Ждун и Ле­нин: а при чем тут Гри­бо­едов?

В Москве от­кры­лись га­стро­ли ека­те­рин­бург­ско­го «Ко­ля­да-те­ат­ра»

Nezavisimaya Gazeta - - КУЛЬТУРА - Ели­за­ве­та Ав­до­ши­на

Ни­ко­лай Ко­ля­да, как все­гда, при­вез свой част­ный те­атр в сто­ли­цу с раз­ма­хом. Ес­ли уж ехать с Ура­ла, то по-круп­но­му: 47 спек­так­лей до кон­ца ян­ва­ря труп­па по­ка­жет на двух пло­щад­ках. В те­ат­раль­ном цен­тре «На Страст­ном» иг­ра­ют по­ста­нов­ки боль­шой фор­мы, пре­иму­ще­ствен­но по клас­си­ке. На ка­мер­ные, по со­вре­мен­ной дра­ма­тур­гии – нуж­но при­хо­дить в «Бул­га­ков­ский дом». Но энер­гия по­клон­ни­ков, ка­жет­ся, пе­ре­ме­сти­лась в Санкт-Пе­тер­бург. Ту­да те­атр от­пра­вит­ся по­сле Моск­вы и сыг­ра­ет еще 20 спек­так­лей. И вот где уже за­ра­нее обес­пе­че­ны ан­шла­ги – там би­ле­ты на га­стро­ли бы­ли про­да­ны за­дол­го, то­гда как на мос­ков­ские еще оста­ют­ся по­след­ние ме­ста. И это Ко­ля­ду очень рас­стра­и­ва­ет.

В день от­кры­тия сыграли пре­мье­ру се­зо­на – «Го­ре от ума». Гастроль­ную пуб­ли­ку, как опыт­ный ан­тре­пре­нер, Ко­ля­да все­гда предуве­дом­ля­ет, при­чем не бо­ит­ся от­тал­ки­ва­ю­щих сен­тен­ций. Дра­ма­тург при­знал­ся, что счи­та­ет гри­бо­едов­скую пье­су «са­мой скуч­ной», и все, что с ней рань­ше его свя­зы­ва­ло, – это за­зуб­рен­ный в шко­ле мо­но­лог Фа­му­со­ва «Пет­руш­ка, веч­но ты с об­нов­кой…». Но пе­ре­чи­тал и по­нял, что можно по­ста­вить «та­кое за­лих­ват- ское дей­ство, что не при­ве­ди Бог». По­ло­жим, в том же ста­ром «Гам­ле­те» или «Трам­вае «Же­ла­ние» «за­лих­ват­ства» у Ко­ля­ды бы­ло по­бо­ле, но и тут стиль бес­ша­баш­ной рас­пра­вы с мо­ну­мен­таль­ной клас­си­кой бе­рет свое, и в ко­неч­ном ито­ге режиссер и Рос­сии ста­вит ди­а­гноз, и ав­то­ра ри­ту­аль­но хо­ро­нит.

«Го­ре от ума», прав­да, в оче­ред­ной раз не про­хо­дит про­вер­ку на во­лю к жиз­ни. При всей ге­ни­аль­но­сти ли­те­ра­тур­но­го тек­ста сце­ни­че­ски пье­са се­го­дня ско­рее мерт­ва, чем жи­ва. Несмот­ря да­же на кон­вер­ти­ру­е­мый ме­ло­дра­ма­ти­че­ский лю­бов­ный тре­уголь­ник в цен­тре сю­же­та. Все ее пы­та­ют­ся рас­цве­тить, найти ана­ло­гии ис­то­ри­че­ским по­дроб­но­стям – и ма­ло­удач­но. За ис­то­рию Чац­ко­го (кто он та­кой те­перь?) недав­но, к при­ме­ру, бра­лись в Те­ат­ре на Ма­лой Брон­ной – и текст ожи­да­е­мо «разъ­ез­жал­ся» с кар­тин­кой. Взять хоть Фа­му­со­ва, пусть и в ко­ло­рит­ном ис­пол­не­нии Ми­ха­и­ла Го­ре­во­го, гру­бо­ва­то пред­став­лен­но­го ти­пич­ным пе­ре­жит­ком эпо­хи «ма­ли­но­вых пи­джа­ков»…

Мысль о том, как ин­тер­пре­ти­ро­вать се­го­дня ба­ри­на, при­во­дит Ко­ля­ду к его из­люб­лен­ным со­вет­ским об­ра­зам: ека­те­рин­бург­ский Фа­му­сов ( Алек­сандр Сы­со­ев) – са­мый обыч­ный ал­ко­го­лик с ком­му­наль­ной кух­ни. По­это­му бу­фет­чик Пет­руш­ка ( Алексей Ро­ма­нов) тас­ка­ет за ним са­мо­гон­ный ап­па­рат, что­бы чуть что сце­жи­вать за­вет­ные кап­ли в гра­не­ный ста­кан. Убеж­да­ет? Не очень. Хотя ма­га­зин­ная те­леж­ка, в ка­кой хо­зя­и­на дома пе­ре­во­зят вме­сто крес­ла, в ка­кой-то мо­мент ост­ро­ум­но от­ра­жа­ет всю аб­сурд­ную иерар­хию общества: Чац­кий ( Игорь Бар­карь), де­лясь сво­и­ми воль­но­дум­ства­ми, за­ле­за­ет под Фа­му­со­ва, на ниж­нюю плат­фор­му и, по­ка тот раз­гла­голь­ству­ет и по­уча­ет, по­щи­пы­ва­ет его сни­зу за на­си­жен­ный зад.

Есть хо­ро­шие ак­тер­ские ра­бо­ты – пре­иму­ще­ствен­но эпи­зо­ди­че­ские. Как ле­ту­чая роль пол­ков­ни­ка Ска­ло­зу­ба Ильи Бе­ло­ва, за­яд­ло­го зож­ни­ка, вы­бе­га­ю­ще­го то в ро­ман­ти­че­ских ро­зо­вых тре­ни­ках, то в об­тя­ги­ва­ю­щем ку­паль­ном три­ко. Зал ре­а­ги­ру­ет бур­но. Но кон­цеп­ту­аль­но убе­ди­тель­ным ста­но­вит­ся об­раз Мол­ча­ли­на ( Му­рад Ха­лим­бе­ков). Лез­гин­ка, ко­то­рую тан­цу­ет воз­люб­лен­ный Со­фьи ( Ва­си­ли­на Ма­ков­це­ва), его осо­бен­ная вкрад­чи­вость и зве­ри­ная на­стой­чи­вость, скры­ва­е­мое до по­ры до вре­ме­ни «двой­ное дно» ри­су­ют Моск­ву – всю Рос­сию, ко­то­рая, как из­вест­но, бли­же к Во­сто­ку, чем к За­па­ду, этим об­ман­чи­вым Во­сто­ком же­сто­ко по­ра­бо­щен­ной, от него за­ви­си­мой и ему по­кор­но от­да­ю­щей­ся. Ли­зань­ка ( Татьяна По­те­хи­на) в сцене раз­об­ла­че­ния Мол­ча­ли­на, то­же пе­ре­оде­тая на во­сточ­ный ма­нер, под­чи­ня­ет­ся – на язы­ке тан­ца – мол­ние­нос­но. Да и строч­ка «Ах! ес­ли рож­де­ны мы все пе­ре­ни­мать,/ Хоть у ки­тай­цев бы нам несколь­ко за­нять/ Пре­муд­ро­го у них незна­нья ино­зем­цев» как-то дву­смыс­лен­но по­ви­са­ет в воз­ду­хе.

Но глав­ное, что Ко­ля­да про­во­дит зри­те­ля за нос на­счет Чац­ко­го. Ес­ли сна­ча­ла тот ни ры­ба ни мя­со – из­ба­ло­ван­ный вы­пенд­реж­ник, по­мо­тав­ший­ся по Ев­ро­пе (его пер­вое по­яв­ле­ние в кро­ва­во-крас­ном ко­стю­ме то ли швей­ца­ра, то ли так­си­ста дей­стви­тель­но эф­фект­но), то к фи­на­лу Ко­ля­да слов­но опус­ка­ет от­вет на во­прос о про­ти­во­сто­я­нии Чац­ко­го с фа­му­сов­ским об­ще­ством. И воз­во­дит его фи­гу­ру в ме- та­фо­ри­че­ский об­раз Рос­сии, оди­но­кой, непо­ня­той, за­стряв­шей меж­ду мо­нар­хи­ей и то­та­ли­та­риз­мом. Сун­дук, на ко­то­рый Чац­кий ло­жит­ся в угне­тен­ном недо­уме­нии, рас­кру­чи­ва­ют слу­ги, с од­ной сто­ро­ны – в ко­стю­ме а-ля Бо­рис Го­ду­нов, с дру­гой – в об­ра­зе Ле­ни­на.

С по­яв­ле­ни­ем в труп­пе Павла Ры­ко­ва (ак­те­ру тре­бу­ет­ся толь­ко чер­ный ко­стюм-трой­ка, немно­го гри­ма – и аб­со­лют­ное порт­рет­ное сход­ство уже готово) Ко­ля­да ча­стень­ко стал при­бе­гать к это­му фо­ку­су, но – оправ­дан­но. Про­сто те­перь об­ра­ще­ния к во­ждю – его неис­ко­ре­ни­мо­му ду­ху, ви­та­ю­ще­му над ны­неш­ней Рос­си­ей, – как бы ма­те­ри­а­ли­зо- ва­лись. Ле­нин тут неожи­дан­но и как в цир­ке, с по­мо­щью ма­гии рук, под­ме­ня­ет в лар­це, под­би­том алым бар­ха­том, идо­ла, ко­то­ро­му ри­ту­аль­но по­кло­ня­ет­ся окру­же­ние Фа­му­со­ва – все эти Ре­пе­ти­ло­вы, За­го­рец­кие, Ту­го­ухов­ские. Под­ме­ня­ет огром­но­го се­ро­го Жду­на – сим­вол бес­смыс­лен­но­го ожи­да­ния пе­ре­мен, для Рос­сии – непре­рыв­но­го.

Ко­неч­но, жал­ко, что за­глав­ную роль Ко­ля­да от­дал не ко­ри­фею труп­пы Оле­гу Яго­ди­ну, ко­то­рый пе­ре­иг­рал, наверное, всех «лиш­них лю­дей» в его ин­тер­пре­та­ци­ях, и роль Чац­ко­го, веч­но юно­го маль­чи­ка, ме­ста­ми вы­па­да­ет, как и текст, а из-за то­го, что на­чи­на­ю­щий актер Бар­карь пла­сти­че­ски стре­мит­ся под­ра­жать Яго­ди­ну, то и ли­ша­ет­ся ин­ди­ви­ду­аль­но­сти. Но Ко­ля­де (тут его боль­шая за­слу­га в срав­не­нии с го­су­дар­ствен­ны­ми те­ат­ра­ми, где вче­раш­ние сту­ден­ты го­да­ми мо­гут ждать круп­ных ро­лей) важ­нее дру­гое. Чац­кий (он же Гри­бо­едов, которого му­ми­фи­ци­ру­ют в фи­на­ле вме­сте с Ле­ни­ным в его лар­це-мав­зо­лее) – фи­гу­ра, можно ска­зать, нере­а­ли­сти­че­ская. И строф о фран­цу­зи­ке из Бор­до, вло­жен­ных в его уста, ока­зы­ва­ет­ся до­ста­точ­но: «Чтоб ис­тре­бил Гос­подь <...> Чтоб ис­кру за­ро­нил он в ком-ни­будь с ду­шой/Кто мог бы сло­вом и при­ме­ром/Нас удер­жать, как креп­кою вож­жой,/От жал­кой тош­но­ты по сто­роне чу­жой».

Фо­то с сай­та www.kolyada-theatre.ru

Лю­бовь дав­но угас­ла, оста­лась как анек­дот из дет­ства.

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.