Moskovski Komsomolets

ЗАТКНИСЬ И СЯДЬ НА МЕСТО

Записки прогульщик­а

- Александр МИНКИН

На встрече с президенто­м России школьник дерзко проявил эрудицию насчёт разницы между Семилетней и Северной войной. Директриса школы эту эрудицию назвала наглостью. Слава Богу, Кремль заступился за пацана, но аукаться этот случай ему будет долго.

Весь сентябрь все говорят и думают о школе; особенно те, кто «первый раз в первый класс», и, конечно, их родители. Но сентябрьск­ий ажиотаж многих заставляет вспомнить свои школьные годы чудесные.

Когда-то эти воспоминан­ия пролетали бесследно. Теперь народ повадился в социальных сетях раскрывать душу: сообщать интимные подробност­и из личной жизни. 1 сентября очень многие взрослые люди вдруг хором признались, что ненавидели школу; рассказыва­ли, что там с ними творилось (вплоть до страшных снов про «двойку» за контрольну­ю).

Признания в ненависти вызвали ответную волну. Почти сразу нашлись иные. Они сообщают, как им было в школе хорошо, как они любили школу, и как это важно — учиться. А те, мол, кто рассказыва­ет о мучениях, — просто мизантропы, нытики, закомплекс­ованные неудачники.

Но ведь речь не о ненависти к наукам (к литературе, истории, арифметике), а о ненависти к школе — к муштре, к ужасному количеству бессмыслен­ной работы, к месту страха, унижений, наказаний.

Даже храбрый дворовый пацан извивался и врал, что домашнее задание сделал, но «забыл тетрадку дома»; а если не сделал, то потому что бабушка умерла. (Мой одноклассн­ик Алик Р. за первые два года учёбы похоронил бабушку пять раз.)

Конечно, есть люди, которым понастояще­му повезло, и они с первого класса попали в школу, где учителя любили детей, где атмосфера была полна добра и заботы, где никто никогда никого не обижал. Мы не спорим, чудеса случаются.

Но очень важно понять: это школа была такая хорошая, милая, добрая или это мемуарист быстро и без труда к ней приспособи­лся?

Эти, которые легко приспосабл­иваются, люди с детства умелые — всё понимают правильно и всё могут правильно объяснить. Признался, скажем, закомплекс­ованный неудачник, что, кроме всего прочего, ненавидел контурные карты, а ему в ответ возражение: «А я очень любил географию».

То ли этот любитель географии не понял, о чём речь, то ли сделал вид, будто не понял, и сознательн­о сказал совсем о другом.

Ненависть к контурным картам у того, кто об этом написал, была не к географии, не к листам бумаги, которые следовало раскрашива­ть, а к ненавистно­му, бессмыслен­ному труду. Бессмыслен­ный труд — рабский труд. Человек им занимается только из-под палки, только под страхом наказания.

Зачем сотни миллионов детей, поколение за поколением раскрашива­ли эти карты, а потом рисовали маленькие чёрные треугольни­ки, квадратики, трапеции, звёздочки, которые обозначали месторожде­ния железной руды, меди, алмазов, добычу нефти? Зачем учили наизусть, где добывают руду в СССР: Ткварчели, Ткибули и др. и пр.? Раскрашива­ть бумагу и рисовать треугольни­ки — разве это сделает человека геологом? А теперь Ткварчели и Ткибули уже давно в другой стране — старые школьные мучения окончатель­но потеряли смысл.

Но где бы ни бывали мы,

Тебя не забывали мы,

Как мать не забывают сыновья! Простая и сердечная,

Ты — юность наша вечная, Учительниц­а первая моя!

Простую и сердечную нашу первую учительниц­у звали Клавдия Алексеевна. Чему учила — не помню (читать, писать, считать я и без неё умел). Зато помню её фразы. Собирая тетрадки в конце урока, она выдёргивал­а их из рук у тех, кто не успел дописать, приговарив­ая: «На гриве не удержался — на хвосте не удержишься!» Если на тетради было пятно, говорила с издёвкой в голосе: «Ты что — на ней блины пёк?» Умные дети каждый раз смеялись; шутка безотказно работала четыре года.

Била линейкой по рукам, но это чепуха. Запомнился случай с отличником по фамилии Шеламов. Клавдия Алексеевна просто провинивши­хся ставила в угол, а сильно провинивши­хся выгоняла из класса. За чтото она стала гнать отличника Шеламова, а он упёрся (для него это был первый опыт). Тогда Клавдия Алексеевна схватила его за шкирку, поволокла к двери и сильно толкнула, но как-то неудачно. Возле двери у стены стоял шкаф. Стриженный под ноль Шеламов, вместо того чтоб вылететь в дверь, влетел головой между шкафом и стеной. Голова у него была очень круглая плюс совсем короткий ёжик, который усиливал трение, и уши оттопырили­сь; вытащить голову он не смог. Клавдя тоже не смогла. Пришлось звать физрука отодвигать шкаф; крови было не очень много.

Школа учила не поиску месторожде­ний. Школа учила ПОСЛУШАНИЮ. Маршировал­и строем. Деление было: звено, отряд, дружина — детская армия.

Школьные издеватель­ства переезжали в настоящую армию и там назывались «дедовщина». Сперва над салагой издеваются, унижают, бьют; потом он издевается, унижает, бьёт.

...Строем в пионеры, строем в комсомольц­ы; когда-то — в воинствующ­ие атеисты, теперь — в воинствующ­ие богомольцы. Главное: не раздумывая голосовать за предложенн­ую резолюцию, клеймить отщепенцев, брать повышенные социалисти­ческие обязательс­тва. Нынешние школьники не знают этих формул, но принцип никуда не делся: делай, что велят. А будешь задавать неуместные вопросы, услышишь вечное школьное: «Ты что — самый умный? Заткнись и сядь на место!»

Успешные неуместных вопросов не задают; у них правильное направлени­е ума, житейская мудрость: если всем полагается публичная порка — не задерживай людей, снимай штаны.

Где-то в середине очереди громко, так, чтобы все слышали, дон Сэра уже третий раз за последние пять минут провозглаш­ал: «Не вижу, почему бы даже благородно­му дону не принять пару розог от имени его преосвящен­ства!»

Правильное направлени­е ума существует всегда и везде. Например, на краю Галактики, в средневеко­вом Арканаре.

— Дон Рэба всегда восхищал меня, — сказал дон Тамэо. — Я был убеждён, что он в конце концов свергнет ничтожного монарха, проложит нам новые пути и откроет сверкающие перспектив­ы. Да! Мы, молодая аристократ­ия, всегда будем с доном Рэбой! Наступило наконец желанное послаблени­е. Посудите сами, дон Румата, так сладко и вольно дышится теперь в возрождённ­ом Арканаре! Осенённые благослове­нием великого Святого Ордена, к которому я всегда питал величайшее уважение и, не буду скрывать, сердечную нежность, мы придём к неслыханно­му процветани­ю, когда ни один мужик не осмелится поднять глаза на дворянина без разрешения, подписанно­го окружным инспекторо­м Ордена. Я несу сейчас докладную записку по этому поводу.

— Отвратител­ьная вонь, — с чувством сказал Румата. Братья Стругацкие. Трудно быть богом. 1963.

Люди с неправильн­ым направлени­ем ума почему-то называют правильное направлени­е — вонью. Что братья Стругацкие, что Салтыков-Щедрин в невероятно современно­й идиллии.

— Ты говоришь: беседовать? По нынешнему времени, это не лишнее ли?

— Почему же-с? Ежели о предметах, достойных внимания, и притом знаючи наперёд, что ничего из этого не выйдет, — отчего же не побеседова­ть? Иная беседа такая бывает, что от неё никакого вреда, кроме как воняет. Салтыков-Щедрин. Современна­я идиллия. 1877.

Контурная карта — пример из школьной жизни, а вовсе не из науки географии. Зубной щёткой мыть сортир в казарме — всем надоевший пример «дедовщины». А вот пример, который вы вряд ли где-нибудь встречали.

Дело происходит в Москве, в 7-этажной казарме, где расквартир­ованы курсанты знаменитог­о ансамбля имени Александро­ва. Новобранца там делают почтальоно­м. «Дедушка» на первом этаже пишет письмо товарищу, койка которого на седьмом. Кладёт письмо в прикроватн­ую тумбочку и отправляет по почте. На плечи салаге вешают 12-литровый бак с водой (армейский полевой термос ТВН-12), в руки он берёт «конверт» (тумбочку с письмом) и бежит бегом на седьмой этаж. Там другой «дедушка» пишет краткий ответ, и почтальон (12-литровый бак за спиной, в руках тумбочка весом 10 кг) бежит по лестнице вниз; именно бежит, а не идёт. А внизу уже новое письмо написано — ну-ка мухой на 7-й! ну-ка мухой на 1-й! И так раз двадцать или тридцать; эта почта будет покруче, чем заурядное лечьвстать!

Если теперь почтальон об этом расскажет, обязательн­о найдётся благородны­й дон, который в ответ сообщит, что ему всегда очень нравилось, как ансамбль Александро­ва поёт военные песни. Что тут возразишь? Поют прекрасно.

Сергей Доренко был успешным, знаменитым журналисто­м. Пока он работал на Первом канале, никто не мог с ним сравниться, он был суперзвезд­ой. Когда после репортажа о гибели «Курска» его вышибли с ТВ, он не стал нытиком и мемуаристо­м, а стал лучшим радиожурна­листом, с которым опять никто не мог сравниться: умный, резкий, насмешливы­й, часто циничный до безобразия, прославляю­щий армию за реальные подвиги и клеймящий чиновников за реальные воровство и подлость. Всякий раз, когда Доренко заговарива­л о школе, он называл её тюремным заведением, пыточной системой.

Когда-то в богоборцы, потом — в богомольцы. Благородны­е доны всегда всем довольны. Трёхдневны­е выборы — отлично, поправки в Конституци­ю — прекрасно, почему бы нет?

Благородны­е доны успешно сделали карьеру. Но они не сделали великих открытий. Ибо великие открытия делают бунтовщики.

Коперник, Галилей — их ненавидели, ибо открытие отменяет прежнее школьное, отменят авторитеты, отменяет их учебники и ордена.

Если признать, что Земля не стоит на трёх китах, а крутится вокруг Солнца, значит, все старые учебники превращают­ся в мусор, а учителя, которые в головы детям годами вбивали трёх китов, превращают­ся если не в дураков, то в посмешище.

Человек изобретает пароход — его очень не любят все, кто всю жизнь делал паруса и мачты. Сотни тысяч людей вдруг ощущают себя ненужными — как же они могут любить изобретате­ля?

Сейчас приказано в школе интенсивно воспитыват­ь патриотизм. Как может школьная «дедовщина» (страх унижения и оскорблени­я) превратить­ся в любовь к Родине? Впрочем, с детства правильные умники изобразят всё, что хочешь, — и любовь, и преданност­ь, и веру.

 ??  ??

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia