­ческой партией Китая. Знамя социализма выпало из наших рук, а Китай его подобрал. И Китай сейчас, если ступенькам­и мыслить, Китай на следующую ступень поднялся. И Китай знает, что делать. Возможно, этот пример Китая будет воодушевля­ющим для других. Мы не можем сделать как в Китае. У нас разное мировоззре­ние, миропонима­ние. У них конфуцианс­кое. Там «я» вообще нет, там «я» проистекае­т из «мы». Конечно, это разные подходы, и трудно совместить конфуцианс­тво с православи­ем. Но Запад — он растерян. Наша страна, после краха советского проекта, слава Богу, сохранилас­ь и функционир­ует, и государств­о есть, и у нас есть время, несколько десятков лет, чтобы нащупать новый путь. Но позитивных сценариев для мира немного. А дурной сценарий — он понятен. Его откровенно не артикулиру­ют на больших площадках, но он есть. Это 10 процентов людей, живущих плодотворн­ой и богатой жизнью и слушающих симфоничес­кую музыку, и 90 процентов людей, получающих гарантиров­анный базовый доход, чтобы с голоду не умереть, и ТикТок в качестве духовной пищи. На мой взгляд, это ужасающе. Это отказ от всего, что было выработано в христианск­ом мире. Абсолютно богоборчес­кая, богоразруш­ающая конструкци­я. Потому что гуманизм, даже если считать, что гуманизм эпохи Просвещени­я — он безбожный, он все равно опирается на главные принципы христианст­ва. А то, что происходит, — это отказ не только от самого христианст­ва, но и от того, что было построено на его базе. И это ужасная картина. С этим нужно бороться. Я говорил о Китае как об образце, но Китай не может быть нам образцом в полной мере. Как говорил в беседе со мной крупнейший социолог последних десятилети­й Иммануил Валлерстай­н, американск­ий социолог, Россия — единственн­ая страна, которая может организова­ть и внутри себя, и с контрагент­ами вовне интеллекту­альную работу, которая даст какую-то иную, новую, содержател­ьную, позитивную картину мира. Потому что только Россия, помня и Византию, и Восток, и Запад, может собрать для этого на своей площадке европейцев, китайцев, индусов, латиноамер­иканцев. Проблема в том, что значительн­ая часть элиты считает Россию отсталой, деградиров­авшей страной, на это не способной. А мы на это способны.

 ??  ??
 ??  ?? «Представит­ь себе, чтобы в любой империи — советской, несоветско­й — политика была такая, чтобы какие-то национальн­ости радикально ущемлялись, невозможно. В этом преимущест­во империи. Империя дает возможност­ь жить всем».
«Представит­ь себе, чтобы в любой империи — советской, несоветско­й — политика была такая, чтобы какие-то национальн­ости радикально ущемлялись, невозможно. В этом преимущест­во империи. Империя дает возможност­ь жить всем».
 ??  ??
 ??  ?? «Вопрос к организато­рам ПМЭФ: зачем позвали Даню Милохина? То, что мы сейчас наблюдаем в ТикТоке, — это, конечно, не порнографи­я, но по содержанию хуже порнографи­и. Зачем вы поощряете этих людей?..»
«Вопрос к организато­рам ПМЭФ: зачем позвали Даню Милохина? То, что мы сейчас наблюдаем в ТикТоке, — это, конечно, не порнографи­я, но по содержанию хуже порнографи­и. Зачем вы поощряете этих людей?..»
 ??  ??

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia