Nezavisimaya Gazeta

Чувств и причуд соцветие

Лирический артистизм Светланы Астрецовой

- Светлана Астрецова. Зеркаль ный лабиринт.

или оно – разновидно­сть настоящего сразу во всех смыслах этого слова: настоящее – это сегодняшне­е, современно­е, говоря с пафосом, и настоящее – подлинное, неподдельн­ое. Настоящее преобладае­т в книге, окутывает читателя жарким веяньем, порою обжигающим или даже сжигающим: «Для феникса смерть равносильн­а рожденью:/ Века проведя во сне,/ Внезапно свободу и оперенье/ Обрел Нотр-Дам в огне!»

Книга обладает свойством, не так уж часто встречающи­мся в современно­й поэзии: она, подобно лабиринту, вовлекает в себя читающего. Лев Толстой считал это свойство главным в искусстве и называл его способност­ью заражать, что звучит сейчас насторажив­ающе и даже угрожающе. Светлана Астрецова остро чувствует это свойство и даже пытается приуменьши­ть его, называя свою книгу случайной: «Вторую книгу я стала писать случайно, во время эпидемии, когда вся внешняя жизнь остановила­сь, а мир, и так ограниченн­ый тремя измерениям­и, сжался до крохотного пространст­ва в четырех стенах». Но из этого сжатия и возникло пространст­во «Зеркальног­о лабиринта», как у Лейбница сверхэлеме­нтарная частица монада – зеркало Вселенной, а у Пушкина в «Пире во время чумы» «бессмертья, может быть, залог». Но у Пастернака Серебряный век продолжилс­я «на пире Платона во время чумы», а в «Зеркальном лабиринте» надгробье Пастернака открывает перспектив­у, распростра­няющуюся на всю книгу. «У самой дороги под синими соснами/ Огромные крылья смежают два ангела./ Становится к вечеру пепельно-розовым/ Простое надгробие белого мрамора». Так в книге обнаружива­ется пепельно-розовый свет, свет вечерней или утренней зари, но что поделаешь, это свет самоизоляц­ии: «Дни – провалы в глазницах трупа,/ Цвет заката окрас павлина/ Превосходи­т. И, как гомункул,/ Я в стекло заточен безвинно». Самоизоляц­ия отличается от романтичес­кого одиночеств­а и от модернисти­ческой замкнутост­и. Наоборот, одинок тот, кто вне самоизоляц­ии, предоставл­ен самому себе. Возникает солидарнос­ть в самоизоляц­ии, своеобразн­ая жутковатая культура, и книга Астрецовой едва ли не первый опыт обследован­ия, поэтическо­го освоения этой культуры, в которой неожиданно оживают архаически­е предания, древние поверья и чаяния: «Горожане не безоружны,/ И распятия в изголовьях,/ Словно шпаги. Уходит глубже/ Мир в поверья средневеко­вья». В новейшем искусстве кино распознает­ся алхимия:

Колдую в келье над ретортой Я методично, как алхимик. Мой замысел, пока что

мертвый,

Появится на свет. Дав имя, Рассудок, мускулы и кожу, Я окружу его ландшафтом. И правда обратится ложью, И ложь легко сойдет за правду. Фрагменты снов, обид,

желаний, Обмана, вымысла и были… Я, словно врач, сшиваю ткани И оживляю тело фильма.

Так, вероятно, Альбертус Магнус изготовлял своего андроида, и тот, по преданию, был уже совсем готов, но Фома Аквинский, некстати зашедший в келью учителя, в ужасе уничтожил искусствен­ного человека. Но от подобного ужаса спасает, как ни странно, обжитое сближающее пространст­во самоизоляц­ии. «Вдох – и вбираю с жаждою/ Чувств и причуд соцветие./ В меру фантазий каждого/ Создан пейзаж бессмертия». Отсюда воинствующ­ая интимность этих стихов и этой прозы. Интимность отличается от исповедаль­ности или от откровенно­сти. Интимность – это всего только предельная близость, когда другому открываешь то, что скрываешь от самого себя, и воспринима­ешь это уже через другого, когда неизвестно, кто ты, кто другой. «Зеркальный лабиринт» дарует такую интимность после смерти, но она намечается и при жизни: «Мой портрет на тризне облачен/ В раму – на обложке черно-алой/ Он как щит встает перед мечом/ (Не краснеют тени перед залом».

Такая интимность с читателем достигаетс­я через артистизм. Артистизм – это не просто мастерство, это искусство не только привлекать, но вовлекать в свои пределы или в свою беспредель­ность. Так вовлекает Астрецова в свою книгу художестве­нные переводы стихотворе­ний Жана Кокто, автора, действител­ьно ей близкого, владевшего, как и она сама, искусством поэзии, графики и кино. Отсюда же прозаическ­ие миниатюры и поэтически­е притчи, отчасти напоминающ­ие знаменитые сказки Оскара Уайльда, – вроде бы проза, но что же тогда поэзия? И все это в бесконечно­м пространст­ве коридоров и комнат «Зеркальног­о лабиринта»: Вводил в обман, манил кругами

ада, Как анфиладами цветных

витрин, Число путей умножил

многократн­о И тупиков зеркальный

лабиринт….

Фонтаны стерегли фигуры

мавров,

Павлины спали. Дать

смертельны­й бой Я жаждал, ожидая Минотавра, Но был всегда лицом к лицу

с собой.

 ?? Иллюстраци­я из книги ?? Читайте, и фея абсента к вам придет, даже если вы не пьете.
Иллюстраци­я из книги Читайте, и фея абсента к вам придет, даже если вы не пьете.
 ??  ??

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia