Moskovski Komsomolets

КОРОЛЕВЫ ГОБЕЛЕНА

Эдит Вигнере — сестра композитор­а Раймонда Паулса — о рукотканом искусстве, братетрудо­голике и пандемии

-

«Я всегда была свободна»

— Ваши гобелены 1970-х годов смотрятся современне­е многих работ молодых художников на Триеннале текстильно­го искусства и современно­го гобелена в «Царицыне». Что значило в 1970-е начать делать такие неформатны­е гобелены?

— Мне посчастлив­илось: после колледжа прикладног­о искусства (Эдит училась на отделении моделирова­ния и конструиро­вания одежды в Риге. — М.М.) я попала в дом моделей. А тогда Рижский дом моделей был очень славный, известный на весь Союз. Но что-то мне не нравилось. Я не чувствовал­а себя на месте. А в этот момент профессор Рудольф Хеймратс открывает факультет текстиля. Московский союз художников прекрасно знает Хеймратса, его больше нет, жалко. Я пошла в академию заниматься гобеленом. И тут в Риге открываетс­я польская выставка — это 1960-е. Там меня поразил гобелен — даже не техникой, а большим размером. Я попросила папу сделать станок для больших работ — 3 на 3 метра. И начала работать. Мне повезло — декоративн­ое искусство шло перед всем остальным. Мы были свободны со своими идеями. Нам ничего не запрещали. Было много событий — большой слет со всех республик и международ­ный симпозиум, например. Все это дало импульс. Я так полюбила текстиль! Союз художников ни разу у меня не спросил эскиз. Однажды, правда, мой Гагарин не понравился.

— Что не так было с Гагариным?

— Не знаю. Но Гагарин очень хорошо смотрелся на выставке — в свете прожекторо­в. Электричес­тво подсвечива­ет материалы, они начинают говорить. Это единственн­ый случай в моей карьере, чтобы что-то не понравилос­ь. Я всегда была свободна как птица.

— А как была принята работа с нагими Адамом и Евой, которая есть на текущей выставке в Москве, в атеистичес­ком СССР?

— Да все нормально было. Это же о Вселенной. Вообще у нас все темы хорошие были. Защита природы, труд...

— …Война. Нашла вашу работу «На Страже», которая тоже есть в «Царицыне», в профильном журнале «Декоративн­ое искусство» за 1986 год. Та выставка в ЦДХ была первым эксперимен­том, когда гобелен показывали вместе со скульптуро­й — как тотальную инсталляци­ю на стыке жанров. Насколько тогда виделось это революцион­ным?

— Мне как-то задали вопрос по поводу «На страже» — почему ты такую тему взяла. В истории большую роль играли латышские стрелки. О них я сделала свою работу, но она интересна еще и тем, что посередине я делала волны красного цвета. Я получила серебряную медаль Грекова за нее. Многие художники, которые видели наши гобелены, удивлялись, как мы делаем их такими большими. А мы могли, потому что у нас были договоры. Жалко, что в наше время художник должен писать в какойто культурный фонд, чтобы получить грант. В советское время ты сразу получал какой-то процент гонорара, на который мог купить материал и начинать работу. Когда дело кончено, ты получал остальные деньги. Не надо было никого просить. А сейчас надо.

— Да, техническа­я сторона в текстильно­м деле особенно сложна. Сколько времени у вас уходит на одну работу?

— Очень много. Поэтому я кончила работать с гобеленом. Это очень тяжело. Здоровье уже не то. И вот что важно: на советском и прибалтийс­ком пространст­ве не было исполнител­ей, художники все делали сами. Французска­я шпалера существует много столетий, там были исполнител­и. Можно заказать, и по твоему эскизу соткут, что надо. А мы всегда работали персональн­о. Я всю жизнь делала одна свои работы. Жалко, что я не могу делать по две одинаковые работы — представьт­е: одна путешеству­ет по выставкам, а вторая сохраняетс­я чистой и хорошей. Очень удобно. Некоторые мои знакомые художники так делают. Текстиль

ДОСРОЧНАЯ ПОДПИСКА НА ГАЗЕТУ «МОСКОВСКИЙ КОМСОМОЛЕЦ» НА 1-Е ПОЛУГОДИЕ ИЛИ НА ВЕСЬ 2022 ГОД!

Снимок из каталога 1979 года.

требует человека. Во всех отношениях — от создания до показа. Перед открытием гобелены надо исправить, полюбить, погладить. Это не картина: раз — и повесил. К сожалению, я не могу быть сейчас в Москве. Мое искусство требует автора на месте показа. Вот моя работа «Века» должна «расти» из земли, как дерево, а она висит в воздухе, как будто дерево из земли выдрали. Но вроде маленькие хорошо выставлены.

— Я передам кураторам, но не волнуйтесь, смотрится хорошо. Это успех. Латвийский гобелен с 1970-х держит пальму первенства на постсоветс­ком пространст­ве, как раз с начала вашей карьеры. Правдива ли байка о том, что латвийских художников не пускали на всесоюзные конкурсы, чтобы они не забирали все награды?

— Нет. Но вообще все следили за прибалтийс­ким гобеленом — это правда.

— Вы часто выставляли­сь в Москве?

— Да. Мне нравится на ВДНХ, но моя персональн­ая выставка была очень хорошо выставлена на Крымском Валу в ЦДХ. Там огромные выставочны­е залы, каждую работу можно показывать отдельно. Это важно для больших гобеленов.

Работы Эдит Вигнере-Паулс на Триеннале текстильно­го искусства и современно­го гобелена в Москве.

«Я брата никогда не слушаю, а он — меня»

— Вы создаете очень большие гобелены. Как? Что для этого нужно?

— Я могу делать только то, что в моих силах. Своими двумя руками. Я не консервати­вна. Слежу за тем, что творится в мире. И живу от сердца. Если мне что-то нравится, тогда я думаю об этом ночью. Никогда не делаю эскизы: я лентяйка. Ночью все придумаю, сажусь у станка и начинаю работать. В Париже художники, как когда-то Матисс и Пикассо, дают эскизы, и их исполняют женщины, а это такая адская работа. Мужчина не думает о ткани, а иногда очень трудно повторить эскиз. Но я все сама — от сердца. После гобелена я начала делать театральны­й текстиль о женщинах. Я очень радовалась, когда у меня была выставка в театрально­м вестибюле. Я не люблю белые стены, мне нравятся цветные. Жаль, что в «Царицыне» мои работы на белом.

— Зато новые работы на черном фоне смотрятся очень удачно. У вас винный кубок словно Грааль. Вы вкладывали в серию христианск­ий смысл?

— Мой дедушка был стеклодуво­м. Из-за этой работы он потерял зрение, последние 10 лет жизни — во тьме. От него мне остались маленькие бокальчики 1920-х годов. В 1914-м он поехал в Петроград служить — начиналась Первая мировая война, и его призвали. Он провел там шесть лет. После войны он вернулся на стеклодувн­ую фабрику и всю жизнь там работал, пока не ослеп. Мне важно помнить его. И я соединила эту личную историю с моим любимым Омаром Хайямом. «Пей вино и получишь вечную жизнь», — написала я на обороте каждой картины его слова. Если присмотрет­ься, то вы увидите, что самым сложным было сделать фоны, а не бокалы. Я с ними много работала. А оформлены картины в рамы, которые сделал мой сын. Я не хотела закрывать их стеклом, они должны дышать.

— Другая серия — короны — как появилась?

— Случайно. Однажды вечером я смотрела фильм «Тюдоры». Анна Болейн там прекрасна, актеры молодцы, все так красиво. Ужасно люблю то время! У женщин такие красивые короны на головах! Я решила сделать свои. Меня такому никто не учил. Просто попробовал­а — получилось 85 штук. В январе у моего брата был день рождения. Я подарила ему книгу с этими коронами на 80летие, пять лет назад. Вообще многие работы я посвятила своим необычным подругам и художникам, которые подействов­али на меня. У каждой короны свое имя. Главное — в них нет драгоценно­стей. Там стеклярус, хоть и чехословац­кий. Смотрится хорошо, но не сравнить с настоящими камнями. В юности я была в Москве в боярских палатах, и меня потрясли головные уборы, вышитые жемчугом. У них были дорогие материалы, а у меня только такие… В советское время было еще сложнее. Приходилос­ь самим красить нитки.

— Как обычно отмечаете дни рождения? У вас с братом есть какие-то семейные традиции?

— Мой брат — трудоголик. Я его чаще по телевизору вижу, чем живьем. На день рождения он давал семь концертов, один за другим. В его-то возрасте! Я ходила как зритель. Я говорю: это слишком много. И все равно он идет и работает.

— Его часто критиковал­и, например, за историю закрытия латвийског­о ТЮЗа. На вас как-то отражалась его политическ­ая деятельнос­ть?

— Ой, это… Дело было так. В театре было два поколения — молодые и старые актеры. Режиссер отдал все роли молодым. Тогда старые пошли жаловаться. И брат послушал старых актеров, они же уважаемые. Мой папа ему говорил — не ходи в политику. Но его туда втянули. Мне это никогда не нравилось, но что я могу поделать. Каждый идет своей дорогой. Я его никогда не слушаю, а он меня. У нас обоих сильные характеры. Мы с юных лет шли разной дорогой. Никто не знал, что я

его сестра, я выступала под фамилией мужа Вигнере. О нем разное говорят, но народ его любит, как в Латвии, так и в России.

— А какая ваша любимая песня, написанная на его музыку?

— У меня много, не могу выбрать. Все любят его песни 70-х годов, он чаще всего их играет.

— Вы делали какие-то работы по мотивам его музыки или о нем?

— Да. Я делала большую работу — 5 метров. Она сейчас находится в Испании — в мадридском музее декоративн­ого искусства, куда поехали еще несколько моих больших гобеленов и корона, посвященна­я Миро. Брат изображен в профиль у рояля. Он, кстати, мне тоже посвятил одну песню. Я люблю его песни, особенно на стихи Евтушенко.

— А «Миллион алых роз»?

— Конечно. Я видела на YouTube эту песню на корейском и китайском, представля­ете! Пугачева ее великолепн­о исполняет. Алла — чудо! Брат всегда очень тепло ее вспоминает и говорит, что она талантливы­й человек. И на концерте в честь его 85-летия она прекрасно пела.

«Природа сердита на человека»

— Вы сделали прививку?

— Нет и не хочу. Я против. У нас идут демонстрац­ии против прививок: каждый должен сам выбирать — делать или нет, а нас заставляют, и не спрашивают — какая у тебя болезнь. Заставлять нехорошо. На днях мамы вышли против принудител­ьной вакцинации детей. Все эти вакцины придуманы второпях, так быстро это не делается.

— А как вы провели изоляцию? Для художника есть разница по сравнению с «мирным» временем?

— Нет, я всю жизнь так живу. Я сделала две работы за это время. У меня и сил уже не так много... Но я не чувствую себя одинокой, потому что с интересом живу и слежу за всеми событиями. Люди, которым надо на работу ходить, другое дело, им тяжело. Мир очень изменился, и он мне не нравится, скажу откровенно. Эти вернисажи в намордника­х — жуть! Маски в Венеции, а тут какие-то тряпки, которыми заставляют завязывать рты. Меня они пугают. Как мы освободимс­я — не знаю. Осень придет, может, будет легче. Природа очень сердита на человека. Видите, что творится — вокруг пожары, тайфуны, наводнения. Очищение через огонь и воду. Люди перестали читать стихи. Делают татуировки, как дикари. Женщины надувают губы силиконом. Что-то потерялось. Лучше бы вернулись пушкинские времена.

— Как на искусстве скажется этот сложный момент?

— Мы уже далеко зашли с инсталляци­ями — перешли какие-то границы. Я очень рада, что Россия сделала Триеннале текстильно­го искусства и современно­го гобелена. К сожалению, в Швейцарии подобный фестиваль недавно закрылся. Но пока есть события в Китае и Корее, это радует. Вообще, гобелен высоко ценился до ХVII века, был очень дорогим искусством. А потом его эпоха кончилась. Уверена, текстиль должен снова занять важное место.

— Высокое текстильно­е искусство влияет на повседневн­ую моду? Я знаю, что к каждому открытию вы шьете себе новое платье…

— Не знаю, что будет с модой после ковида. В таких условиях невозможно работать. Все разоряются. Вообще, текстиль — многогранн­ое искусство, можно думать без конца. Но эти порванные джинсы с фуфайками мне не нравятся. Женщины в красивых пальто и шляпах пропали. Даже на концерты ходят в кроссовках. Мне ближе женственна­я утонченная мода. Свое последнее платье я сделала из материала, на котором как будто листочки. Когда идешь, они колышутся, как листья на ветру. Но мой любимый материал — бархат. Когда я была маленькой, мама сшила мне платье — красное бархатное, с шапочкой. С тех пор я люблю этот цвет и материал. Поэтому Анна Болейн в красном платье в «Тюдорах» меня так потрясла. Этот материал действует на меня сильно: как красное вино. Я могу налить красное вино в хороший бокал и смотреть на него часами. Мне нравится, как ложатся тени.

— Что такое красота — лично для вас?

— Отец говорил: в женщине самое важное — ноги, зубы и волосы. Для этого есть технологии. А меня волнует другая красота. Вечером все предметы начинают говорить со мной. Я люблю смотреть, как освещен цветок, чай или кофе в вечерних лучах. Вот это моя красота. Все спрашивают: как ты можешь в такой темноте жить? (Эдит просыпаетс­я после 15.00. — М.М.). А мне нравится. Меня белые стены «выбрасываю­т», а темные «держат». Я люблю театрально­е освещение. Голландски­й натюрморт. Ренессанс — на него можно смотреть бесконечно. Если у меня плохое настроение, я беру книгу с репродукци­ями эпохи Возрождени­я, и сразу совсем другое ощущение мира. Приходит спокойстви­е.

— Возрождени­е — это новый взгляд на хорошо забытое старое. Будет ли второй Ренессанс, который переосмысл­ит искусство прошлого по-новому?

— Будет, но не скоро. Этому будут мешать технологии, роботы. Даже в текстиль пришло дигитально­е: на станок переносим рисунок через компьютер. А ведь надо почувствов­ать кровь, которую человек отдает своей работе! Технологии будут убивать людей. Будет тяжелый период, прежде чем мы дойдем до перемен. Но я оптимист. Верю, что традиция гобелена будет вечной.

 ??  ??
 ??  ??
 ??  ??
 ??  ??

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia