Голос сло­ва

Ал­ла Хем­лин о за­мо­ро­ке, ха­о­се ре­чи и об уг­лах ума

Nezavisimaya Gazeta - - ОБРАЗОВАНИЕ -

Ал­ла Ми­хай­лов­на Хем­лин – про­за­ик. Ро­ди­лась в Чер­ни­го­ве. Окон­чи­ла Литературный ин­сти­тут им. Горь­ко­го по спе­ци­аль­но­сти «Ли­те­ра­тур­ная кри­ти­ка». С 1991 го­да ра­бо­та­ет в «Неза­ви­си­мой га­зе­те» (ве­ла руб­ри­ку «Идеи и лю­ди», по­след­ние го­ды – вы­пус­ка­ю­щий ре­дак­тор).

Не­дав­но вы­шел ро­ман Ал­лы Хем­лин «За­мо­рок». Это кни­га, сле­ду­ю­щая за ро­ма­на­ми ее сест­ры – про­за­и­ка Мар­га­ри­ты Хем­лин (1960–2015). Вер­нее – их кни­га­ми. Сест­ры все при­ду­мы­ва­ли вме­сте. Ал­ла го­во­рит с преж­ней (их!) ин­то­на­ци­ей, про­дол­жая со­зда­вать нездеш­нюю – го­ло­во­лом­ную – ре­аль­ность, су­ще­ству­ю­щую во всех кни­гах Хем­лин. Дей­ствие ро­ма­на раз­во­ра­чи­ва­ет­ся в про­вин­ци­аль­ном укра­ин­ском го­ро­де с 1941 по 1961 год. За­мо­рок – это фор­ма су­ще­ство­ва­ния ге­ро­ев. Все они жи­вут в ми­ре, уже не си­лясь по­нять, ре­а­лен ли он. С Ал­лой ХЕМ­ЛИН по­бе­се­до­вал Сергей ШАПОВАЛ.

– Ал­ла Ми­хай­лов­на, ваш ро­ман «За­мо­рок» мож­но про­чи­тать как дра­ма­ти­че­скую жиз­нен­ную ис­то­рию, его мож­но да­же ис­поль­зо­вать для сце­на­рия се­ри­а­ла в мек­си­кан­ском ду­хе, а мож­но по­гру­зить­ся в него, как в му­зы­каль­ную сти­хию – сти­хию мощ­но­го вар­вар­ско­го язы­ка. Из чего эта вещь ро­ди­лась? – Сначала я услы­ша­ла голос, ни­ка­кой ис­то­рии не бы­ло. Воз­ник голос Ма­рии – по­да­валь­щи­цы в офи­цер­ской сто­ло­вой. У нас бы­ла ба­буш­ка Со­ня, про ко­то­рую рас­ска­зы­ва­ла ма­ма, при этом осо­бен­ным то­ном про­из­но­си­ла: «Со­ня ра­бо­та­ла по­да­валь­щи­цей в офи­цер­ской сто­ло­вой». В этой фра­зе зву­ча­ли со­вер­шен­но несвой­ствен­ные ма­ме эро­ти­че­ские обер­то­ны – она обо­зна­ча­ла вы­ход в ка­кие-то неве­до­мые фан­та­сти­че­ские ми­ры. Этот об­раз од­на­ж­ды у ме­ня и вы­стре­лил, я ни­че­го спе­ци­аль­но не за­ду­мы­ва­ла. А даль­ше он ме­ня по­вел, весь сю­жет скла­ды­вал­ся, ко­гда я сле­до­ва­ла за ним. За­то голос Ма­рии я слы­ша­ла от­дель­но.

На­до ска­зать, что язык «За­мо­ро­ка» прин­ци­пи­аль­но от­ли­ча­ет­ся от язы­ка всех преды­ду­щих ве­щей, при­ду­ман­ных на­ми – Ри­той и мной. В них, бе­з­услов­но, и язык, и ин­то­на­ция бы­ли важ­ны, но на пер­вом плане был сю­жет. В «За­мо­ро­ке» язык и сю­жет су­ще­ству­ют аб­со­лют­но на рав­ных: язык де­ла­ет сю­жет, сю­жет де­ла­ет язык. Ко­гда вдруг мне при­шло в го­ло­ву, что Ма­рия вме­сто «ни­ко­гда» долж­на го­во­рить «все­гда», это ока­за­лось боль­ше чем ре­че­вой ха­рак­те­ри­сти­кой. Как ес­ли бы кто-то го­во­рил «за­чем» вме­сто «ку­да». Что-то вро­де «За­чем нам плыть…» вме­сто «Ку­да ж нам плыть…»

И еще од­но важ­ное от­ли­чие. В преды­ду­щих кни­гах жил дру­гой язык – язык ев­рей­ских ме­сте­чек с мас­сой иди­шиз­мов, а моя Ма­рия (под­ме­нен­ная в мла­ден­че­стве) ни­ка­кая не ев­рей­ка, по­то­му что го­ло­са кро­ви не существует. В «За­мо­ро­ке» во­всю гуляет не на­ци­о­наль­ная, а со­ци­аль­ная сти­хия, ко­то­рая чет­ко при­вя­за­на к опре­де­лен­но­му вре­ме­ни. – По­че­му вы вы­бра­ли имен­но это время: ко­нец 1950-х – на­ча­ло 1960-х? – Тут чи­стая ариф­ме­ти­ка. Куль­ми­на­ция долж­на бы­ла при­хо­дить­ся на са­мый ко­нец 1950-х, а раз­вяз­ка – на 1961-й. К это­му вре­ме­ни Ма­рии сле­до­ва­ло осмот­реть­ся в жиз­ни и т.д. Осмот­реть­ся и кое-что по­нять. При­чем на свой го­ло­во­лом­ный лад. Кста­ти, лад, строй мыс­ли Ма­рии, ее ло­ги­ка – на­у­раль­ным об­ра­зом го­ло­во­лом­ны. Они-то и за­кру­чи­ва­ют, за­мо­ро­чи­ва­ют всех. – Для чего бы­ла нуж­на в ро­мане вой­на? – У ме­ня в го­ло­ве дав­но кру­ти­лась идея ме­сти сво­е­му (имен­но так!) Бо­гу: «Я ж с Ним до­го­во­ри­лась, а Он ме­ня – раз! – и оби­дел». На со­вре­мен­ном материале об этом раз­го­ва­ри­вать мож­но, но мас­штаб бу­дет не тот. Идею све­де­ния сче­тов с Бо­гом в ро­мане ре­а­ли­зу­ет дру­гой ге­рой – Яков, во­е­вав­ший почти ре­бен­ком и по­знав­ший бук­валь­но нече­ло­ве­че­ские ужа­сы. Он вы­шел из вой­ны озлоб­лен­ным – в первую оче­редь на сво­е­го, ев­рей­ско­го Бо­га. Для Яко­ва это лич­ная (это осо­бен­но важ­но) месть за всех ев­ре­ев, от­дан­ных на по­ги­бель их Бо­гом.

