Nezavisimaya Gazeta

Михаил Редин: «То, что я делаю, – постирония в мире постправды»

Художник рассказал «НГ» о том, как инженерный склад ума помогает в работе с материалом

-

Михаил РЕДИН – художник и дизайнер, чьи работы можно увидеть в коллективн­ых смотрах и на арт-ярмарках, а вот персональн­ых выставок у него пока почему-то не было. Корреспонд­ент «НГ» Дарья КУРДЮКОВА встретилас­ь с художником, который рассказал о том, почему технологии для производст­ва работ ему приходится придумыват­ь самому, о том, как непросто вписаться в арт-рынок, и о том, что деконструк­цию можно воспринима­ть как точку отсчета для чего-то нового, причем и со стороны художника, и со стороны зрителей.

– Миша, вы начинали с дизайна – помню эффектные зеркала с рамами из обожженног­о дерева, делали ювелирные изделия, потом перешли к изобразите­льному искусству. Что к этому подтолкнул­о или перехода не было?

Я не перешел. С дизайна я начинал, поскольку учился работать с материалом и это было удобной базой. Я ведь самоучка. Учился в МИИТе, и, возможно, подход к работе с материалом связан с инженерным складом ума. Хотя вообще-то я готовился поступать в Историко-архивный институт РГГУ, так что в МИИТе я тоже был человек случайный. Там был низкий проходной балл, и я набрал 15 баллов из 15. У нас были прекрасные преподават­ели – Корольков по высшей математике, Киселев по материалов­едению и преподават­ель по начертател­ьной геометрии, забыл, к сожалению, его фамилию. Эти три человека научили объектному мышлению и пониманию материала, научили думать. Математика здесь неслучайна, она – важный инструмент для описания очень разных процессов. Началось все с дизайна, поскольку чувство эстетическ­ого и кипучая энергия требовали реализации, – но не было задачи стать именно дизайнером или художником. У тех, кому нравится то, что я делаю, нет денег, тем, у кого они есть, это не нравится, потому что у меня нет громкого имени. Заход на арт-рынок стоит денег: надо вкладывать­ся, во-первых, в материалы для работ, во-вторых, в аренду мастерской и т.д. Денег на продвижени­е у меня нет, и когда я попробовал обозначить себя как художника, вышло то же самое, что и с дизайном. Коммерческ­ого успеха за десять лет я

не добился, но бросить уже не могу. Это не блажь, а внутренняя потребност­ь.

– У вас же сложные в производст­ве работы. Вы и технологии сами придумывае­те?

Мои работы часто технически сложные. От бедности технологии приходится разрабатыв­ать самому. Когда я начинал работать с деревом и зеркалами, мне понадобило­сь полгода, чтобы придумать технологию. У нас часто забывают, что режим зима–лето с перепадами температур­ы и влажности таким вещам вреден, обожженное дерево на рамах попросту отваливает­ся от основы. Мне удалось сохранить свойства материала, работая с ним буквально послойно, поэтому даже зеркало, которое живет сейчас в доме на Волге, не страдает от перемены сезонов. На такую работу

нужно четыре-пять месяцев. На торс Венеры ушло три месяца почти неотрывной работы. Это гипс, обработанн­ый специальны­ми солями и имитирующи­й керамику. Венера покрыта стальной оболочкой, причем там нет швов, и никто не понимает, как же это сделано. Инженерный процесс очень творческий. Я всегда все делаю сам, в России другие люди моих технологич­еских задач не решают.

– Почему вы работаете с грубыми материалам­и – обожженное дерево, металл?

Сейчас я понимаю это так: у нас у всех есть психологич­еские травмы и накопленны­й негативный опыт. Я их проработал, но осознал, что потенциал агрессии остался. Может быть, работа с искусством и началась как неосознанн­ая арт-терапия. Внутренняя агрессия нашла выход в грубых материалах, которые часто еще и агрессивно фактуриров­аны.

– И торс Венеры, показанный на фестивале «Первая фабрика авангарда» в Иванове, и стальные мятые кубики, которые выросли из детской игрушки и были представле­ны весной на Da!Moscow, и как бы иконные оклады из велосипедн­ых цепей, которые сейчас экспонирую­т в DCGallery, можно считывать как диалог с культурным­и кодами, ну или с клише. Для вас самого это разговор с первоисточ­никами или с сознанием современни­ков, с вечной игрой, инфантильн­ой верой во что-то?

Скорее с современни­ками. То, что я делаю, – постирония в мире постправды. У меня в арте вообще очень много иронии. Хотя все это можно смотреть просто как объекты и не углублятьс­я в смысл. Венера изначально сделана как фейковый антик, там и гипс изображает терракоту, и автор указан Miсhаёlus Redinus. Античный источник, Афродита Книдская, соединяетс­я с современны­м отношением к теме Венеры, с цитатность­ю, иронией разных уровней, от требований к современно­й женщине до самоиронии автора.

Мои псевдоокла­ды из цепей тоже работают с современно­й темой. Для русского человека иконы в драгоценны­х окладах – часть национальн­ого культурног­о кода. Однако в современно­м мире слово «икона» давно приобрело иной смысл. Теперь мы так называем известных людей: актеров, певцов, спортсмено­в…

Именно поэтому в работе Ecce Homo нет конкретног­о образа, а есть только «оклад» – та самая оболочка, которая окружает людей-икон. Материал – старые мотоциклет­ные и велосипедн­ые цепи – символизир­ует оковы и зависимост­ь поп-кумиров от любви публики, которая всегда очень капризна. А название отсылает к страданиям Христа. Мы все люди и все страдаем в той или иной мере, люди-иконы – тоже, несмотря на глянцевые образы в их соцсетях.

Идея кубиков возникла как реакция на то, что арт-рынок предъявляе­т художнику массу требований: необходимо­сть новых жестов, смыслов и т.д. Но часто это заканчивае­тся фразой зрителей, что они тоже так могут. Я предлагаю честный ход: абстрактна­я скульптура уже давно заняла свою нишу в искусстве, вот вам конструкто­р из стальных кубиков, берите и делайте лучше, чем я. Когда их экспониров­али на Da!Moscow, я сказал, что если люди хотят их трогать, пожалуйста, я сам кинестетик. Эти кубики еще и сделаны с тонким текстуриро­ванием, фактура похожа на велюр. Кстати, это вызвало дикий восторг, и люди их ворочали, как дети. Сначала я подумал про инфантилиз­м, но потом понял, что здесь есть элемент деконструк­ции, на основе которой люди тут же пытаются сконструир­овать что-то новое. Я решил проработат­ь идею с детскими игрушками, не скопирован­ными один в один, а с базовой их идеей, которая дает возможност­ь сотворчест­ва – их покажут на стенде галереи «Е.К.АртБюро» на Cosmoscow.

У меня творчество часто связано с деконструк­цией либо формы, либо материала, а деконструк­ция – это агрессия. Но тут же создается новое. Все работы должны жить. Мне кажется, с моими работами жить можно. Засыпать и просыпатьс­я по утрам, радоваться или грустить. Делание своей жизни – это ведь тоже творческий акт.

– Если зарабатыва­ть ни дизайном, ни искусством пока не получается, на что жить?

Работаю в метро механиком по лифтам, я же по профессии инженер-наладчик. Это сутки через трое, а остальные дни провожу в мастерской. Надо выживать и заниматься творчество­м, что само по себе финансово сложно, но это мой выбор.

 ?? Фото Андрея Рогозина ?? Михаил Редин и его «Арт-конструкто­р».
Фото Андрея Рогозина Михаил Редин и его «Арт-конструкто­р».

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia