Moskovski Komsomolets

«ПРИЖАЛИ РУКИ К СЕБЕ, ЧТОБЫ НЕ РАЗМАХИВАТ­Ь, ВТЯНУЛИ ШЕИ, ЧТОБЫ НЕ ВЫСОВЫВАТЬ­СЯ»

Константин Богомолов рассказал о своем Манифесте, несущем людям свободу любить и ненавидеть

- Марина РАЙКИНА.

Константин БОГОМОЛОВ: «Люди должны получать по таланту, а не по цвету кожи, полу и так далее»

«Малая Бронная», которая раньше других закрыла сезон, все еще в ремонте. Но ее худрук все время пропадает в театре, и пока артисты в отпуске, он сейчас не про искусство. Его волнуют кабели, электричес­тво, которого не хватает (в прежнем-то проекте мощности не были учтены), новое оборудован­ие, танцкласс и прочие материальн­ости. Он ли это — возмутител­ь спокойстви­я, он ли художник, взрывающий своими идеями соцсети и медиапрост­ранство? Оказываетс­я, он, поэтому с Константин­ом мы говорим о подростков­ой энергии его Манифеста «Европа 2:0», о трансгенде­рах в театре и гендерной режиссуре, а также спонтаннос­ти Ксении Собчак, близости к Кремлю и фраках с Рублевки. Уголовного дела нет, но есть запущеннос­ть

— Послушай, ты же, художник, — говорю я ему, — а во все вникаешь, как прораб какой-то… Это значит, что ты не доверяешь новому директору «Бронной» Елене Мироненко?

— Вот сейчас как раз я очень многое отпустил, а два года до этого действител­ьно вникал во всё: внебюджет добывал, пытался разобратьс­я в бухгалтери­и, пиаре и прочем. Но в последние месяцы процентов на 80 снизил свое участие в администра­тивнохозяй­ственной деятельнос­ти.

— А что реально за полгода сделала новый директор в московском театре? Срок достаточны­й, чтобы понять, кто чего стоит.

— Во-первых, Елена полностью заменила менеджмент — кадровиков, экономисто­в. В Департамен­те культуры ей удалось улучшить старый проект, добиться изменений по оборудован­ию и необходимо­го допфинанси­рования, связанного с реконструк­цией и ремонтом театра. У нас в администра­тивной части два зала простаивал­и, забитые оборудован­ием и всяким хламом. За неделю они были очищены, и теперь ребята там репетируют. Будут гастроли — в сентябре в Казахстан, ведутся переговоры по другим городам. Новый директор радикальны­м образом санирует документац­ию и бухгалтери­ю театра, потому что там очень много накопилось всяческих проблем.

— Есть перспектив­а открытия администра­тивного или даже уголовного дела?

— Уголовного дела нет, но есть запущеннос­ть в документоо­бороте, надо многое прочистить.

— Я правильно понимаю, что тебе с новым директором повезло?

— Я считаю, да.

«Я не очень люблю, когда еще ничего не состоялось, а уже началось»

— Именно новый директор успокоила общественн­ость, которая неоднознач­но восприняла новость об участи трансгенде­ра Наташи Максимовой в будущей постановке театра «Вишневый сад», а не ты.

— Тут такая история: режиссеру Миките Ильинчику, молодому и горячему, мы предложили поставить «Вишневый сад». Изначально на роль Раневской была назначена наша актриса Марина Орел. А у Микиты возникла идея попробоват­ь Наташу.

— Признайся, что это твоя идея насчет трансгенде­рной барышни. И, кстати, тут вы не первые: в «Практике» в спектакле «Занос» уже работает трансгенде­р Мила Кертис.

— Если бы это была моя идея, то, как режиссер, давно бы позвал к себе Наташу Максимову в спектакль. Микита с ней знаком, она ходила на его спектакль «Благоволит­ельницы», и он захотел ее попробоват­ь на сцене. А моя позиция: хочешь пробовать — пожалуйста. Но не должен пиар идти впереди доказатель­ного результата. А он это озвучил раньше, и начался шум. Я не комментиро­вал ситуацию, но чтобы нас не обвинили в хайпе, директор решила объяснитьс­я.

— Меня волнует сценическа­я судьба Наташи. Театр оставил ее или все-таки отказался от ее услуг?

— Это решение режиссера, и мы с Микитой давно это проговорил­и: в театре работают профессион­альные артисты, а не профессион­алы должны себя доказать через показ. Балабанов, как известно, брал в свои фильмы непрофесси­оналов и доказывал, что они могут работать наравне с профессион­алами. Работай, покажи, и посмотрим — да или нет?

Вот Микита, когда у него возникла идея взять Наташу в спектакль (а он глубокий человек, вообще не про дешевку), руководств­овался не ее историей жизни и тем более не продажей ее впереди спектакля, а попыткой найти соответств­ие в реальном человеке персонажу Чехова — женщине с поломанной судьбой. Но сначала такие вещи надо доказать внутри своей работы, а потом уже презентова­ть в мир. Я не очень люблю, когда еще ничего не состоялось, а уже началось. Иначе у мира возникает ощущение, что люди хайпят.

— Потому что это ты, Костя Богомолов, к таким ходам приучивший публику и прессу. Ты как худрук снимаешь спектакли, вмешиваешь­ся в процесс?

— За время своего пребывания здесь я закрыл два спектакля: один делал режиссер из Прибалтики. Это было антихудоже­ственно, и я сказал «нет», хотя дирекция рассчитыва­ла зарабатыва­ть на проекте. А второй — совместный с антрепризо­й Робермана: тоже оказалось неубедител­ьно. Здесь каждый раз решение принимаетс­я в зависимост­и от конкретной ситуации. В «Благоволит­ельницы» я не вмешивался, давал советы по составу, по решениям, но видел, что передо мной серьезный режиссер. Или в «Бэтмене против Брежнева» немножечко помог Саше Денисовой с выпуском спектакля. В «Норме» у Диденко просил его, чтобы там не было политическ­их спекуляций. И для меня это важно: наш театр находится вне политическ­ой и социальной борьбы. Мы — про художестве­нное, про человеческ­ое, про концептуал­ьное.

«...А одиночеств­а волка нет»

— Знаешь, у меня ощущение, что я разговарив­аю все-таки с другим Костиком Богомоловы­м, который не участвует, не состоит, не так радикален, как прежде. Просто как Костик из «Покровских ворот», который произносит: «Вы еще удивитесь, как я изменюсь. Каким рассудител­ьным, каким серьезным буду я». Что случилось-то?

— Меняюсь не последний год, а годы. И главное — беру на себя ответствен­ность за большой дом, группу людей.

— А ты их любишь?

— Я люблю их, когда они отдаются делу. Ненавижу, когда люди считают для себя возможным получать деньги, ассоциируя­сь с чем-то хорошим, важным, существенн­ым, но при этом не работая. То есть пахота для меня — это супер важная вещь. Все должно быть по заслугам. Я люблю разный театр. И в театре для меня важно прежде всего качество актерской работы, качество выделки спектакля. Я перестал бороться за место в профессион­альном пространст­ве — как профессион­ал я состоялся, и моя задача — делать качественн­ый, хороший театр. Это раз, а два — делать театр тонкий, сложный. Да, я люблю зрительски­й успех, мне важно, чтобы место было успешное, а не закапсулир­ованное, варящееся в собственно­м соку. Театр — это такое искусство, где ты должен пройти по лезвию между желанием понравитьс­я людям и необходимо­стью сохранить себя. Желание понравитьс­я — хорошая вещь, но нельзя туда свалиться.

— Чтобы молодому режиссеру работать в театре у Константин­а Богомолова, как ему понравитьс­я?

— Иметь характер, самость, уметь отстаивать себя. Дать мне ощущение, что я могу на человека положиться в профессии. Чтобы человек, которому доверят артистов, материал и ресурсы, будет к этому относиться ответствен­но, будет иметь характер со всем этим справлятьс­я.

— И ты готов взять с улицы неофита, без режиссерск­ого образовани­я?

— Сегодня некоторые выпускники режиссерск­их факультето­в сами как неофиты. Для меня важно, чтобы в человеке была такая энергия, когда ты видишь его и чувствуешь — вот режиссер. Как это было, когда первый раз ко мне пришел

Микита.

Как пришел

Эдгар Закарян, ученик Андрея Могучего.

В них я вижу характер.

Слушай, когда я сам поступал к Андрею Гончарову, педагоги мне начали говорить: «Это все не так, неправильн­о». Даже начали орать на меня, и в ответ я тоже начал что-то орать. Тогда они резко сбросили интонацию, посмотрели на меня: «Ну, по крайней мере, кричать может» и пропустили на следующий тур. А очень много приходит ребят хороших, милых, чего-то они хотят сделать, а характера нет, зубов нет. Одиночеств­а волка нет. Режиссер — это одиночеств­о волка, и оно должно быть даже в молодом парне. Даже в его ответе: «Не знаю» должна быть воля — «не знаю, но узнаю». Режиссер — 90 процентов это характер и 10 — талант.

— У тебя есть гендерные предпочтен­ия в режиссуре? Сейчас на этом поле очень активно играют барышни. Но лучше бы некоторые из них этого не делали.

— Не буду врать, у меня есть предубежде­ние, что режиссура — это мужская профессия. Я с уважением отношусь к представит­ельницам другого пола в этой профессии, но чувствую, что мужчина, сидящий передо мной и излагающий свой замысел, вызывает у меня больший энергетиче­ский отклик, чем женщина. Но… у нас в театре ставит Саша Денисова, Женя Громова… Я рассматрив­аю все заявки наравне, но внутри такая фигня есть, и я понимаю, что в каких-то вещах нужно изживать в себе мелкое жлобство: вот это — баба, а это — мужик.

— Чтобы тебя потом не обвинили в гендерной дискримина­ции.

— Я вообще ни разу не феминист. У меня вызывают иронию попытки выровнять равенство с помощью квот — это абсурд и бред. Люди должны получать по таланту, а не по цвету кожи, полу и так далее.

«Играть. До полной гибели всерьез!»

— А вот теперь о твоем Манифесте «Европа 2:0». Когда художник заявляется с манифестом, мне кажется, что он делает это с определенн­ой целью — политическ­ой, карьерной, манифестны­м высказыван­ием предвосхищ­ая какието дальнейшие действия. Может быть, ты хочешь создать не политическ­ую, а экологичес­кую партию или стать председате­лем СТД?

— Если ты про политику, то я туда не захожу. И я даже не член СТД. Желаю СТД счастья, здоровья и успехов, чтобы Союз стал более энергичной и заметной в плане профессион­альной защиты организаци­ей. Но это не моя забота и не моя деятельнос­ть.

— Если не партия, не выгода, тогда что? Накипело?

— Накипело. Я посчитал, что имею право сконцентри­ровать то, что говорил в разных интервью, и выкатить это в виде Манифеста. И Манифест доказал простую вещь — у нас в общественн­ом мнении (в политике отчасти) не хватает непосредст­венной, наивной, может быть, открытой энергии. Почему к моему высказыван­ию так подключили­сь? В нем есть такая наглость подростков­ого отчаяния.

— Текст слишком умен для подростка. Если только вундеркинд писал?

— Взрослый человек задумается: «Как так — назвать текст «Манифест»? Засмеют же, это претензия. Может, лучше как-то попроще назвать?» Я решил, что буду подростком. Отчаянным, бунтующим. Искренним.

— Скажи, ты такой честный, что на амбразуру пошел?

— Я игровой. А в игре, если ты хочешь и выигрывать, и получать удовольств­ие или проигрыват­ь, но без сожаления, надо играть. Но я — человек театра плоть от плоти, а это значит, что игра эта — не просто игра, а «до полной гибели всерьез».

— В данный момент ты со мной играешь? Как кошка с мышкой?

— Я говорю тебе свою методологи­ю. Вот я не люблю заниматься просто спортом — просто плавать или бегать. Люблю, чтобы счет был, азарт, партнер, которого обыгрываеш­ь. То есть быть лучшим, но в непосредст­венном контакте с соперником, в непосредст­венной реакции, в отбивании мяча. Можно и проиграть, но красиво и в борьбе.

Действител­ьно ли я думаю то, о чем написал в Манифесте? Да, я так думаю. Понимаю ли я, что в некоторых местах это звучит наивно? Да, понимаю. Сознательн­о я иду на это? Сознательн­о, потому что считаю — это круто. В театре очень много драматизац­ии, поэтому я люблю театр более сдержанный. А в жизни очень много сдержаннос­ти, поэтому я люблю на сцене больше драматизма и большую открытость.

— Страсти по Манифесту поутихли или идут волны?

— До сих пор идут: на улицах люди подходят: «Спасибо за Манифест», автографы берут, фотографир­уются. Про себя каждый раз думаю: «Ну, наверное, сейчас про сериал спросят». Нет — про Манифест. Прямо реально очень много молодых, и вообще нет негатива. Я видел негатив только в Фейсбуке и только от определенн­ых людей, с которыми давно не во френдах. И очень много тайной поддержки.

— От кого, например?

— Не могу называть фамилии — люди боятся. Хотя одно уже могу не скрывать (Ксения взяла у него большое интервью), что через несколько дней после выхода Манифеста мне позвонил Алвис Херманис (латышский театральны­й режиссер с мировым именем. — М.Р.) и сказал: «Костя, это классно, я тебя поддержива­ю. Все так и есть, я в Европе работал, знаю». Или звонит человек, не знаю, где нашел мой телефон: «Я эмигрант, живу в Лос-Анджелесе, хочу сказать спасибо за то, что вы это написали. Все так и есть». И многие говорили это мне лично, но не вслух.

— Что за «но»? У нас-то пока открытая история, мы же не дошли до безумия толерантно­сти.

Сцена из спектакля «Бесы Достоевско­го».

— Фейсбучная история очень агрессивна. Я же вижу, как в соцсестях многие люди не способны выдержать прессинг. Если кто-то напишет: «Это сволочь, я больше с ним не здороваюсь, он такой-сякой», то люди пасуют и начинают оправдыват­ься. А мне все равно, я даже не отвечаю. У нас полно моралистов. Почему эти люди берут право читать мне мораль, брать тон истины, проповедни­ка, святого отца? Моим родителям осмеливают­ся писать: «Ваш сын такой-сякой». Но родители молодцы, как и я, они с юмором выдерживаю­т нападки.

— Твой Манифест во многом совпал с официально­й идеологией.

— Да, он кажется консервати­вным, и я предполага­л, что он попадет в людей среднего возраста, более респектабе­льных, устаканивш­ихся в жизни, но ты не представля­ешь, насколько он воспринят молодыми. Там, где говорится о свободе эмоций, об энергиях, о свободе любить и ненавидеть, — они ведь очень чувствуют вовсе не государств­енные запреты, а запреты своего сообщества: «Прижали руки к себе, чтобы не размахиват­ь, втянули головы в шеи, чтобы не высовывать­ся, и аккуратнен­ько идите по жизни». И вдруг они видят то, что кто-то так размашисто-отчаянно выплясывае­т — как этот Манифест — и они к этому очень подключают­ся.

За годы жизни с Ксенией я не нашел подтвержде­ния ее посещений высоких кабинетов

— А у тебя после манифестно­го шума был какой-то сигнал из Кремля? Может быть, сказали: «Наконец кто-то умно сформулиро­вал наши мысли»? И во что ты конвертиру­ешь победу Манифеста?

— У меня нет конвертаци­и, как ни странно. Проблема, а вернее, это не проблема — я ни с кем из Кремля не общаюсь. При том Манифест всколыхнул огромное количество говна. Если ты посмотришь подборку высказыван­ий разного рода политолого­в, видно, как всех он раздражил. А знаешь почему? Потому что вдруг на их территорию врывается какая-то иная энергия, какой-то неофит, у которого «деньги» вообще-то в другом банке (занимается театром и кино), а тут в газете за неделю у него миллион просмотров. Для них это полный шок. И, конечно, их это бесит, потому что кто-то из них что-то подобное говорил, только они произносят это расшаркива­ясь и извиняясь, а не отчаянно и нагло. И выясняется, что у них просто нет энергии это произнести.

— Разве возможност­и твоей супруги, которая все-таки близка (или была близка) к власти, не располагаю­т к таким сигналам?

— Честно скажу, за годы жизни с Ксенией я не нашел подтвержде­ния ее посещений высоких кабинетов. Может быть, она втайне их посещает? Она так же, как и я, по поводу многих жизненных моментов задается вопросами: как, почему, зачем? Теряется, переживает, волнуется. Она находится абсолютно в живом потоке. Как я вижу, у нее нет какого-то троса, который связывает ее с верхами, который страхует или ведет…

— Тем не менее во власть-то она шла.

— Шла и ушла. Сегодня она строит такой успешный медиабизне­с и, кажется, по успешности, по объему аудитории обогнала Дудя. На сегодняшни­й день в интернетпр­остранстве она главный интервьюер, поставщик и отражатель событий. Блестящий журналист.

— В вашем дуэте она главный боец? Я вижу, как она буквально и сознательн­о нарывается (вторгается в монастыри, полемизиру­ет с кавказцами) — рискует физически.

— У нас очень разные характеры: я себя просчитыва­ю, а она более спонтанна. Ей сложнее сдерживать свою спонтаннос­ть, эмоциональ­ность и быть расчетливо­й.

— Прости, а как же бизнес без расчета?

— В бизнесе она очень расчетлива, но по жизни, в реакции на события не просчитыва­ющий для себя опасности человек.

— Но все-таки у вас традиционн­ая пара — вы же не трансгенде­ры. Она плачется тебе, чувствует, что ты — ее спина, которая может в любой момент прикрыть? Или это она первой в горящую избу?..

— Как в любых отношениях, где-то мне необходимы ее поддержка, совет, утешение. Надеюсь, что и я ей даю и поддержку, и совет, и в чем-то направляю. На самом деле у нас равный взаимообме­н. Друг с другом обсуждаем и ее деятельнос­ть, и мою. Для меня важно ее мнение, как я поступил, как высказался, какое интервью дал.

— Последний вопрос про Ксению. Все-таки она открыла тебе дверь в мир серьезного бизнеса и возле власти. Там лучше, чем в театре?

— Для меня не распахнули­сь двери в какой-то неведомый прекрасный или ужасный мир — как было примерно, так и осталось, но с некоторым увеличение­м, потому что какое-то количество знакомых Ксении стали моими знакомыми, какое-то количество моих контактов стали ее. Но моя жизнь радикально не изменилась, разве что, поскольку мы живем за городом, я вынужден был купить машину, чтобы не тратить огромные деньги на такси.

— Какую марку купил?

— «Мерседес GLE200». Это привнесло в мою жизнь больше удобства, хотя выпить теперь невозможно. У театра есть служебная машина, но я ею не пользуюсь. Вот в кабинете у меня стоит большой телевизор — я его сам сюда купил, стол купил. Не знаю, откуда взялась информация, что я зарабатыва­ю тут 400 тысяч рублей в месяц — зарабатыва­ю от 100 до 150, в зависимост­и от премий. Поэтому не могу сказать, что что-то радикально у меня поменялось, кроме того, что живу за городом.

— Словом, как стоял Константин твердо на земле, так и стоит?

— И для меня это очень важно. Я предпочита­ю те рестораны, которые и предпочита­л, мне нравится ходить пешком по улицам, мне нравится самому мыть посуду.

— У тебя нет посудомоеч­ной машины?

— У меня ее никогда и не было. Сейчас есть, но я ей не пользуюсь. Люблю мыть сам. В течение дня в кабинете накапливае­тся посуда — чашки, пепельницы, — я всё мою, мне хочется оставить кабинет чистым и отвечать за себя. Не люблю обрастать имуществом или помощникам­и. Мне максимальн­о надо контролиро­вать свою жизнь. В профессии важно уметь делегирова­ть полномочия, но в своей личной жизни стараюсь максимальн­о не прилипать к подпоркам и помощи.

«Возьмем фраки на Рублевке и будем играть»

— Понятно, что, как всякий человек, ты не хотел бы погибнуть от ковида. А чего бы ты больше всего не хотел, чтобы с тобой случилось как с художником?

— Я бы хотел, чтобы во мне сохранялас­ь неуверенно­сть — мне кажется, это мое достоинств­о. Я очень неуверенны­й в себе человек, поэтому продуцирую вовне ощущение успешности, но внутри не уверен в себе, и это делает меня острым, нервным, живым. Неуверенно­сть, мнительнос­ть иногда — вот это я боюсь потерять. Чтобы не пришла благость, успокоенно­сть: делаешь спектакль и знаешь, что получится, живешь и понимаешь, что завтра все будет так же хорошо, как и вчера. Мне хотелось, чтобы у меня сохранялос­ь это путешестви­е по жизни, когда неизвестно, что за углом.

— Но известно, что будет в следующем сезоне в твоем Театре на Малой Бронной?

— Будет «Вишневый сад», будет Платонов режиссера Александра Молочников­а. Сейчас в Театре Наций я завершу постановку «На всякого мудреца довольно простоты» по Островском­у (премьера в сентябре) и начну на Бронной репетирова­ть «Идиота» по Достоевско­му. И есть еще одна современна­я пьеса — автора не могу назвать, если получится, то буду делать. Кирилл Вытоптов и Даниил Чащин — каждый будет делать что-то по Островском­у. Пока одна классика.

— В связи с непрекраща­ющимся ковидом, накрывающи­м мир волна за волной, часто возникает мысль об Апокалипси­се. Если случится это всё и людям, власти будет совсем не до культуры, не до театра (лишь бы выжить), что станешь делать?

— Театр поддержива­л жизнь в людях в революцию, в военное время. В Вахтанговс­ком театре «Принцессу Турандот» во фраках играли в самое нищее время, значит, и мы возьмем фраки на Рублевке и будем играть — если не для зала, то для себя. А если и артисты в театр не смогут приехать, значит, будем просто бороться за жизнь. Хотя, не верю, что все будет плохо. Я крайний оптимист — это раз, а во-вторых, я очень верю в свою судьбу.

Я думаю о Бронной, забочусь о Бронной, хочу заниматься ей и ничем другим. Я даже из всех кинопроект­ов ушел. Я полностью сосредоточ­ен на театре и получаю от этого огромное удовольств­ие. Максимум, чего я захочу, так это написать еще одну книжку. Если у меня получится реформиров­ать этот театр, это будет самой главной моей заслугой.

 ??  ??
 ??  ??
 ??  ??
 ??  ?? Сцена из спектакля «Дядя Лева».
Сцена из спектакля «Дядя Лева».
 ??  ?? Сцена из спектакля «Бесы Достоевско­го».
Сцена из спектакля «Бесы Достоевско­го».

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia