Груст­ная мор­щин­ка на чул­ке

Го­род­ские за­ри­сов­ки о свя­щен­ни­ке в ап­те­ке, пу­за­той по­ли­вал­ке и бе­лой ло­ша­ди

Nezavisimaya Gazeta - - ЖИЗНИ - C Ма­ри­ей Да­вы­до­вой Пой­ду и упьюсь

Че­реп со стра­за­ми

В трам­вай вплы­ва­ет об­ла­да­тель­ни­ца мо­гу­че­го, нео­гляд­но­го кор­пу­са – да­ма по­чтен­ных лет и мно­гих пе­ча­лей: боль­шой, уны­лый нос от­тя­ги­ва­ет круп­ную го­ло­ву кни­зу, на ли­це за­бо­ты дол­гих дней, скеп­ти­че­ская склад­ка у губ. На да­ме ко­кет­ли­вая вет­ров­ка с ка­пю­шо­ном, снаб­жен­ным ро­зо­ва­ты­ми за­ячьи­ми уша­ми. Уши груст­но об­рам­ля­ют но­са­тое ли­цо с во­ле­вым под­бо­род­ком, де­лая да­му по­хо­жей на по­жи­ло­го зай­ца из мульт­филь­ма « Пиф- паф, ойой-ой!».

Ста­рень­кая ма­ма и ее взрос­лая доч­ка едут, ве­ро­ят­но, из хра­ма: длин­ные юб­ки в пол, во­ло­сы убра­ны под бе­ле­сые пла­точ­ки. Дочь за­бот­ли­во под­дер­жи­ва­ет ро­ди­тель­ни­цу на кру­тых трам­вай­ных по­во­ро­тах. По­дер­ну­тая стар­че­ской па­ти­ной ма­ма в вет­хой бе­ло­снеж­ной блуз­ке. Мо­гу­чую доч­ки­ну грудь об­тя­ги­ва­ет фут­бол­ка с ре­ши­тель­ным вы­ре­зом, на фут­бол­ке вы­ра­зи­тель­ный принт: укра­шен­ный стра­за­ми ро­зо­вый че­реп ко­кет­ли­во ку­рит па­хи­тос­ку. Кре­стик на золотой це­поч­ке вы­ныр­нул на­ру­жу, уго­дил че­ре­пу в пра­вый глаз, да так там и за­мер.

Под­ми­ги­вая круг­лым гла­зом

В ап­те­ке у со­сед­не­го с на­шим окош­ка мо­гу­чий по­жи­лой ба­тюш­ка в ря­се уточ­ня­ет до­зи­ров­ку ле­кар­ства. Пе­тя, с круг­лы­ми от удив­ле­ния гла­за­ми:

– Ма­ма, смот­ри, свя­щен­ник! В ап­те­ке!

– Что же те­бя удив­ля­ет? Свя­щен­ни­ки не жи­вут вме­сте с на­ми на зем­ле, не бо­ле­ют и не хо­дят в ап­те­ки?

– Нет, ко­неч­но, я так не ду­маю. Про­сто в фор­ме не хо­дят. Сни­ма­ют фор­му и то­гда идут в ап­те­ку.

– На­до го­во­рить «об­ла­че­ние». У свя­щен­ни­ков об­ла­че­ние, фор­ма у во­ен­ных. Еще фор­ма у школь­ни­ков.

И неожи­дан­но для са­мой себя до­бав­ляю:

– Они то­же что-то вро­де во­ен­ных – се­бе не при­над­ле­жат.

Ба­тюш­ка обо­ра­чи­ва­ет­ся и под­ми­ги­ва­ет нам круг­лым, ве­се­лым гла­зом. Пе­тя окон­ча­тель­но сра­жен – свя­щен­ни­ки не толь­ко хо­дят в ап­те­ки, они еще и под­ми­ги­ва­ют.

Вто­рой этаж, книж­ный ма­га­зин.

– Доб­рый день! Та-ак, две кни­жеч­ки у вас. Кар­та со­ци­аль­ная, кар­та ски­доч­ная? – Со­ци­аль­ная. – Из­ви­ни­те, ро­ди­тель­ская со­ци­аль­ная у нас не дей­ству­ет.

–( Упав­шим го­ло­сом.) А ка­кая дей­ству­ет? – Пен­си­он­ная со­ци­аль­ная. (Зна­чит, вот как я вы­гля­жу?! Зна­чит, вот оно что! Зна­чит, все ду­ма­ют, буд­то я уже на пен­сии?! О, го­ре мое, го­ре-зло­сча­стье! День про­пал, ни­че­го не хо­чу, пой­ду, за­бьюсь ку­да-ни­будь в уголок, упьюсь жа­ло­стью к се­бе.) Пер­вый этаж. Ап­те­ка. – Здрав­ствуй­те, у вас есть тра­та­та­ли­зин?

– Здрав­ствуй­те, вам ка­кую фор­му? – А ка­кие бы­ва­ют фор­мы? – Про­сто тра­та­та­ли­зин и тра­та­та­ли­зин­пре­на­тал, для бе­ре­мен­ных.

– Нет, что вы, за­чем мне для бе­ре­мен­ных, дай­те обыч­ный.

– Жен­щи­на, от­ку­да я мо­гу знать, бе­ре­мен­ная вы или не бе­ре­мен­ная?! Пра­виль­но, ни­от­ку­да. С вас 300 руб­лей.

(Бе­ре­мен­ная – зна­чит, по­ка еще не по­хо­жа на пен­си­о­нер­ку, бе­ре­мен­ные пен­си­о­нер­ки ред­ки. Ура, зна­чит, мож­но по­ка не упи­вать­ся! Впро­чем, на­шла че­му ра­до­вать­ся – та­кая тол­стая, что уже при­ни­ма­ют за бе­ре­мен­ную. Нет, все же пой­ду. Пой­ду и упьюсь.)

Тя­же­ла ты, до­ля жен­ская...

Ве­сы – враг че­ло­ве­ка

Утром вста­ла на ве­сы, за­жму­ри­лась. От­кры­ла гла­за – вздох­ну­ла с об­лег­че­ни­ем: все ока­за­лось не так сквер­но, как ка­за­лось.

По это­му слу­чаю, про­хо­дя ми­мо кон­ди­тер­ской, на ра­до­стях ку­пи­ла ва­фель­ный торт.

По­шла по­том к док­то­ру и еще раз вздох­ну­ла с об­лег­че­ни­ем: док­тор ме­ня по­хва­лил, об­на­де­жил. А я то­гда, опять же на ра­до­стях, по­хва­ли­ла себя: усерд­но ле­чусь, оде­ва­юсь по по­го­де, ста­ра­юсь не про­сту­жать­ся, но­ги дер­жу в теп­ле и су­хо­сти. Ма­туш­ка моя го­во­ри­ла: – Ты да­же ес­ли ока­жешь­ся в за­суш­ли­вой пу­стыне и там бу­дет од­на-един­ствен­ная гряз­ная лу­жа, обя­за­тель­но в нее на­сту­пишь.

Вче­ра ведь не бы­ло до­ждя в Москве? Не бы­ло. И луж не бы­ло.

Хо­тя нет – од­на все-та­ки бы­ла и это бы­ла моя пер­со­наль­ная лу­жа. Мы встре­ти­лись, и я сра­зу же, как толь­ко об­тек­ла, по­шла об­рат­но в боль­нич­ный кор­пус, ку­пи­ла в ки­ос­ке нос­ки для оди­но­ких па­ци­ен­тов, ко­то­рых неко­му на­ве­стить, и пе­ре­оде­лась в су­хое. Иду, улы­ба­юсь. Хва­лю себя за на­ход­чи­вость. И едет та­кая пу­за­тая по­ли­вал­ка. По­ли­ва­ет все во­круг: и тро­туар, и мо­сто­вую. А ко­гда че­ло­век идет, то сра­зу пре­кра­ща­ет по­ли­вать. За ред­ким ис­клю­че­ни­ем. Уга­дай­те, ка­ким.

Стою я, зна­чит, в но­вых мок­рых нос­ках, ру­ки в бо­ки, ду­маю, еще немно­го по­сме­ять­ся или уже по­ра за­пла­кать, а во­ди­тель вы­ве­сил­ся по по­яс из сво­ей по­ли­вал­ки и оправ­ды­ва­ет­ся:

– Из­ви­ни, до­ро­гая, я те­бя не за­ме­тил.

Не за­ме­тил он ме­ня! Несмот­ря на мой до­воль­ный вид и но­вые нос­ки.

Вер­ну­лась, про­шла че­рез фойе, остав­ляя мок­рые сле­ды, к боль­нич­но­му ки­ос­ку. Охран­ник вы­шел из-за сво­ей кон­тор­ки и при­сталь­но мне вслед смот­рит. Пря­мо спи­ной чув­ствую, хо­чет за­дать ка­кой-то во­прос, но не мо­жет сфор­му­ли­ро­вать. Ку­пи­ла но­вые чер­ные муж­ские нос­ки (белые женские я при­об­ре­ла в преды­ду­щей се­рии, и они ока­за­лись по­след­ни­ми), пе­ре­оде­лась.

Иду и ру­гаю себя на чем свет сто­ит клу­шей и ку­ри­цей.

И ни­кто больше ме­ня за весь день не об­лил. И в лу­жу больше не на­сту­пи­ла. И торт я не съе­ла це­ли­ком на ра­до­стях, а от­нес­ла ба­буш­ке с де­душ­кой.

Тут в кон­це точ­но долж­на быть ка­кая-то мо­раль вро­де «по­мень­ше гор­дись со­бой, по­боль­ше гля­ди по сто­ро­нам».

И под но­ги то­же смот­ри – хо­тя бы бо­ко­вым зре­ни­ем.

P.S. Ве­сы во­об­ще враг че­ло­ве­ка, на­до их за­пре­тить!

Я тут не­дав­но в од­ной ап­те­ке ви­де­ла го­во­ря­щие ве­сы. Дя­день­ка в них опу­стил ка­кой-то же­тон, ве­сы дол­го что-то бор­мо­та­ли, а по­том как за­во­пят про неиде­аль­ное со­от­но­ше­ние ве­са и ро­ста.

И ти­ши­на. Все го­ло­вы по­вер­ну­ли и гля­дят мол­ча, как в филь­ме ужа­сов или в страш­ном сне, ко­гда бал ка­кой-ни­будь или вы­со­кое со­бра­ние, а ты вдруг вхо­дишь без пан­та­лон. И все го­ло­вы по­вер­ну­ли и смот­рят.

Си­ньо­ра с под­сол­ну­ха­ми

Ве­се­лая пе­ше­ход­ная мос­ков­ская ули­ца с мно­же­ством лет­них ка­фе: за цве­точ­ны­ми пе­ре­го­род­ка­ми си­дят пе­ред экра­на­ми нето- роп­ли­вые бо­лель­щи­ки, ми­мо спе­шит ис­том­лен­ное лет­ней жа­рой буд­нич­ное на­ро­до­на­се­ле­ние.

Впе­ре­ди небод­ро дви­жет­ся к мет­ро ми­ни­а­тюр­ная мо­ло­дая жен­щи­на с бу­ке­том под­сол­ну­хов и скри­пич­ным фу­тля­ром за спи­ной: слиш­ком тем­ные для пре­крас­но­го лет­не­го дня чул­ки на щи­ко­лот­ке сте­ка­ют в груст­ные склад­ки (фран­цу­зы го­во­рят, луч­ше три мор­щин­ки на ли­це, чем од­на на чул­ке). Раз­но­цвет­ные гор­тен­зии, раз­ве­се­лые бо­лель­щи­ки – ми­мо, ми­мо, двум ми­рам ни­как не пе­ре­сечь­ся: тут ши­пу­чие пу­зырь­ки в круг­лой пив­ной круж­ке в ви­де мя­ча, там де­ти про­го­ло­да­лись в да­ле­ком спаль­ном рай­оне, ждут, ко­гда с ра­бо­ты явит­ся хруп­кая жен­щи­на со скри­пич­ным фу­тля­ром.

Смуг­лый, куд­ря­вый че­ло­век что-то кри­чит ма­лень­кой жен­щине вслед, рас­пи­сан­ный си­не­ва­ты­ми та­ту­и­ров­ка­ми смуг­лый лы­сый че­ло­век тут же пе­ре­во­дит на ло­ма­ный рус­ский:

– Си­ньо­ра с под­сол­ну­ха­ми! Да-да! Вы-вы! Вы очень кра­си­вая! Кра­си­вей вас мой друг ни­ко­го тут не встре­тил!

Под­сол­ну­хи под­ни­ма­ют го­ло­вы. Груст­ная мор­щин­ка на чул­ке пре­об­ра­зу­ет­ся в эле­гант­ную дра­пи­ров­ку. Спин­ка под скрип­кой вы­прям­ля­ет­ся и при­об­ре­та­ет упру­гость – два раз­ных мира встре­ти­лись – пусть да­же на ми­нут­ку.

Ку­да бе­жит бе­лая ло­шадь?

Что-то на­дви­га­ет­ся: на небе го­то­вит­ся пе­ре­во­рот – тем­ное об­ла­ко хо­чет за­хва­тить и уни­что­жить си­ние про­га­ли­ны. Душ­но. Те­ло здесь: вот оно – ша­га­ет в ма­га­зин. Мозг где-то там: тре­бу­ет кис­ло­ро­да. Нет кис­ло­ро­да. Мыс­ли, как сон­ные ры­бы, пла­ва­ют в про­стор­ной че­реп­ной ко­роб­ке.

У ма­га­зи­на при­вя­за­ны чер­ная со­бач­ка и бе­лая ло­шадь. Со­бач­ка ду­шой и те­лом ждет. Ло­шадь, ка­жет­ся, ни­че­го не ждет: ле­ни­во жу­ет чах­лый цве­ток из бе­тон­ной тум­бы. Про­хо­жу ми­мо, иду в мо­лоч­ный от­дел. На пол­пу­ти ло­шадь как по­сто­рон­ний в го­ро­де объ­ект до­сти­га­ет моз­га и на­чи­на­ет ве­сти под­рыв­ную ра­бо­ту: а бы­ла ли во­об­ще ло­шадь на сон­ной ули­це по­чти в са­мом цен­тре Моск­вы? А вдруг это гал­лю­ци­на­ция на поч­ве жа­ры? А не по­ра ли мне к спе­ци­а­ли­сту уз­ко­го про­фи­ля?

Кла­ду тво­ро­жок на ме­сто. Вы­гля­ды­ваю из ма­га­зи­на: ло­ша­ди нет, со­ба­ка на ме­сте. Цве­ток то­же на ме­сте. Вон оно как.

В за­ме­ша­тель­стве воз­вра­ща­юсь за тво­рож­ком. В за­ме­ша­тель­стве вы­хо­жу из ма­га­зи­на. Пе­ре­хо­жу до­ро­гу – ка­кое об­лег­че­ние: вон она, бе­лая ло­шадь, че­реш­ню покупает.

То есть не ло­шадь покупает че­реш­ню: хо­зяй­ка ло­ша­ди сто­ит у ларь­ка и покупает че­реш­ню. А ло­шадь смир­но сто­ит ря­дом и пах­нет ло­ша­дью. При­ви­де­ния не пах­нут. Ло­шадь не по­хо­жа на при­ви­де­ние. Из ларь­ка вы­со­вы­ва­ет­ся ру­ка в перст­нях и про­тя­ги­ва­ет ло­ша­ди мор­ков­ку. Ло­шадь де­ли­кат­но жу­ет по­да­рок. При­ви­де­ния не лю­бят мор­ков­ки. Они лю­бят, что­бы бы­ло тем­но и сы­ро.

На небе тем­ная ту­ча окон­ча­тель­но по­бе­ди­ла си­ние лос­ку­ты, рас­пух­ла и раз­ра­зи­лась гром­ки­ми ру­га­тель­ства­ми.

– Сей­час бу­дет дождь, – го­во­рит хо­зяй­ка ло­ша­ди.

Мы с ло­ша­дью киваем го­ло­ва­ми. Ту­ча пух­нет и гром­ко вор­чит. Дождь. Я бе­гу к подъ­ез­ду. А ку­да бе­жит бе­лая ло­шадь? Где она укры­ва­ет­ся от до­ждя?

Ма­рия Ан­дре­ев­на Да­вы­до­ва – ре­дак­тор, куль­ту­ро­лог.

Поль Го­ген. Ры­же­во­ло­сая жен­щи­на и под­сол­ну­хи. 1890. Ин­сти­тут ис­кусств Чи­ка­го, США

Си­ньо­ра с под­сол­ну­ха­ми, вы пре­крас­ны!

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.