Еще один мо­мент. Ес­ли бы Ма­рия ро­ди­лась в 1950-м или 1960 го­ду, 20 лет ей бы­ло бы ли­бо в 1970-м, ли­бо в 1980-м. В этом слу­чае все про­ис­хо­ди­ло бы в со­вер­шен­но дру­гой кни­ге. Меж­ду со­вет­ским че­ло­ве­ком, ро­див­шим­ся в на­ча­ле вой­ны и 20 го­да­ми поз­же – про­пасть. И потом… В 1970–1980-е та­кой язык по мно­гим при­чи­нам уже был невоз­мо­жен, а в «За­мо­ро­ке» все за­ме­ша­но на язы­ке. Ес­ли я что-то бу­ду де­лать даль­ше, дей­ствие бу­дет про­ис­хо­дить еще рань­ше. Чем рань­ше – тем гу­ще язык! – У вас есть лю­би­мая эпо­ха? – Лю­би­мой эпо­хи нет – я рав­но нена­ви­жу все. Один ста­рый ак­тер шу­тил: «Те­но­ра хотят петь ба­сом». Вот и эпо­ха хо­чет стать эрой. А это все­гда му­чи­тель­но для че­ло­ве­ка. Он оказывается край­ним. Время (и эпо­ха, и эра) не за­ме­ча­ет от­дель­но­го че­ло­ве­ка. Время существует объ­ек­тив­но, оно рав­но­душ­но в прин­ци­пе. А че­ло­век хо­чет уста­но­вить с ним от­но­ше­ния, при­чем дру­же­ские, а то и лю­бов­ные. И что в ре­зуль­та­те? За­то важ­ное время для ме­ня – да, есть. Пред­во­ен­ное де­ся­ти­ле­тие. Здесь глав­ное: лю­ди, ко­то­рые жи­ли в 1930-х, не зна­ли, что бу­дет даль­ше, а я знаю. Это время, ко­гда оправ­дав­ше­е­ся пред­став­ле­ние лю­дей о бу­ду­щем бы­ло ну­ле­вым. И в этом тра­ге­дия. Лю­ди го­то­ви­лись к войне с уве­рен­но­стью по­бе­дить «ма­лой кро­вью, мо­гу­чим уда­ром» и т.д. Они пред­став­ле­ния не име­ли, ка­кая вой­на их ждет, что ждет лич­но их. Ме­ня очень тя­нет в то время. – О ва­шем ли­те­ра­тур­ном про­ис­хож­де­нии: кто или что на вас по­вли­я­ло? – Зо­щен­ко. При­чем не толь­ко Зо­щен­ко-пи­са­тель, но и Зо­щен­ко-лич­ность. У нас в Ли­те­ра­тур­ном ин­сти­ту­те пре­по­да­вал Юрий То­ма­шев­ский – за­ме­ча­тель­но тон­кий ис­сле­до­ва­тель Зо­щен­ко, он су­мел по­ка­зать глу­би­ны его пи­са­тель­ско­го да­ро­ва­ния, но при этом рассказал о нем как о че­ло­ве­ке нечто важ­ное для ме­ня. Зо­щен­ко во­е­вал в Первую ми­ро­вую, был отрав­лен га­зом, стра­дал тя­же­лей­ши­ми де­прес­си­я­ми, о борь­бе с ни­ми на­пи­сал по­весть «Пе­ред вос­хо­дом солн­ца». Это и сде­ла­ло Зо­щен­ко близ­ким мне че­ло­ве­ком. – Но эта по­весть – песнь тра­ди­ци­он­но­му пси­хо­ана­ли­зу… – Ес­ли не ска­зать – де­ше­во­му. Дело не в этой по­ве­сти. Что бы Зо­щен­ко ни го­во­рил о се­бе, он не из­ле­чил­ся. Вре­ме­на­ми ему ка­за­лось... Ду­маю, что Зо­щен­ко под­со­зна­тель­но стре­мил­ся пе­ре­во­пло­тить­ся в дру­гую лич­ность – про­ще, округ­лее, без уг­лов ума, без по­сто­ян­ных угроз за­стре­ва­ния в этих уг­лах. Воз­мож­но, по­гру­же­ние в дру­гую язы­ко­вую сти­хию ста­ло для Зо­щен­ко – ин­ту­и­тив­но – пер­вой по­пыт­кой оздо­ро­вить­ся. По­сред­ством язы­ка он пы­тал­ся влезть в шку­ру лю­дей с про­стой (внешне!) пси­хи­кой, что­бы стать че­ло­ве­ком без ре­флек­сий. – Но ведь не по­лу­чи­лось! – Ко­неч­но. Бо­лее то­го, этот язык за­вел его в та­кие «про­стые глу­би­ны ха­о­са»… И ста­ло по­нят­но дав­но по­ня­тое: ха­ос вез­де, дело в ко­ли­че­стве пла­стов. Зо­щен­ко по­пы­тал­ся и по­пла­тил­ся. Но по­пы­тал­ся. Как у Ки­зи. – А о тек­сто­вых вли­я­ни­ях на вас ска­зать мо­же­те? – Ка­те­го­ри­че­ски нет. По­нят­но, что вли­я­ние все­гда нели­ней­но и что я в сво­ей жиз­ни чи­та­ла мно­го. Но ска­зать, что та­кое-то про­из­ве­де­ние по­двиг­ло ме­ня на та­кое-то дей­ствие, я не мо­гу. Я дав­но уже не чи­таю ху­до­же­ствен­ную ли­те­ра­ту­ру, мне ее за­ме­ня­ют ме­му­а­ры и ис­то­ри­че­ские ис­сле­до­ва­ния. – Вы не обед­ня­е­те се­бя от­ка­зом от хо­ро­шей про­зы? – Я се­бя обе­ре­гаю. С неко­то­рых пор я не вы­дер­жи­ваю ма­лей­шей эмо­ци­о­наль­ной на­груз­ки. Хо­ро­шая ху­до­же­ствен­ная ли­те­ра­ту­ра – ко­лос­саль­ная на­груз­ка, я в нее про­ва­ли­ва­юсь и по­гру­жа­юсь, по­гру­жа­юсь… До бо­лез­нен­но­го ощу­ще­ния невоз­вра­та. На­зо­вем мое неже­ла­ние чи­тать про­зу бо­яз­нью имен­но это­го – невоз­вра­та. – Я как-то встре­тил че­ло­ве­ка, ко­то­рый не чи­тал «Ар­хи­пе­лаг ГУЛАГ»: он был уве­рен, что не вы­не­сет это­го. – А вот «Ар­хи­пе­лаг ГУЛАГ» – у ме­ня почти на­столь­ная кни­га. При­ду­ман­ное на ме­ня воз­дей­ству­ет эмо­ци­о­наль­но, а ис­то­ри­че­ская и ме­му­ар­ная ли­те­ра­ту­ра ме­ня при­под­ни­ма­ет, за­став­ля­ет ду­мать, со­по­став­лять. Да­вай­те бу­дем счи­тать, что это по­лез­ная для ме­ня ли­те­ра­тур­ная ди­е­та.

При этом, ра­зу­ме­ет­ся, есть кни­ги, ко­то­рые я пе­ре­чи­ты­ваю, и ча­сто. На­при­мер, «Пу­те­ше­ствие на край но­чи» Се­ли­на, это од­на из мо­их лю­би­мых. Се­лин мно­го раз ме­ня вы­тас­ки­вал... – Язык ва­шей ге­ро­и­ни срод­ни ла­ты­ни или древ­не­гре­че­ско­му – он мерт­вый. В него по­гру­жа­ешь­ся, как в ре­ку, он те­бя несет, но толь­ко ты вы­шел из по­то­ка, вос­про­из­ве­сти эту речь невоз­мож­но. Мож­но толь­ко за­учить неко­то­рые вы­ра­же­ния. – Так я са­ма далеко не все пом­ню из то­го, что ска­за­ла Ма­рия. Или Яков, или Фро­ся. «Ска­за­лось» – без­лич­ная фор­ма, вро­де про­зву­ча­ло без чье­го-то уча­стия. А их язык... Язы­ка, на ко­то­ром они го­во­рят, уже нет. В 1980-х ушло по­след­нее по­ко­ле­ние, для ко­то­ро­го та­кой язык был есте­ствен­ной сти­хи­ей. Даль­ше раз­ви­вал­ся интересный в ху­до­же­ствен­ном от­но­ше­нии язык, но он со­вер­шен­но дру­гой. Но на­до по­ни­мать, что их язык, каж­до­го в от­дель­но­сти, – это мои кон­струк­ции, мои об­ра­зы и про­чее. Го­то­во­го в це­лом виде ни­че­го нет. Ме­ло­дия, ин­то­на­ция – есть. Но это толь­ко ос­но­ва. – Та­ким об­ра­зом, мож­но пред­по­ло­жить, что ва­ша кни­га не ста­нет рас­хо­жей. – Тем луч­ше. – То есть вы се­бя ве­де­те как Плюш­кин от куль­ту­ры: бе­ре­же­те несу­ще­ству­ю­щий язык. – Да. Мы де­ла­ли это вме­сте с Ри­той, те­перь де­лаю я – за дво­их. Мы де­ла­ли тот язык не умер­шим. Мы вся­кий раз сво­ею во­лей от­ме­ня­ли его смерть. Так мы все­гда чувствовали.

А со­би­ра­ние язы­ко­вых пер­лов – част­ное про­яв­ле­ние сбе­ре­га­ния той ре­чи, ко­то­рая далеко за­во­дит. И неваж­но, на ка­ком язы­ке го­во­рят. Ва­жен прин­цип, кар­кас, ске­лет. Ман­дель­штам пи­сал, что « по­эта далеко за­во­дит речь ». Далеко за­во­дит речь и не по­эта. «Язык до Ки­е­ва до­ве­дет» – это не все­гда о том, о чем сра­зу по­ду­ма­лось.

В сло­ве «пер­лы» в та­ком кон­тек­сте нет ни­че­го уни­чи­жи­тель­но­го. Это и прав­да жем­чуг. Путь сло­ва от моз­га до язы­ка и даль­ше, даль­ше… Го­ти­ка… чи­стая го­ти­ка… Со­всем не­дав­ний при­мер. Я с ра­дост­ным ожи­да­ни­ем слу­шаю пря­мые эфи­ры. Но­во­стей и про­че­го не жду. А жду вос­хи­ти­тель­ных куль­би­тов, на ко­то­рые спо­со­бен че­ло­ве­че­ский мозг. Один очень гра­мот­ный и ум­ный ведущий про­из­нес: «Мо­жет быть, это бы­ло вто­рое дно со сто­ро­ны Виль­ню­са?» Ге­ни­аль­но! Он сов­ме­стил пя­тое с де­ся­тым, и ро­дил­ся ше­девр. Их про­из­вод­ство не за­кон­чит­ся ни­ко­гда, по­то­му что дело в мыш­ле­нии че­ло­ве­ка. Нуж­но толь­ко слы­шать. Потом – сле­до­вать ал­го­рит­му. Прав­да, сначала – уяс­нить до мель­чай­ших де­та­лей, как все устро­е­но. – А, так ска­зать, соб­ствен­ное про­из­вод­ство ме­та­фи­зи­че­ских смыс­лов у вас про­ис­хо­дит? – Рас­ска­жу ис­то­рию. В марте это­го го­да – до пре­зи­дент­ских вы­бо­ров – у ме­ня бы­ла по­езд­ка по весь­ма тре­вож­но­му по­во­ду. Рейс был утрен­ний, ночь я не спа­ла, хо­ро­ших мыс­лей бы­ло немно­го. Я се­ла в са­мо­лет с на­деж­дой хоть нена­дол­го за­снуть и за­быть обо всем. По­пы­та­лась как-то устро­ить­ся, то за­дре­мы­ваю, то про­сы­па­юсь – со­сто­я­ние ме­же­умоч­ное: по­ни­маю, что не сплю, но как бы и сплю. И вот в этом со­сто­я­нии пы­та­юсь ду­мать о чем-то вы­со­ком. Вдруг в го­ло­ве за­вра­ща­лась фра­за: «Жи­ви хоть ты­щу лет под­ряд». Что это? От­ку­да? Потом оза­ре­ние – это же Блок: « Ночь, ули­ца, фо­нарь, ап­те­ка »! Сле­ду­ю­щие строч­ки я не вспо­ми­наю, по­то­му что у ме­ня и без них все от­лич­но сло­жи­лось. Ду­маю: как это я не об­ра­ща­ла вни­ма­ния на та­кую глу­бо­кую строч­ку?! «Жи­ви хоть ты­щу лет под­ряд» – зна­чит, Блок до­пус­кал воз­мож­ность жиз­ни не под­ряд!!! При­чем это был уже не сон, по­то­му что я все от­лич­но пом­ню, да­же строч­ку за­пи­са­ла. Си­жу, про­дол­жаю раз­мыш­лять. Ко­гда я окон­ча­тель­но оч­ну­лась, воз­ник во­прос: а по­че­му же эта ты­ща не по­па­да­ет в риф­му? Есте­ствен­но, тут же ста­ло яс­но, что это ни­ка­кой не Блок. То­гда от­ку­да строч­ка, от­ку­да под­ряд – не под­ряд? На­ко­нец ме­ня осе­ня­ет: Пу­тин! Все эти бес­ко­неч­ные раз­го­во­ры: пре­зи­дент­ские сро­ки под­ряд, не под­ряд и т.д. и т.п. Вот жизнь по­э­ти­че­ско­го сло­ва, вот рождение ме­та­фи­зи­ки из по­ли­ти­че­ско­го со­ра! – Есть для вас хоть что-то пси­хо­те­ра­пев­ти­че­ское в про­цес­се пи­са­ния? – Пси­хо­те­ра­пия – это про­цесс. Дол­гий, по­дроб­ный, ре­гу­ляр­ный… Я, как боль­шин­ство лю­дей, лен­тяй­ка. Мне труд­но за­ста­вить се­бя сесть за ком­пью­тер, но ко­гда это уда­ет­ся сде­лать, воз­ни­ка­ет ощу­ще­ние, что ты про­сто за­пи­сы­ва­ешь то, что зна­ешь. Так и есть: ведь все пи­шет­ся в го­ло­ве заранее. Это ско­рее не пси­хо­те­ра­пия, а душ Шар­ко.

Ес­ли го­во­рить се­рьез­но, те­перь, по­сле ухо­да Ри­ты, пи­са­ние – мой лич­ный долг, я долж­на сест­ре. Воз­мож­но, те­перь это и пси­хо­те­ра­пия. Хо­те­лось бы на­де­ять­ся, что не толь­ко для ме­ня. – Как вы ду­ма­е­те, ли­те­ра­ту­ра спо­соб­на по­вли­ять на жизнь че­ло­ве­ка? – Ни­ка­ко­го вли­я­ния нет. – То есть к то­му, что вы та­кая, ка­кая есть, ли­те­ра­ту­ра не име­ет ни­ка­ко­го от­но­ше­ния? – Та­кой ме­ня сде­ла­ла не ли­те­ра­ту­ра. Я не знаю, кто, что, но не ли­те­ра­ту­ра. Ли­те­ра­ту­ра ни­ко­го не из ко­го не де­ла­ет. – Что же та­кое ли­те­ра­ту­ра? – Сон зо­ло­той. Ли­те­ра­ту­ра не вли­я­ет на время и на устои.

Хо­тя я точ­но знаю, ка­кая кни­га ме­ня и Ри­ту пе­ре­вер­ну­ла… Да, вы пра­вы: ли­те­ра­ту­ра вли­я­ет на лич­ность. Нам с Ри­той бы­ло лет по пят­на­дцать, на­ша по­дру­га Ма­ша Эстри­на, отец ко­то­рой был дис­си­дент­ству­ю­щим, как я сей­час по­ни­маю, книж­ни­ком, да­ла нам по­чи­тать со­вер­шен­но ле­галь­ную кни­гу – «Лю­ди, го­ды, жизнь» Ильи Эрен­бур­га. Из де­вя­ти­том­ни­ка, пря­мо ви­жу… Это был пе­ре­во­рот со­зна­ния! Мы чи­та­ли ее в Чер­ни­го­ве, в 1975 го­ду, ни о чем не имея да­же ма­лей­ше­го пред­став­ле­ния. Кни­га от­кры­ла дру­гую все­лен­ную, мы по­ня­ли, что хо­тим ту­да. Это ста­ло толч­ком к из­ме­не­нию жиз­ни.

Ри­су­нок Ни­ко­лая Эсти­са

По­эта далеко за­во­дит речь. Так ведь и не по­эта то­же.

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.