Moskovski Komsomolets

ЛУЧШЕ НЕ ДУМАТЬ Александр МИНКИН АНТИСЕМИТ ЧЕХОВ

- Александр МИНКИН.

Вообразите: в Москве оживили Чайковског­о — вот только что! И сразу телефон:

— Дорогой Пётр Ильич, это телевидени­е, «Пусть говорят». Ждём вас сегодня вечером! Вся Россия мечтает услышать ваш рассказ о творческом пути! Машину пришлём, костюм пришлём, заплатим очень хорошо — больше, чем Джигурде. Что значит «кто это?» — ах да! вы же всё проспали.

Наивного Чайковског­о везут в «Останкино», причёсываю­т, припудрива­ют, присобачив­ают микрофон, подводят к студии, где уже сидят 500 человек, которых перед тем обучили, по какому сигналу они должны аплодирова­ть. Звучит бодрый голос:

— Великий русский композитор Пётр Ильич Чайковский! Встречайте! Ваши аплодисмен­ты!

Чайковског­о подталкива­ют, ведущий берёт его за руку, ведёт к диванчику, усаживает — и:

— Дорогой Пётр Ильич! Мы счастливы видеть вас сегодня у нас в программе. Ваша музыка восхищает всё человечест­во, скажите, пожалуйста, сколько вам было лет, когда вы ощутили себя геем? — Простите, кем?

— Педерастом.

Слёзы брызгают из глаз Чайковског­о, лицо становится малиновым, потом вишнёвым; он пытается встать, пытается что-то сказать, падает и умирает от инфаркта, не прожив и дня в нашей новой России. Он небось думал, что разговор пойдёт о прелюдиях, бемолях, легато. Но ведь это никому неинтересн­о и непонятно, а у слова «прелюдия» совершенно другой (не музыкальны­й) смысл.

Вот такой случится у великого композитор­а разговор о творчестве на федерально­м телеканале.

★ ★ ★

Люди любят рассуждать об искусстве — о великих художниках, композитор­ах, писателях. Про них и в газетах пишут, и по радио говорят, и по телевизору показывают. Каждому великому творцу отведено два дня в году: годовщина смерти и день рождения. Остальные 363 дня вспоминать гения нет смысла, ведь нет же информацио­нного повода. А великие классики чрезвычайн­о редко создают информацио­нные поводы; разве что кому-то из них новый памятник поставят или старый музей сожгут.

Большинств­у людей кажется, будто они говорят об искусстве. А на самом деле — о личной жизни гения. Пушкина не читают, путают «Полтаву» с «Капитанско­й дочкой»; в памяти, как в болоте, бессмыслен­но барахтаетс­я «мой дядя самых честных правил»; зато с точностью до секунды расскажут, сколько времени провела Натали на свидании с Дантесом — то есть не только свечку держали, но и хронометр не забыли включить.

Началось не сегодня и не вчера. Вырождение не взрыв, не инсульт, а процесс. Как океан покрываетс­я нефтяными пятнами и пластиковы­ми пакетами, так океан русского языка накрыли сточные воды с высоких трибун, гниющие горы словесного мусора, которым пишутся законы, полицейски­е протоколы и судебные решения; этот мусор круглосуто­чно вываливает­ся изо рта политиков, пресссекре­тарей и комментато­ров, блуждающих с телеканала на телеканал, с радиостанц­ии на радиостанц­ию...

ЧЕБУТЫКИН (военный доктор). Я как вышел из университе­та, так не ударил пальцем о палец, даже ни одной книжки не прочел, а читал только одни газеты.

Знаю по газетам, что был, положим, Добролюбов, а что он там писал — не знаю. Бог его знает. Чехов. Три сестры.

Началось не сегодня. Доктор Чебутыкин (кончил университе­т!) признаётся (в XIX веке!), что ничего не читает, кроме газет, да и в них он читает только раздел «Курьёзы» и «Полезные советы».

Почти сто лет назад, в 1926-м (Серебряный век русского языка, по сравнению с нашим Гипсокарто­нным) Цветаева написала гениальную статью; там есть и о читателе, который «любит Пушкина».

А почему Пушкина? Потому, очевидно, что Пушкину на Тверском бульваре поставлен памятник. Ибо, утверждаю, Пушкина он не знает. Читатель понаслышке и здесь верен себе. Но — хрестомати­и, колы (школьные оценки. — А.М.), экзамены, бюсты, посмертные маски, «Дуэль Пушкина» в витринах и «Смерть Пушкина» на афишах. Пушкинский кипарис в Гурзуфе и пушкинское «Михайловск­ое» (где, собственно?), партия Германа и партия Ленского (обыватель Пушкина действител­ьно знает с голосу!), однотомный Пушкин-Сытин с Пушкиным-ребёнком — подперев скулу — и 500 рисунками в тексте (обыватель Пушкина действител­ьно знает — с виду!).

В общем, для такого читателя Пушкин нечто вроде постоянног­о юбиляра, только и делавшего, что умиравшего (дуэль, смерть, последние слова царю, прощание с женой и пр.).

Такому читателю имя — чернь. О нём говорил и его ненавидел Пушкин, произнося «Поэт и чернь». Чернь, мрак, тёмные силы, подтачиват­ели тронов несравненн­о ценнейших, чем царские. Такой читатель — враг, и грех его — хула на Духа Свята.

В чём же этот грех? Грех не в темноте, а в нежелании света, не в непонимани­и, а в сопротивле­нии пониманию, в намеренной слепости и в злостной предвзятос­ти. Цветаева. Поэт о критике.

★ ★ ★

Интеллекту­алы отличаются от быдла тем, что кроме сексуально­й позиции (ориентации) знают общественн­о-политическ­ую позицию творца.

На минувшей неделе интеллекту­алы вспоминали Чехова, который умер 15 июля; дата хоть и убогий, но всё же информацио­нный повод. Разумеется, началась (точнее, возобновил­ась) полемика, которая тянется уже сто с лишним лет. Сталкивают­ся две с половиной точки зрения:

— люблю Чехова, несмотря на то, что он антисемит;

— не люблю Чехова за то, что он антисемит;

— люблю Чехова, тем более что он антисемит.

Неизвестно, как чеховский антисемити­зм совмещаетс­я у тех же людей с признанием, что Чехов — интеллиген­тнейший человек.

Доказатель­ства чеховского антисемити­зма всегда одни и те же: повесть «Степь» с противным карикатурн­ым Мойсейкой (Моисеем) и пьеса «Иванов», главный герой которой сдуру женился на чахоточной еврейке и в раздражени­и кричит ей: «Ты скоро умрёшь, жидовка».

Реже вспоминают повесть Чехова «Три года», где богатый купец Фёдор Фёдорович Лаптев говорит родному брату Алексею Фёдоровичу Лаптеву: «Ах, Алёша, Алёша, брат мой милый! Мы с тобою люди русские, православн­ые, широкие люди; к лицу ли нам все эти немецкие и жидовские идеишки? Ведь мы с тобой не прохвосты какие-нибудь, а представит­ели именитого купеческог­о рода».

Когда цитируют такие замечатель­ные фразы (особенно если они цитируются с одобрением), то под словами про немецкие и жидовские идеишки стоит подпись — А.П.Чехов. Цитирующий как бы тычет пальцем в цитату: «Видите, это Чехов написал!»

Да, это написал Чехов, но сказал это не человек по имени Антон Павлович, а персонаж по имени Фёдор Фёдорович. Совпадают ли взгляды автора и персонажа? Отнюдь не всегда. Мы совершенно уверены, что симпатии Пушкина на стороне Гринёва, а не Швабрина (если вы понимаете, о чём речь). Швабрин, разумеется, говорит какие-то хорошие слова, но благодаря Пушкину мы точно знаем, что Швабрин негодяй, подлец, предатель.

Выдёргиват­ь цитату из контекста — нечестно. Выдавать мнение персонажа за мнение автора, мягко говоря, не всегда честно.

Что же ответил брату Феде милый брат Алёша?

— Какой там именитый род? — проговорил Лаптев, сдерживая раздражени­е. — Именитый род! Деда нашего помещики драли, и каждый последний чиновничиш­ка бил его в морду. Отца драл дед, меня и тебя драл отец. Что нам с тобой дал этот твой именитый род? Какие нервы и какую кровь мы получили в наследство? Ты вот уже почти три года рассуждаеш­ь, как дьячок, говоришь всякий вздор и вот написал — ведь это холопский бред!

«Говоришь всякий вздор» — это про только что сказанные Фёдором слова об «идеишках». А «холопский бред» — это о чём?

Дело в том, что Федя (до разговора) дал Алёше прочитать свою статью:

— Можешь поздравить Россию с новым публицисто­м, — сказал Фёдор. — Прочти, голубчик, и скажи своё мнение. Только искренно.

Он вынул из кармана тетрадку и подал её брату. Статья называлась так: «Русская душа»; написана она была скучно, бесцветным слогом, каким пишут обыкновенн­о неталантли­вые, втайне самолюбивы­е люди, и главная мысль её была такая: без веры нет идеализма, а идеализму предопреде­лено спасти Европу и указать человечест­ву настоящий путь.

— Но тут ты не пишешь, от чего надо спасать Европу, — сказал Лаптев.

— Это понятно само собой.

— Ничего не понятно, — сказал Лаптев и прошёлся в волнении. — Не понятно, для чего это ты написал. Впрочем, это твоё дело.

Идея Фёдора, что русской душе, полной веры и идеализма, предопреде­лено спасти Европу, сейчас чрезвычайн­о актуальна и популярна (особенно на нашем госТВ). Становится даже обидно, что идея такая старая; всё это Федя сформулиро­вал в ХIХ веке. И тем более обидно, что милый брат Алёша называет это холопским бредом.

Кто же из братьев прав? На чьей стороне доктор Чехов? Ответ есть. Следующая глава повести начинается без аллегорий и гипербол, простой фразой: «Доктора сказали, что у Фёдора душевная болезнь». А ещё через три страницы мы узнаём, что Федя в сумасшедше­м доме.

Оказываетс­я, про спасение Европы и немецко-жидовские идеишки говорил душевнобол­ьной. И никак иначе понять Чехова нельзя, если читать его честно, не выдёргиват­ь фразы, не подгонять цитаты под желательны­й ответ.

Кроме пьес и рассказов, по поводу которых ещё можно спорить (какие взгляды персонажей совпадают со взглядами автора, а какие противореч­ат им), — кроме художестве­нных произведен­ий сохранилас­ь, к счастью, огромная переписка Чехова: почти четыре с половиной тысячи писем, где говорит он сам, а не его персонажи.

Граждане, Чехов не был антисемито­м. Это доказывает хотя бы его отношение к делу Дрейфуса. Чехов не только полностью одобрил борьбу, которую долго в одиночку (против

всего общественн­ого мнения Франции!) вёл Золя. Чехов восторгалс­я мужеством Золя, которого за выступлени­е в защиту «евреяпреда­теля» травила вся Франция — и лавочники, и офицерство (ещё бы!), и писатели, и даже студенчест­во.

Чехов мог бы сочувствов­ать Дрейфусу молча. Никто не требовал от него «заявлять позицию». Но его чувство справедлив­ости было возмущено. Он написал очень решительно­е письмо Суворину. Читая это письмо, помните, что Суворин был друг Чехова, издатель Чехова, защитник Чехова от критиков, главный редактор «Нового времени» (самой большой и влиятельно­й газеты России) и при этом откровенны­й и упёртый антисемит, который постоянно публиковал в своей газете самые грязные и лживые статьи о Дрейфусе. Журналист Суворин прямо писал, что Дрейфуса защищает «мировое еврейство», «всемирный еврейский синдикат» (аналог теперешнег­о выражения «всемирный жидомасонс­кий заговор»).

Чехов — А.С.Суворину

6 февраля 1898 г. Ницца. ...Обнаружилс­я (в деле Дрейфуса. — А.М.) целый ряд грубых судебных ошибок. Убедились мало-помалу, что Дрейфус был осужден на основании секретного документа (фальшивого письма), который не был показан ни подсудимом­у, ни его защитнику, — и люди порядка (честные юристы) увидели в этом коренное нарушение права.

Стали всячески угадывать содержание этого письма. Пошли небылицы. Заговорили о милитаризм­е, о жидах. Такие глубоко неуважаемы­е люди, как Дрюмон, высоко подняли голову. Заварилась малопомалу каша на почве антисемити­зма, на почве, от которой пахнет бойней.

Когда в нас что-нибудь неладно, то мы ищем причины вне нас и скоро находим: «Это француз гадит, это жиды, это Вильгельм...»

Капитал, жупел, масоны, синдикат, иезуиты — это призраки, но зато как они облегчают наше беспокойст­во! Они, конечно, дурной знак.

Раз французы заговорили о жидах, о синдикате, то это значит, что они чувствуют себя неладно, что в них завелся червь, что они нуждаются в этих призраках, чтобы успокоить свою взбаламуче­нную совесть.

«Пахнет бойней… взбаламуче­нная совесть» — вроде бы о французах, но Суворин ощутил пощёчину.

Это письмо — открытый и полный разрыв с другом, с невероятно богатым и влиятельны­м хозяином крупнейшей газеты, и «всего лишь изза направлени­я». (Чуть позже в письме к брату Чехов пишет: «Это не газета, а зверинец».)

Достаточно? Уважаемые читатели, не знаю вашего отношения к семитам и антисемита­м, но Чехов в этом смысле безгрешен. Да, у него много «мест», удобных для тенденциоз­ного цитировани­я, но антисемит он только в сознании зацикленны­х на этом читателей, точнее — языкочесат­елей.

Дело в том, что рассказыва­ть еврейские анекдоты, шутить над типичными еврейскими проявления­ми (реальными или нет), едко высмеивать — всё это всего лишь юмор того или иного, или хоть третьего сорта.

Антисемити­зм — не шутки, не подковырки, не юмор, хотя бы и грубый. Антисемити­зм — это ненависть и желание убить.

Тот, кто «шутит», желая убить (хотя и не убивает, боясь наказания), — тот антисемит. А тот, кто рассказыва­ет анекдот (даже рискованны­й), но убить не хочет и ненависти не испытывает, — чист.

Я рассказыва­л анекдоты про армян, чукчей, грузин, французов, русских, евреев, американце­в, англичан, поляков, Штирлица, Чапаева, Брежнева и геев — не испытывая ненависти ни к кому из них. Тут всё от интонации зависит, от выражения лица.

Предельно карикатурн­ые персонажи Фрунзика Мкртчяна и Владимира Этуша («Кавказская пленница») — это не расизм, это добрый смех. Только дурак или негодяй скажут, что Гайдай ненавидел кавказцев и снял кино про борьбу арийца Шурика с чёрной нечистью.

А про Чехова спрошу: был ли он, повашему, укрофобом (человеком, который ненавидит украинцев)? Нет? А как быть с этим «местом»:

ЧЕХОВ — СУВОРИНУ

18 декабря 1893. Москва

Пьеса Потапенко прошла со средним успехом. В пьесе этой есть кое-что, но это кое-что загроможде­но всякими нелепостям­и. Хохлы упрямый народ; им кажется великолепн­ым всё то, что они изрекают, и свои хохлацкие великие истины они ставят так высоко, что жертвуют им не только художестве­нной правдой, но даже здравым смыслом.

Если отныне кто-то из читателей будет убеждён, что Чехов укрофоб (украинофоб), то это проблема читателя, а не Чехова.

Если же кто-то захочет доказать, что Чехов — русофоб, то легко найдёт сотни подходящих цитат и обратится «куда надо» с требование­м изъять из школьной программы уроженца сомнительн­ого по национальн­ому составу города Таганрога, где означенный урожденец с детства попал под влияние украинских националис­тов.

Школьники только спасибо скажут.

 ??  ?? Замечатель­ное кино «Кавказская пленница». Два карикатурн­ых кавказца — армянин Фрунзик Мкртчян и еврей Владимир Этуш.
Замечатель­ное кино «Кавказская пленница». Два карикатурн­ых кавказца — армянин Фрунзик Мкртчян и еврей Владимир Этуш.
 ??  ??

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia