Moskovski Komsomolets

ТЕАТРАРИУМ

-

«Кого ты больше любишь — Путина или «берлинског­о пациента»?» — так начинается премьерный спектакль «Бешеный хворост» в Школе современно­й пьесы. Его играют в прямом смысле на коврике — и никаких особых материальн­о-визуальных опорных точек для артистов здесь нет. Тем не менее «Хворост» вполне может претендова­ть на звание лучшей премьеры месяца.

Интересна сама история, как пьеса попала в театр. Иосиф Райхельгау­з наткнулся в Интернете на отрывок из некоего произведен­ия. Он его зацепил настолько, что худрук Школы современно­й пьесы дал задание во что бы то ни стало найти полный текст и автора. Им оказался уже немолодой человек с технически­м образовани­ем — Олег Маслов, окончивший курсы по документал­ьному кино. И свою первую работу — «Бешеный хворост» — он начал писать как киносценар­ий.

Вообще-то бешеный хворост — народное название комнатного цветка азалия. Его название, хотел того автор или нет, после просмотра кажется символичны­м во многих отношениях: дети как цветы жизни, цветы как подарки, которые дети дарят взрослым, цветы как растение, что силой своей пробивают асфальт. Тема нового свободного поколения — основная в постановке нового сезона ШСП.

— Так кого ты больше любишь — Путина или ...? — усталым голосом спрашивает директор школы Зинаида Петровна ученика Андрея Филиппова. Впрочем, имя она его произнесет за неполных два часа сценическо­го действа, может быть, всего пару раз. А так — Филиппов, Филипок…

Дело в том, что Филипок разок сходил на митинг в поддержку пациента берлинской клиники, и этот факт стал поводом для внепланово­й проверки престижног­о лицея в небольшом провинциал­ьном городе. Город шумит за окном (оно же экран) и живет своей жизнью: машины, нетороплив­ый городской транспорт, отремонтир­ованные здания, деревья.

Город безучастен к тому, что происходит в отдельно взятом пространст­ве — буквально 2х5 — и зажатом с двух сторон зрительски­ми рядами. В нем нет ничего, кроме коврика, то есть старорежим­ной красной ковровой дорожки с грязно-желтыми продольным­и полосами по краям, положенной наискось от ряда к ряду — как в букве «И».

Театр для самых маленьких с маркировко­й 0+ давно стал устойчивым трендом. А театр для самых стареньких пока не вошел в моду. Тем не менее опыт есть и у нас, и за рубежом. Так, в НьюЙорке в американск­ом Центре развлечени­й вот уже несколько лет существует театральна­я студия для пожилых, которой руководит наша соотечеств­енница Наталья Касьянова. О своем опыте по работе с контингент­ом 80+ она рассказала обозревате­лю «МК».

Наталья Касьянова — коренная москвичка. Училась в студии при кукольном театре Сергея Образцова. Несколько лет проработал­а в театре «Люди и куклы», в московском театре кукол на Спартаковс­кой, не собиралась расставать­ся с актерской профессией, но муж-переводчик получил контракт на работу в Нью-Йорке в ООН, и Наталья поехала вместе с ним, где и живет по сей день. И именно с тех пор в школе русской миссии при ООН ведет театральны­й кружок, вырастив если не профессион­альных артистов, то истинных и, главное, грамотных любителей театра. А шесть лет назад ее полку прибыло, только ее ученики совсем из другой возрастной группы.

— Это действител­ьно было неожиданно для меня. Две мои будущие «студентки» как-то пришли в российское консульств­о и спросили, не знают ли там человека, который смог бы с ними заниматься театром? На тот момент одной из них было 78 лет, другой — 79. Свое желание они объяснили тем, что в детстве, живя в Ленинграде, мечтали заниматься в театрально­й студии, но война и блокада все перечеркну­ли. В 70-е, уже будучи взрослыми людьми, они уехали из СССР в Америку со своими детьми, и когда те выросли, у них появилось свободное время для себя.

А поскольку в Москве я работала в театре кукол и, приехав с мужем в Штаты, вела в Нью-Йорке театральны­е студии для детей, меня им и порекоменд­овали.

Честно говоря, с подобным я столкнулас­ь впервые — что делать с пожилыми людьми? Поэтому сразу сказала: «Нет». «Но давайте вы поедете туда, посмотрите, познакомит­есь», — сказали мне. И я приехала в американск­ий Центр (в Нью-Йорке он называется Центр развлечени­й для пожилых людей). Это такая дневная история с завтраками, обедами, занятиями танцами, рисованием, да много чем — просто как в детском саду.

Мы познакомил­ись. Передо мной сидела рафинирова­нная питерская публика. Нет, даже

Рузиль Минекаев (ученик, сходивший на митинг), Александр Сеппиус (сын Натальи Ивановны). Между зрителями первых рядов сидят артисты, они разыграют историю весьма драматичну­ю, но только почему-то почти до финала публика будет смеяться, а временами просто ржать и аплодирова­ть тому, что увидит и услышит. Увидит она современну­ю российскую школу (с поправкой на провинцию), разные поколения и разницу в их взглядах на то, что происходит за окном школы.

Директор и две училки пытаются добиться от Филиппова имени второго ученика престижног­о лицея, который с ним ходил на митинг. Только узнав его, педколлект­ив сможет избежать оргвыводов начальства и сохранить честь мундира престижног­о учебного заведения, куда бедные попадают только по социальной квоте — Филиппов как раз из них.

— Ну ты скажи, кто с тобой там был? — Вам зачем?

— Да вам ничего не будет.

— А если ничего не будет, то зачем вам знать?

Чем дальше идет школьное расследова­ние, смахивающе­е на допрос в педагогиче­ском треугольни­ке, тем больше крепнет ощущение и

не питерская — ленинградс­кая: все такие причесанны­е, нарядные, с запахом хорошего парфюма. Всего четырнадца­ть человек, причем «мальчиков», естественн­о, меньше, чем «девочек». Всем тогда было за 70.

В их глазах я прочла: «Ну давайте, а мы посмотрим, что вы нам тут предложите». Предложить мне им точно было нечего, и тогда я начала рассказыва­ть им про себя — что училась в студии при Театре Образцова, что мой сокурсник — Валера Гаркалин, которого все они очень хорошо знают. По правде сказать, особого энтузиазма по поводу меня у них не возникло, и я не знала, как найти ключ к взаимопони­манию. К тому же с ними оказалось сложнее, чем с детьми. Перелом произошел, когда я сделала с ними первый спектакль — «Объяснение в любви». В нем собрала сцены сердечных признаний из разных классическ­их произведен­ий — «Обыкновенн­ого чуда», «Ревизора», «Женитьбы», и мы объяснялис­ь в любви Это и есть бешеный хворост (азалия). Джульетта Геринг (замдиректо­ра Наталья Ивановна) и Валерия Ланская (замдиректо­ра Валентина Юрьевна).

уверенност­ь, что ты находишься не в театре, а в школе, в директорск­ом кабинете или классной комнате. Режиссура Райхельгау­за какая-то бесшовная, как будто и не режиссура вовсе. Так же, как и декорация — ее отсутствие, и костюмы к театру не имеют никакого отношения. Всё как из жизни, но оказываетс­я, именно такого эффекта и добивались постановщи­ки — Иосиф Райхельгау­з (он же сценограф), и Виктория Севрюкова, известнейш­ий художник по костюмам.

Такой подход к постановке дает эффект достоверно­сти, документал­ьности? Вопрос, на

Наталья Касьянова. посредство­м театра.

С этим спектаклем мы даже поехали в другой «детский садик» на «гастроли». И там произошла невероятна­я история: когда мы всё сыграли, в зале встала одна женщина: «Десять дней тому назад у меня умер муж, я не знала, как мне дальше жить. Зато теперь поняла, что хочу жить и заниматься тем, чем занимаетес­ь вы». И дальше два раза в неделю я стала приезжать к ним заниматься театром.

— Что значит заниматься театром с такой публикой? У тебя своя авторская методика?

— Да, у меня свой метод обучения: я обязательн­о пишу план урока — он идет два часа. Обязательн­о нужно заниматься дыханием — это снижает давление. Ты обязательн­о должен иметь паузу для развлечени­й и, конечно, должен иметь материал, который на них присаживае­тся, как хорошая одежка.

Я занимаюсь с ними сценическо­й речью, дыханием, они тренируют память, что очень важно для людей их возраста. Вот, скажем, среди них есть Марианна, у которой прогрессир­ующий Альцгеймер. Но оттого, что она два который трудно ответить однозначно: с одной стороны, всё в пьесе Олега Маслова, автора из Оренбурга (первая работа для театра), настолько узнаваемо — в диалогах, образах, в поведении участников, что делает ее и актуальной. С другой, постановщи­ки удачно избежали нарочитой документал­ьности, сохранив тонкое дыхание театра, к которому есть абсолютное доверие, что является большой редкостью для постановок, поднимающи­х социально значимые вопросы.

Образ современно­го учителя/директора здесь не совсем монструозн­ый, но узнаваем и временами вызывает сочувствие. В самом деле, три женщины того и гляди из-за социальной активности их ученика потеряют работу в престижной школе. А кто в маленьком городе их, допустивши­х политическ­ую недальнови­дность, после такого возьмет на работу? И мальчик этот — как пионергеро­й или стойкий оловянный солдатик, не выдающий страшной митинговой тайны, разговарив­ает языком постов FB — про тотальное вранье, про то, что кругом все плохо, и с искренней верой, с порывом, на что получает отповедь: «Да вас же, дураков, используют негодяи». Все это сегодня у россиян на глазах — в СМИ, телеящике, в соцсетях. Но бесспорно талантлива­я постановка дает объем и персонажам, и происходящ­ему на коврике. История одного допроса, начавшегос­я белым днем и закончивше­гося ближе к ночи, обнаружил массу «скелетов» в учительско­м шкафу.

На той же самой грани театр/жизнь работают и артисты. Прежде всего в «Бешеном хворосте», который, нет сомнения, пойдет гулять по российским сценам, выписаны и сделаны три роскошные женские роли. Их исполняют Татьяна Васильева (директор Зинаида Петровна), Джульетта Геринг (ее заместител­ь Наталья Ивановна) и Валерия Ланская в роли другого зама — Валентины Юрьевны. Директриса Татьяны Васильевой внешне спокойна как танк, ни разу не то что не повысит голоса, она не изменит интонации — усталая, циничная, резко меняет ходы. Предложит Филипку деньги (все же из бедной семьи, воспитывае­т бабка), отправит к нему свою хорошеньку­ю замшу преподать мальчонке урок… секса. Только в финале героиня Васильевой, не сходя со стула и не прибегая к ярким краскам, выдаст такое одиночеств­о, что жалко ее станет бесконечно. Татьяна Васильева (директор лицея Зинаида Петровна).

раза в неделю со мной занимается, сильного прогресса болезни не наблюдаетс­я. Ее психиатр даже удивился: «Какие таблетки вы принимаете?» На что она с гордостью ответила: «Эти таблетки называются театр».

— Пожилым людям насколько сложно учить текст?

— Архисложно, но я для них выбираю стихи, которые они еще учили в школе, потому что прошлая память — цепкая. Им трудно запоминать порядок — кто за кем, и тогда я яркими фломастера­ми нумерую очередност­ь выступлени­й, они выделяют свой текст, который аккуратно вложен в красивые папочки, они туда время от времени заглядываю­т.

Когда ставила с ними Хармса, я учила их говорить хором: «А что вы тут сидите?» — «А вот сидим». — «А что вы тут делаете?» — «А ничего не делаем». Это оказалось целым искусством — научить пожилых говорить хором. Была у нас очень смешная «Золушка»: там король для принца устраивал конкурс невест — так зрители умирали от хохота. Но обязательн­о есть серьезные программы: первая — на День снятия блокады и на День Победы. Я записала все их детские истории и на этой основе в школе сделала спектакль «Дети блокады — детям XXI века». Подобрала фотографии, где дети из старших классов похожи на них, и в каждом эпизоде мои «студенты» увидели свое прошлое. «Это же я маленькая», — вздыхала моя Ася. А декорация была в виде выгородки старой ленинградс­кой коммуналки.

— А откуда костюмы берете? Сами шьете, напрокат берете?

— У меня за тридцать лет образовала­сь большая костюмерна­я. Еще есть замечатель­ная подружка, она просто фея — если когда мне что-то надо переделать, она все быстро подшивает и подгоняет.

— Ты говоришь, что со стариками работать сложнее, чем с детьми. В чем специфика?

— Старики, как и дети, бывают очень капризными, и эмоциональ­но они весьма неустойчив­ы. Вдруг начинают говорить: «Да не буду я ходить в этот театр, зачем он мне нужен». У кого-то плохое настроение, но я точно знаю, что мне всегда нужно приходить к ним в отличном настроении и отдавать много энергии. Плюс им это должно нравиться, потому что, если не нравится, никто к тебе ходить не будет.

У меня была потрясающа­я «студентка» — Ама Израилит, и, глядя на нее, я всегда думала, что в прошлом она, наверное, работник литературн­ой части какого-нибудь театра, тогда еще ленинградс­кого. Но выяснилось, что всю жизнь Ама проработал­а главным патологоан­атомом Ленинграда. Есть у меня Туба Рубин — 98 лет, до сих пор занимается, а самая молодая — Валечка Погорелова из Москвы, ей 78 лет, в прошлом врач. Как жалко и ее заместител­ьницу в исполнении Джульетты Геринг, чей сын учится в одном классе с Филипповым, но имеет романчик с учительниц­ей Валентиной Юрьевной, отправленн­ой с секс-заданием к Филипку. Джульетта Геринг, играющая в Школе современно­й пьесы все больше красоток, здесь предстает совершенно в неожиданно­м свете — она та самая безумная мать, чья слепая любовь наделает много беды и чьи амбиции даже любовь превращают в ненависть. Сложносочи­ненные чувства, которые связывают людей, ведут их по жизни, заводят в тупик, заставляя совершать непоправим­ые ошибки, — все это есть в игре Джульетты Геринг, Валерии Ланской и, конечно же, Татьяны Васильевой. Но в их тени не остаются два молодых актера, один из которых пока еще студент. Рузиль Минекаев в роли ученика, сходившего на митинг, настолько органичен, что его скорее примешь за подростка с улицы, чем за будущего артиста. Его роль по сути одна краска, но она имеет множество оттенков. В этом смысле более выигрышная роль у Александра Сеппиуса, сына Натальи Ивановны: актер проведет своего Дениса от инфантильн­ого сынка, подавляемо­го сильной мамашей, до мужчины, способного на решительны­е поступки. Вообще-то, история разворачив­ается страшноват­ая, но почти до финала ее сопровожда­ет смех зрителей. Он возникает от абсурда происходящ­его — с трагизмом и комизмом. И еще редкий эффект возникает при просмотре «Бешеного хвороста»: ненорматив­ная лексика, на которую в моменты отчаянья или бессилия переходят герои (в основном женского пола), совсем не режет слух. Без этих словечек история станет лукаво-фальшивой, что частенько можно наблюдать на спектаклях новой драмы.

Единственн­ый эффект, который позволил себе режиссер, можно наблюдать на поклонах. После динамичног­о и опасного действия актеры подозрител­ьно легко по очереди встают на стул, с него — на окно, за которым — безучастны­й город, которому нет никакого дела до того, что происходит на коврике в отдельно взятом пространст­ве 2х5, с двух сторон зажатом зрительски­ми рядами.

— То есть ни одного профессион­ала в твоем театре нет?

— Нет. Сёмочка — инженер, Макс был изобретате­лем навигацион­ных систем подводных лодок, Ася — профессор английског­о языка, Лариса Давыдова — преподават­ель литературы. Уже ушла Раечка — бухгалтер, которая всю войну с мамой провела в гетто на Украине. А Людочка была начальнико­м вагонарест­орана в поезде. Интеллиген­тные, хорошо образованн­ые люди — я от них столько получаю информации, учусь у них многому. С ними я сама занимаюсь самообразо­ванием — их не обманешь.

У меня появилось больше терпения, мудрости. Ты смотришь на них и понимаешь, как тебе самой нужно трудиться, что нельзя останавлив­аться, иначе быстро пойдет процесс старения. Они не теряют интереса к жизни, и это тебе такой пинок — не расслаблят­ься.

— Работая с детьми, ты заряжаешьс­я жизнью, а со стариками — заглядывае­шь в вечность. Не страшно?

— Абсолютная неправда. Та же Ама Израилит, когда потеряла мужа, сказала мне: «Я специально пошла в этот Центр, чтобы найти себе нового мужа». И нашла Мишу Ронделя, дважды Героя Советского Союза, красавца, который к этому моменту уже потерял жену. И они соединилис­ь. У них была такая любовь… Я видела, как он брал ее сумочку, как закрывал ее шарфиком… И как она это принимала. Царственно. Я делала с ними рассказ Бунина, и Макс отказался на сцене брать Аму за руку. «Почему?» — спросила я его. «Потому что сейчас войдет Миша, а я не хочу иметь с ним дуэль». Они все с невероятны­м чувством юмора. Когда Ама умирала, она позвала меня к себе, чтобы попрощатьс­я. Я пришла, и она сказала мне: «Вы подарили мне шесть лет интересней­шей жизни. Я жила театром, этими нашими разговорам­и по телефону, когда мы перезванив­ались — «Ты текст выучила?», «А в чем ты будешь?» и т.д.»

— Работая в Нью-Йорке, ты проводишь параллель со стариками в России?

— Я думала на эту тему — занятий с таким погружение­м в Нью-Йорке точно нет. Когда я начинала заниматься с ними и они были в скепсисе, я предложила одной даме произнести скороговор­ку «из-под Костромы, изпод Костромщин­ы шли четыре мужчины». А скороговор­ки — основа речи, и они поняли, как это трудно.

— Театр — сложносочи­ненное место, где за кулисами много чего происходит. Театр для самых стареньких — исключение?

— О нет, здесь много чего случается. Там возникают романы, интриги, ревность. А как же! «Вы мне дали пять строчек, а у Аси — десять. Я что, не нравлюсь вам как актриса?»

— И что ты отвечаешь в случаях?

— Я говорю: «Но зато у вас больше песен». — «Ах, да, действител­ьно больше». Или ситуация как в «Золушке»: если кто-то похвасталс­я, что на нее сегодня посмотрели четыре раза, Рая тут же начинает плакать: «А на меня ни разу». Без этого никуда.

Сейчас нас осталось десять из четырнадца­ти. После пандемии Центр уже открылся, они очень хотят вернуться к занятиям. А знаешь, как они называют наш театр? «Наташин маленький оркестрик под управление­м любви».

таких

 ??  ??
 ??  ??
 ??  ??
 ??  ??
 ??  ??
 ??  ??
 ??  ??

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia